Антагонистка. Акт I

      Оставшееся до субботы время прошло в делах. В режиме чудовищного дедлайна я носилась по лицею как бешеная тарашка, стараясь ничего не упустить из виду. Сценарий для Самоделкиной, ясное дело, нужно было написать «еще вчера», и хоть на моей памяти в лицее вообще никогда ничего не делалось в спокойной и размеренной обстановке, однако ж в этот раз завуч явно решила оттоптаться на мне по полной. Так сказать, возместить моральный ущерб за потраченные силы.       Мацкевич согласилась на мое предложение о литературном номере со скрипом и только после того, как я заверила ее, что прошу не для себя, а ради поддержания боевого духа и мотивации у вновь собранного творческого коллектива. О том, кому именно выпадет честь прочитать строки какого-нибудь там классика со сцены, я благоразумно умолчала.       Потом улаживала дела с Зацепиной и ансамблем народных танцев. Машка с неохотой призналась, что решила вернуться в строй, дабы поддержать Егора и Яну. Едва совладав с лицом, я осыпала ее восторженными комплиментами, поблагодарила за неравнодушие к судьбам слабых мира сего и ушла в очень смешанных чувствах. С одной стороны, судя по тому, как сильно девица удивлялась чрезмерной раздражительности рыжего, о нюансах нашей с ним беседы он не рассказал. Умничка мальчик. Однако новость о том, что Яна тоже решила блеснуть талантами, а не просто пришла на собрание за компанию, подтвердила мои худшие опасения.       К сожалению, придумать достойных аргументов для Самоделкиной, почему мы охотно принимаем в актив всякий сброд, а конкретно эту напомаженную лахудру брать не должны, у меня не получилось. Как и было велено на собрании, Яна в кратчайшие сроки доложилась завучу о номере, который собиралась исполнить на предстоящем мероприятии, и получила одобрение.       Обычная песня про школьные годы – ничего из ряда вон. Против настолько неприкрытой посредственности у меня козырей не было. Оставалось только надеяться, что поет Любавина плохо, а пока… Пока нужно было одолеть более страшного монстра.       << Привет, Егор! Это Настя Шилова. Ты уже определился со своим номером ко Дню учителя?       И хотя я прекрасно знала, что, в отличие от Любавиной, Антипенко на выступление так никакого номера и не заявил – и это было вполне ожидаемо, – я все равно ужасно нервничала и оттягивала момент переговоров как могла: пришла домой, переоделась, сходила попить водички, умыла лицо, сделала бутерброд и съела его, посмотрела в окно, подумала и решила заварить чаю, принесла его в комнату, внимательно изучила флуд в классном чате телеги…       И вот теперь рыжий прочитал мое сообщение, однако вот отвечать не торопился. При всем при этом сидел онлайн, значит чат не сворачивал. Просто пялился на мое сообщение?       В животе неприятно защекотало.       >> Нет.       Что ж… Сдержанно. Информативно. Лаконично. Даже точку в конце поставил. Тверд и уверен в себе! Блядь… С чего ж начать-то?       << У тебя хорошая память?       >> Даже не сомневайся, Шилова.       Очень смешно, ага.       << В общем, есть вариант получить халявную оценку по литературе за выступление. Мацкевич обещала. Тебе первому предлагаю. Так сказать, в качестве шага к примирению.       Отправила и затаила дыхание.       История повторилась. Прочитал, остался онлайн, но хранил молчание.       – Давай, дорогой, не упрямься. Смотри, какая я милашка, ну?       >> Мне ничего от тебя не надо.       Вот говнюк!       Повторно извиняться смысла не было – это выглядело бы как мольба пойти навстречу, выставило бы меня заинтересованным лицом и позволило Антипенко выделываться и дальше.       Начать расхваливать свое несомненно заманчивое предложение тоже показалось бессмысленным. Не законченный же он дурак, чтобы не понимать выгоду! Да и мама говорила, что навязчивой в подобных вопросах быть нельзя.       << Как знаешь. Отдам кому-нибудь еще. Или сама прочту. Халява от Мацкевич, в конце концов, на дороге не валяется.       << И еще: я сегодня сажусь писать сценарий. С тебя до полуночи название и текст выступления. Завтра первая репетиция.       Я молилась всем богам, чтобы Антипенко заглотил наживку. Чтобы сам додумал последствия, если вдруг замыслит саботировать мое распоряжение. А еще пошел по пути наименьшего сопротивления и согласился на предложенный вариант вместо того, чтобы угрохать полночи на самостоятельный поиск выхода из ситуации.       Опасалась я лишь того, что он выберет какую-нибудь туфту в интернете и скажет, что это и есть его номер. Тогда придется подключать Самоделкину, чтобы авторитетно забраковать вариант. А это лишнее время и силы.       Решив, что будь как будет, я подложила себе под спину несколько подушек и открыла ноутбук, чтобы в срочном порядке выдать бесспорный шедевр.       Сценарий должен был получиться не вычурным, интеллигентным, остроумным, сбалансированным во всех отношениях. Мне не хотелось ставить Илью в неловкую ситуацию, заставляя произносить высокопарные стихи или тупые шутки, тем более что, как я недавно узнала от Самоделкиной, на празднике обещал присутствовать его отец. В том числе и по этой причине я несколько раз шлепала себя по рукам, чтобы не вписать во взаимодействие двух ведущих завуалированный флирт: неприкрыто вешаться парню на шею всегда казалось мне вопиющей пошлостью. Да и потом, разве рыцарь не должен отследить за собой желание заполучить конкретную девушку сам?       Исходя из данной логики я придумала номер и для себя. Нашла смешную детскую песню про перемену, буфетчицу тетю Лену и дележку апельсина некими Ивановым и Смирновой, которые в итоге разрешили все свои конфликты и обещали жить в любви и согласии до скончания времен.       Петь там не требовалось вовсе – только разложить зарифмованную музыкальную сценку на два голоса забавных карапузов. Не проблема, хотя над костюмом заморочиться все же придется.       Признаться, я как от сердца отрывала возможность блеснуть своими вокальными данными и уделать Любавину, какую бы Адель она там из себя ни корчила. Но детская песня позволяла предстать перед Ильей в безобидном, забавном, самоироничном свете. Ну как с такой не подружиться, а?       >> Ладно, чего там у тебя?       Сообщение от Антипенко выпрыгнуло в правом нижнем углу монитора, как черт из табакерки. Часы показывали половину первого ночи.       Я не сдержала самодовольной, но очень усталой улыбки и молча скинула рыжему давно заготовленный файл с рассказом Фазиля Искандера «Тринадцатый подвиг Геракла».       Через пару минут Антипенко написал снова:       >> Вы там с Мацкевич совсем с ума сошли??? 10 страниц прозы!!!       << Сократи под себя. Делов-то.       >> Блядь…😣       >> Наизусть надо?       << Близко к тексту. Прочитай внимательно, там типа смешно.       >> Читаю…       Десять страниц он осилил минут за тридцать.       >> Чуть не обсикался от смеха.       И я была с ним согласна. Чувство юмора российских классиков мне тоже казалось странным. А если совсем честно – не помню, чтобы вообще хоть раз от души посмеялась над чем-то.       << Не ко мне претензия.       >> Да я понял.       >> До репетиции выучить не успею даже если сокращу.       Я отправила ему стикер с забавным гусем, пожимающим плечами, дескать, ничего не знаю, не мое дело. И хоть Антипенко на это ожидаемо ничего не ответил, лед однозначно тронулся.       К сожалению, от усталости и ощущения жидкой каши в голове я даже порадоваться этому толком не смогла. А еще через час скинула рожденный в муках сценарий Самоделкиной в личку, чтобы та ознакомилась с ним за завтраком и была готова к редактуре и бурному обсуждению.       Спала я в ту ночь словно в темную яму провалилась. Без сновидений.       А со следующего дня пошли репетиции. Несмотря на количество новых участников, ребята достаточно быстро освоились и уже к концу первой встречи бродили по актовому залу как у себя дома.       Я в двух словах объяснила азы: чем кулисы отличаются от занавеса, что такое «задник», как обращаться с микрофонной стойкой, с самими радиомикрофонами, где они включаются и выключаются, что базу для них нельзя трогать под страхом расстрела, что по боковым лестницам со сцены выступающие никогда не ходят – для этого есть специальный выход за кулисами, ведущий в коридор. Последнее оказалось для новоприбывших новостью – они никогда не замечали невзрачную, вечно запертую дверь в самом конце коридора, в котором не было больше ничего, кроме выхода на лестничный пролет.       Позже к моей импровизированной экскурсии присоединился Хохлов и, подобно Моисею, поведал неофитам о скрижальных заповедях: «не наступи на кабель лежащий», «не тронь провод висящий», «не нажми кнопки неизвестной», «не переступи черты незримой меж колонками великими, что по обе стороны сцены расставлены, ибо микрофон зафонит и всем страшная мука сделается» и все в таком духе. В священный храм свой, конечно же, никого не пригласил и, забрав Огаркова, исчез с радаров.       Илья, как и ожидалось, на первую репетицию не пришел. И это обстоятельство печалило, кажется, не только меня одну.       Любавину с ее заезженным хитом про школу я поставила в середину концерта, так что первые полтора часа репетиции рыжуха сидела с чрезвычайно кислой физиономией где-то на задних рядах. Она изредка вставляла короткие реплики в воркование Антипенко и Зацепиной, но в целом выглядела отчужденной. Ободрилась только в тот момент, когда я без всякого выражения объявила ее номер.       К глубочайшему моему сожалению, пела Любавина хорошо. Слух и голос у нее явно были на месте. Даже Алиска с Евой, которые все это время развлекали меня, потешаясь над удрученным настроением рыжей и сочиняя забавные сценки, в которых она обломается еще сильнее, не смогли не признать очевидного.       – И все равно она тебе не конкурент, Насть, – подлизалась ко мне Ева, когда Яна с гордостью и под восторженную похвалу Самоделкиной спускалась со сцены. – Она вторую октаву вообще не берет. Два раза мимо фа ебнула.       – У нее меццо-сопрано, – поддакнула Алиска, – а песня под лирическое написана. Вообще мозгов нет, раз в не свой репертуар лезет. Тебе бы больше пошло.       – Зря ты не поешь в этот раз, – вздохнула Ева, соглашаясь с подругой. – Уделала бы ее на раз-два.       Неприкрытая лесть их хоть и была приятна, но именно в этот момент я всерьез задумалась, а не совершила ли ошибку, решив отсрочить демонстрацию всего своего великолепия перед Ильей на потом.       – Ваша очередь выступать, – сообщила я, так ничего и не ответив.       Девчонки молча поднялись со своих мест и ушли на сцену.       – …с монологом Фазиля Искандера, – объявила я еще через добрых полчаса, – «Тринадцатый подвиг Геракла» выступит Егор Антипенко. Встречайте.       – Я не выучил, – донеслось с другого конца зала.       То выражение лица, с каким повернулась в сторону рыжего встрепенувшаяся Самоделкина, не сулило ничего хорошего. Я затаила дыхание.       – В смысле, не выучил? – переспросила завуч, опасно сощурившись.       – Не успел, – лениво отмахнулся Антипенко.       – И когда, позволь узнать, ты планируешь начать учить? На генеральной?       Тот фыркнул:       – Ну не, пораньше. – И пожал плечами так легко, будто все, что здесь происходило не имело к нему никакого отношения. Он веселился. Веселился и паясничал, изображая законченного раздолбая и нашу с Самоделкиной величайшую ошибку.       – Смешно тебе? – прошипела завуч, моментально закипев от такого хамства. А у меня душа в пятки ушла.       Только не ссорьтесь! Нет!       Я встретилась с Зацепиной умоляющим взглядом и та, поняв меня, незамедлительно ткнула Антипенко в плечо:       – Ай! Чего дерешься? – делано надулся тот. – Да выучу я. Все в ажуре будет. Доверьтесь мне.       – Ты пока еще ничего не сделал, чтобы заслужить доверие, – съязвила Самоделкина, а я увидела, как кривится лицо Антипенко в ядовитой усмешке:       – Разве? А что ж вы тогда меня так отчаянно зазывали принять участие? Даже Шилову натравили.       Мое сердце зашлось в первобытном страхе. Вот он, тот самый момент, которого я так опасалась. О боже, ни слова больше!       – Натравила?       – А как это еще назвать?       Только не подбирай слова! Умоляю! Заткнись нахер! Нет-нет-нет! Не хватало еще, чтобы рыжий начал разбрасываться понятиями типа «шантаж», «манипуляция», «сговор», «угрозы» или чем-то подобным! Это же разоблачит меня в один момент… Прилюдно! И все все узнают. Нужно было срочно прекращать этот беспредел!       – Егор! – крикнула я в панике. – Угомонись! Марина Александровна, оставьте его! Все он выучит. Там и правда много текста.       Меня трясло. Пожалуйста, пожалуйста, прекратите пререкаться!       Понятия не имея, как еще быстро и радикально сменить тему, я принялась зачитывать следующую подводку. Мой голос предательски дрожал.       От зашкаливающих переживаний я совершенно потерялась в пространстве и времени, поэтому искренне удивилась, обнаружив в конце текста подводки свое собственное имя. И хоть изначально выступать я не собиралась, надеясь воспользоваться кредитом доверия, который зарабатывала годами, обстоятельства требовали планы пересмотреть.       Нужно было отвлечь конфликтующих, переключить внимание всей аудитории на что-то другое, потенциально смешное и расслабляющее.       На то, что оборвет возможно зародившиеся цепочки подозрений.       Внезапный впрыск адреналина в кровь мне в этом помог. Я вышла на сцену, заряженная энергией по верхнюю рисочку.       – Маэстро, музыку! – крикнула я, обращаясь к темному окошку радиорубки в верху противоположной от сцены стены.       Хохлов, слава богу, сработал как всегда быстро. Зазвучала незатейливая аранжировка, больше похожая на фоновую мелодию в детском мультике.       Мое выступление прошло как в бреду. Я нервничала настолько, что не отдавала себе отчета в кривляниях и отыгрыше. Действовала по наитию. Образы парочки ссорящихся карапузов, которые к концу сценки оставляли послевкусие зарождающейся дружбы или первой любви, я продумывала заранее. Но все пошло не по плану. Будто из подсознания возникли абсолютно другие типажи. Смирнова оказалась вредной гордячкой и шепелявила. А Иванов получился хмурым и толстым заучкой, который то и дело поправлял на переносице воображаемые очки. Они спорили и вредничали, кидали косые взгляды и подмечали за неприятелем недостатки. Видели друг друга без прикрас и были готовы к худшему. Оттого первый же искренний и бескорыстный поступок смог перевернуть их отношения с ног на голову.       А потом все закончилось.      

«Апельсин нам, тетя Лена,

Самый крупный на двоих!»

Да, большая перемена

В отношениях у них…

      В конце я топнула ногой, будто точку поставила в своем маленьком спектакле, и, тяжело дыша, на чистых рефлексах поклонилась в пояс.       Неожиданно раздались аплодисменты. Я подняла глаза на зрительный зал: народ улыбался, Зацепина умилялась, Антипенко даже ржал, Алиска с Евой хлопали и тихонько подвизгивали, заражая остальных стадным желанием последовать их примеру.       Но самое главное, что Самоделкина была полностью удовлетворена и больше, кажется, о Егоре даже не вспоминала.       С чувством невыразимого облегчения я широко улыбнулась и, довольная собой, направилась к лестнице. А спускаясь, случайно встретилась взглядом с Любавиной. Та подпирала плечом стену и смотрела на меня исподлобья.       «Чуешь, чем пахнет, дрянь?»       Тем же вечером я отправила утвержденный сценарий Илье, сопроводив свое сообщение четкими инструкциями, поправки какого рода я хочу от него видеть. И несмотря на то, что репетиция закончилась только в восьмом часу вечера и я страшно устала, все равно ожидала получить от него в ответ хоть что-нибудь, за что смогла бы зацепиться и развить диалог. Однако заветные две галки о прочтении загорелись лишь в десятом часу, а еще через пару минут Илья поставил сухой лайк и вышел из сети.       Почему-то в этот момент перед моими глазами снова встал образ Яны Любавиной, смотрящей на меня с превосходством.       – Пошла нахуй, – плюнула я, гоня ее прочь. – Это еще ничего не значит.       На репетициях мне пришлось присутствовать каждый день. Боясь, что Самоделкина и Антипенко снова схлестнутся в яростном противостоянии, я под любым предлогом держала их друг от друга подальше. А еще вполглаза подглядывала за Зацепиной, Ушаковой и Любавиной.       Первых двух я, впрочем, почти не видела – обе они с ансамблем обитали в классе ритмики. Когда-то там, говорят, занимались гимнастикой с малявками, но после разделения школы на начальную и среднюю, опустевший класс облюбовали танцоры. В первую очередь из-за того, что одна стенка его была сплошь зеркальной, как в фитнес-клубе.       Любавина все таким же мрачным беспризорником кочевала оттуда в актовый зал и обратно. Антипенко, изредка мелькавший где-то на горизонте, как мне казалось, тоже курсировал по этому маршруту, и я почти окончательно успокоилась. Однако третий день репетиций принес мне новости.       Самоделкина отправила меня в радиорубку и попросила передать Хохлову флэшку с какими-то файлами к празднику. И когда я открыла железную дверь и зашла в темную задымленную каморку, то обнаружила там аж семь человек.       Хохлов, Огарков, Антипенко, внезапно Давыдкин и трое парней, лица которых мне были смутно знакомы.       – Эм… – замерла я на пороге, когда все взгляды обернулись ко мне. А потом брякнула первое, что пришло в голову: – Вечер в хату.       Кто-то неприятно хмыкнул. Антипенко же, очевидно, поймав заданную волну, достал какую-то тряпку из-за спины и с гаденьким выражением лица швырнул ее мне под ноги. Догадаться о его намерениях было несложно. Как бы странно это ни звучало, но я прекрасно знала этикет заселения в тюремную камеру – сказывались годы дружбы с Лизкой и ее семьей, особенно Артемом. Семейство потомственных блюстителей закона не оставили мне ни единого шанса сохранить святую наивность в вопросах, которыми я не интересовалась даже отдаленно.       – Это типа полотенце на минималках? – фыркнула я и смело перешагнула через чумазый кусок ткани.       Парни заржали, а я направилась прямиком к Владу, восседавшему на затертом офисном кресле перед огромным звуковым пультом.       Я всей кожей ощущала на себе любопытные взгляды, но старалась их игнорировать и держать спину ровно.       – На, это от Самоделкиной, – сообщила я как можно прохладнее, чтобы никому из собравшихся не пришло в голову счесть меня перепуганной дурочкой, случайно забредшей на чужую территорию, и начать издеваться.       Я протянула Хохлову флэшку и смотрела исключительно в монитор, чтобы не дай бог не пересечься взглядами с кем-то из веселящихся парней, которые вдруг начали наперебой припоминать общеизвестный тюремный фольклор.       Тем временем Хохлов проверил флэшку на вирусы и, удовлетворившись, открыл папку.       – Вот эти два, – я нагнулась над пультом и протянула руку, чтобы указать на нужные файлы.       Сзади кашлянули.       – Макс, слюни подбери, – хохотнул Антипенко, а меня аж всю передернуло от страха и отвращения.       Поспешно разогнувшись, я совершенно механическим, бездумным движением огладила себя по бедрам, словно хотела удостовериться, что моя юбка-карандаш на месте и нигде не задралась. И лишь по коллективному хохоту поняла, что этим самым и выдала собственную нервозность с потрохами.       Уроды долбаные.       Видеоролики, которые Самоделкина отправила Владу, чтобы тот пустил их на проектор во время концерта, копировались как назло долго. И, случайно встретившись взглядом с, судя по всему, тем самым Максом, я ощутила, как во рту у меня пересохло.       Кажется, он был из «а»-класса. Ничего примечательного, парень как парень: коротко стриженный блондин, довольно крепкий, с тонкими-претонкими губами и носом с горбинкой. Но взгляд… Клянусь, смотрел он на меня прямо сейчас так, будто воображал голой.       Я почувствовала позыв тошноты и поспешно отвернулась, принявшись разглядывать каждый предмет вокруг с таким вниманием, будто видела его впервые.       Радиорубка представляла собой небольшое помещение, семьдесят процентов которого было в три этажа забито аппаратурой и освещением, которые обычно выносились для уличных мероприятий. Вдоль стены, у окна в актовый зал, стояли четыре парты, одну из которых полностью занимал новенький спонсорский пульт с бессчетным числом вертушков. На его поверхности не наблюдалось ни одной пылинки, но я готова была поклясться, что под светом ультрафиолетовой лампы непременно обнаружила бы пару десятков следов от Хохловских поцелуев.       На парте слева стоял рабочий ноутбук и пульт от освещения в зале: так называемых «париков» на фермах под потолком, «моргалок» и «стробов». Последние запускались только на школьных дискотеках. Допотопная «пушка» в форточке включалась отдельно.       В самом углу стоял микрофон от общешкольного громкоговорителя с проводами, уходящими в неизвестном направлении.       На остальных столах было с горкой навалено каких-то удлинителей, кабелей, сменных аккумуляторов, сломанных микрофонов, всевозможных лампочек, инструментов и прочей неизвестной мне ерунды.       Все поросло пылью и было густо присыпано сигаретным пеплом. В целом, радиорубка производила впечатление то ли классического мужицкого гаража, то ли постапокалиптического центра управления запуском ракет. Обычно таким, как я, чистеньким девочкам в псевдолабутенах, вход сюда был заказан, но за годы, проведенные в безудержной самодеятельности, это место стало мне почти родным. Я принимала все и ничем не брезговала. А не будь здесь толпы чужих людей, то и вовсе развалилась бы в пыльном кресле советских времен и чувствовала бы себя как дома.       Щелчок зажигалки привлек мое внимание.       Огарков сидел на табуретке, уперев локти в колени, и что-то сосредоточенно разглядывал в телефоне. В зубах его была зажата только что подожженная сигарета.       – Ну как дела, Влад, у твоего новобранца? – не удержалась я от возможности спустить накопившееся раздражение на того, кого не жалко. А заодно и прояснить давно интересующий момент.       – Нормально, – ответил тот, не поворачиваясь.       Огарков тоже реагировать не стал.       – Это ты его позвал или он сам напросился? – Я не сводила с одноклассника внимательного взгляда в надежде распознать в нем признаки нервозности или чего-то вроде того. Вдруг в угол загнала? Вдруг соврал?       – Я его позвал, – уверенно ответил Хохлов.       – Зачем?       – Умный же.       Я гаденько хмыкнула:       – Умный и технически подкованный гуманитарий с двойкой по математике. Да такого только в музее выставлять. Правда, Огарков?       Тот поднял на меня смеющийся взгляд:       – Нет, Шилова. – Сигарета в его рту колыхнулась. – Музей – это место, в котором хранятся предметы искусства и культуры. А ты свою недошутку сформулировала с явным намеком на мою фриковатость. Поэтому уместнее было бы использовать слово «паноптикум». Ты ведь знаешь, что оно означает? – И издевательски выгнул бровь.       А мне в этот момент как никогда захотелось плюнуть в его уродливое прыщавое лицо. Потому что значения конкретно этого слова я не знала.       Парни, с интересом слушавшие наш разговор, мерзко рассмеялись.       – Откройте форточку, а то у вас тут душно, – поспешно огрызнулась я, но совет мой потонул в шуме всеобщего веселья.       Еще более глупо я себя почувствовать просто не могла, поэтому, когда Хохлов наконец-то выдернул флэшку из ноута и вернул ее мне, вылетела из радиорубки с позором, красная как рак и злая как собака.       – Заходи еще! – крикнул Макс за секунду до того, как я хлопнула железной дверью и услышала еще одну волну смеха.       Огарков! Грязный, вонючий выродок! Ты еще у меня попляшешь! Не на ту нарвался!       В крайне растрепанных чувствах я пришла к Алиске и Еве, которые тоже в этот день остались на репетицию своего номера. Завидев мое состояние, они попытались выспросить причины, однако я скорее бы удавилась, чем призналась в проигрыше такому скользкому, такому мелочному утырку, как Огарков. Тем более Алиске.       Поэтому, найдя компромисс между гордостью и жгучим желанием выговориться, я как всегда соврала. Упомянула лишь имя виновника. Но и этого оказалось достаточно, чтобы запустить со стороны подруг поток нескончаемой желчи.       – Объедков. Так его называли, – сообщила Алиска, пересказывая какую-то древнюю историю. А я вдруг вспомнила, что уже слышала от нее это прозвище во время стычки в классном чате после переклички.       Тогда я еще подумала, мол, ничего себе, у нее и Евы тоже есть причины Огаркова недолюбливать, как прикольно. Но чтобы выяснить подробности, случай так и не представился.       Что ж, очевидно, время пришло.       Перебивая друг друга от энтузиазма, девчонки поведали мне, что Огарков, бывший ученик «г»-класса и выходец из той маргинальной школы, которую некогда расформировали, был лохом и нищебродом. Если верить его бывшим одноклассникам, шпыняли его еще с начальной школы за то, что одевался он в секонд-хенде, – откуда пошло второе прозвище, Обносков, – и постоянно ходил голодный. Ему портили вещи, резали рюкзак и даже плевали в волосы, на что пацан только молча утирался и больше ничего не предпринимал. Даже взрослым не жаловался.       Со временем буллить придурка народу надоело и, придя в лицей, он вполне мог зажить нормально, однако в седьмом классе снова дал маху.       Как-то Алиска с Евой опоздали на обед, так как задержались на очередной репетиции. А когда пришли в столовую, где должны были остаться их порции, то увидели, что их жрет какой-то левый чувак. Разумеется, подняли вой. И, конечно же, на вой этот сбежалась куча народу, в том числе «гэшки», которые с вновь вспыхнувшим энтузиазмом зачморили пацана до основания. А потом продолжили подкидывать ему в тарелку собственные объедки еще с полгода.       Пока Алиска с Евой рассказывали о том случае, у меня, кажется, даже получилось его припомнить, но очень смутно: сама я в заварушке участия не принимала, а дела подруг или каких-то там левых лохов меня не волновали даже издалека. Однако история вышла отличной, и я от души позлорадствовала, чувствуя, как настроение мое несказанно улучшилось.       В радиорубку я, однако, старалась больше не заходить, опасаясь повторения неприятной ситуации. Только молча наблюдала за внезапным сплочением той странной, разношерстной компании.       Теперь во время учебного дня Огарков отсутствовал почти на каждой перемене, что, с одной стороны, радовало – мы с Лизкой снова чувствовали себя свободно касательно сплетен и перемывания костей; но с другой стороны все ­­это наводило на смутные подозрения.       Я была уверена, что Огарков там отирается неспроста и совершенно не из-за интереса к аппаратуре он примкнул к РаМЭО, но раскрыть его истинные замыслы мне, конечно же, пока было не дано. Я надеялась, что дело было не во мне и, хоть придурок нисколько не скрывал своего неприятия, конкретно против меня он все же ничего не замышлял.       Может быть, дело было в Антипенко? Совершенно очевидно, рыжий быстро бы этому лоху морду начистил, если бы узнал, кто именно слил мне его грязный секретик. Так что тот теперь просто боится и держит врага поближе, чтобы оперативно среагировать. Я бы так и поступила…       Лизка объясняла образовавшееся братство простым шалопайством, удачно обретенным местом для курилки, в которую точно не зайдут учителя и не разгонят злостных нарушителей дисциплины. На первый взгляд ее версия выглядела логичной, но уж слишком банальной, как по мне.       – Ты превращаешься в параноика, – отмахивалась от меня подруга в очередной раз.       И, может быть, она была права. Раскинутая мной паутина интриг уже заставляла меня вздрагивать при каждом необъяснимом движении какой-либо из ниточек. А дергались они в последнее время слишком часто и как будто бы беспричинно, сами собой – так что я все больше и больше начинала чувствовать себя безучастным наблюдателем. Заложником ситуации. Ведь чем больше проходило дней, чем больше люди, сплоченные одним делом, общались между собой, тем очевиднее становилось, что сюжет теперь уже нашей общей истории двигался и за кадром – неумолимо, независимо от меня и в непредсказуемом направлении. Это, пожалуй, раздражало больше всего, потому что вынуждало меня постоянно прислушиваться к шепоткам, держать руку на пульсе, оперативно и остро реагируя на любые, даже самые незначительные перемены ветра.       Паранойя ли это была? Я и сама не знала. Но каждое последующее событие лишь усугубляло мои и без того тревожные подозрения.       На большой перемене в четверг весь наш класс сидел на своих местах: народ усиленно заучивал конспекты в преддверии большой контрольной по Первой мировой войне. В случае плохих оценок училка обещала запереть нас в кабинете истории, заткнуть щели в дверях и окнах, а потом «потравить хлором к чертям собачьим». Шутку про химическое оружие все оценили, но на всякий случай решили поднапрячься.       Я как раз перечитывала материалы о программе «Прогрессивного блока», когда услышала протяжное:       – Кирю-ю-ха, братиш!       Лизка крупно дернулась. Я обернулась на звук и увидела завалившихся как к себе домой Антипенко, Макса и еще одного парня из их класса.       – Салют, – отозвался Огарков, откладывая тетрадь, и потянулся к рюкзаку.       – Привет, Настя, – обратился ко мне Егор, а Макс озорно подмигнул. – Как жизнь молодая?       – Вашими молитвами, – отозвалась я бесцветно, наблюдая, как Огарков по очереди выкладывает на парту три мелко исписанных листа формата А4.       – Так, – заговорил он, выпрямившись, – это тебе… Максу… А вот это Зауру.       И раздал каждому по странице – или что это такое было.       – Вот спасибо, – улыбался Макс, пробегая глазами по содержимому своего листа. – Не понятно только нихрена. У тебя принтера, что ли, дома нет?       – Разберешься, – отрезал Огарков. – Деньги на карту по номеру телефона.       Еще пару минут парни стояли, копаясь каждый в своем смартфоне. Потом мобильник Огаркова трижды пиликнул.       – Все ок, – кивнул он и погасил экран. – Приятно иметь с вами дело.       – Ой, а нам-то как приятно!       – Обращайтесь.       – Курить пойдешь? – уточнил Макс.       – Не, контрольная сейчас.       Вся троица по очереди пожала Огаркову руку и покинула кабинет.       – Это что сейчас было? – охренела я настолько, что не смогла сдержаться.       – Ты о чем? – невинно улыбнулся парень, переводя взгляд с моего лица на точно такое же изумленное Лизкино.       – Вот об этом! – я махнула рукой в сторону выхода.       – Ах об э-э-этом, – идиотничал Огарков. – Небольшой калым.       – Что ты для них делаешь? – спросила Лизка шепотом, будто слово «калым» резко выбросило нас на противозаконную стезю.       – Сочинения пишу.       – Всем троим?       – Ну да.       – На одну и ту же тему? – удивилась я. – Они же все учатся у Мацкевич. Включая тебя. Не боишься, что запалит?       Огарков посмотрел на меня с выражением скепсиса на лице:       – А ты сомневаешься, что у меня хватит мозгов написать несколько разных сочинений?       Мне нечего было ответить. Лично я бы так не смогла. Положа руку на сердце, я и себе-то, одно-единственное, писала со скрипом. Но от этого умника и правда можно было ожидать чего угодно.       – К тому же, – продолжал он, – все они просят разный уровень. Антипенко достаточно «тройки». Зауру нужна только «пять». Это сильно облегчает задачу.       – И сколько ты с них берешь? – задала резонный вопрос Лизка.       – По-разному. Опять же в зависимости от нужной оценки. На «тройку» пишу за две тысячи, на «четверку» – за две с половиной, на «пятерку» – за три.       – Хера расценочки.       Огарков пожал плечами.       – Ты на ракету, что ли, копишь? – не удержалась я.       – Именно, – подтвердил тот добродушно. – Чтоб свалить с этой гребаной планеты.       Я вдруг вспомнила рассказ про Огаркова и чужие объедки и внутренне согласилась: да, таким лохам, наверное, и правда очень хочется сбежать от общества как можно скорее и дальше.       – Нет, серьезно, чего как дорого? – еще раз уточнила я.       – Монополия. Рынок без конкуренции развязывает мне руки. А что, Шилова, тоже хочешь обратиться за услугой?       Я гордо фыркнула:       – Вот еще. Сама справлюсь. Тем более при таком ценнике. – А потом, подумав, спросила: – Неужели совесть не гложет людей обирать?       Он засмеялся:       – Кого обирать? Мажорчиков? Ни капли не гложет.       Ну конечно. Как еще ему нас тут всех воспринимать? Богатенькие детишки с серебряной ложкой во рту, которые живут на планете только для того, чтобы всякие мошенники их стригли, будто овец. Берет и бессовестно наживается на нашей лени и привычке решать вопросы деньгами. Долбаная обиженка.       Мои размышления прервала Лизка:       – А ты можешь… так скажем, поделиться клиентурой?       Огарков, успевший уже снова сунуть нос в конспекты, поднял на нее непонимающий взгляд:       – В смысле?       Лизка немного покраснела:       – Ну, скажешь им, например, в следующий раз, что не успеваешь и предложишь другую кандидатуру.       Я, кажется, начала догадываться, к чему та клонит.       Огарков внимательно поизучал ее с полминуты и заговорил снова:       – Уж не на себя ли с Антипенко ты намекаешь?       Лизка совсем стушевалась, но кивнула.       Тот еще немного пожевал губы в задумчивости и отрицательно мотнул головой:       – Не вижу выгоды для себя. Сплошные убытки. А терять деньги в приступах альтруизма я как-то не привык. Извини.       Я была крайне недовольна его решением. Для Лизки это и правда была бы отличная возможность подступиться к Антипенко. Тем более, что в последнее время я так и не смогла принести ей ни одной утешительной новости в ходе наблюдения за Егором и Машей на репетициях. Занималась исключительно своими делами и своей личной жизнью, хотя обещала помочь. Может, попробовать все же дожать Огаркова, а не сворачивать разговор вот так?       – Что ты хочешь взамен? – уточнила я, снова обращая внимание парня на себя.       Тот развел руками:       – Компенсации, конечно же. Желательно в денежном эквиваленте.       – Погоди-погоди-погоди, – опешила я в очередной раз за последние несколько минут, – хочешь сказать, что она будет писать сочинения Егору, да еще и платить тебе?       Огарков хохотнул:       – Звучит тупо, и правда. Но да, это то, что я хочу сказать. Тем более что предложить Лиза, как мы выяснили в прошлый раз, ничего другого не может. – А потом хитро сверкнул глазами: – Разве что ты, Шилова, хочешь расплатиться за нее.       Я на миг даже дар речи потеряла:       – Ты совсем, что ли, берега попутал, еврей сраный?       Тот было открыл рот, чтобы что-то ответить, но Лизка поспешила вернуть разговор в мирное русло:       – Я согласна на твое предложение. Буду брать с него деньги и отдавать тебе. В принципе, справедливо.       Справедливостью здесь, признаться, и не пахло. И я была практически уверена в том, что смогла бы выторговать с этого наглого хлыща условия поприятнее, однако то, что дело не дойдет до драки, гарантировать не могла. Так что отговаривать Лизку не стала: если ее и так все устраивает, то чего мне напрягаться?       – Вот и прекрасно! – расплылся в довольной улыбке Огарков и протянул Лизе руку для символического закрепления сделки. Та уже было протянула ладонь в ответ, но парень внезапно осекся и поднял указательный палец: – Минуточку. Сперва пообещай мне, что не будешь демпинговать цены и не попытаешься переманить моих клиентов.       – Обещаю, – кивнула Лиза, и они пожали друг другу руки.       Наблюдая за тем, как подруга втягивается в возмутительную в своей очевидности кабалу, я давилась ядом. Меня буквально распирало от желания ляпнуть что-нибудь, дабы продемонстрировать Огаркову всю степень своего отвращения.       – А клиенты, между прочим, у проституток бывают, – фыркнула я, придравшись к неаккуратной формулировке Огаркова.       Тот цыкнул и мотнул головой, ухмыляясь:       – Тебе видней.       Что? Это я-то?! Ах ты мразь!       Злость наполнила меня стремительно, до самых кромок, угрожая взорваться и сжечь уроду лицо своим адским пламенем.       – Какое же ты говно, – зашипела я, выпуская пар аккуратно, чтоб не лопнуть.       – Ну вот опять! – хлопнул себя по коленям Огарков. – Вот чего ты опять дуешься на меня? Ты же первая меня задела! Заметь, я вообще к тебе не лезу! Ну, один раз подъебал про злодейку, но на этом все! Остальные ссоры инициировала ты. Неужели до сих пор не отследила паттерн? Каждый божий раз ты лезешь со своими тупыми подколами, ожидаемо получаешь по носу, проигрываешь и злишься. Ну? Насколько недалекой надо быть, чтобы не уловить очевидного? Ты никогда не победишь меня в словесной дуэли. Уж кому-кому, а тебе я точно не по зубам. – Он отдышался пару мгновений, а потом будто плюнул: – Отступись от меня, Шилова.       – Считаешь себя самым умным?! – ощетинилась Лизка.       – Блядь, да! Так и есть!       И сквозь душное марево злости я тем не менее отчетливо различила искренность в глазах Огаркова. Он в самом деле считал себя самым умным и хитрым здесь. Своим заявлением он как будто бросал мне вызов – я это ясно чувствовала во всем том неозвученном, что парень предпочел оставить при себе, но без всякого стыда выражал во взгляде и мимике – буквально всем собой.       «Что тебе нужно? – так и крутилось у меня на языке, пока наш зрительный контакт не прервался. – Зачем ты влез в актив? Что тебе здесь надо? Ты врешь мне. Ты врешь всем, Огарков».       Но парень лишь вопросительно выгнул бровь, а потом снова уткнулся в тетрадь. А на следующей перемене снова ушел в радиорубку к пацанам, оставив меня с ощущением, что место мое – на обочине.       От этого чувства я не могла избавиться до самого вечера, снова и снова пересматривая киноленту воспоминаний: кто кому что сказал, куда пошел, что сделал. Чем это может в итоге обернуться лично для меня?       Слава богу, аттракцион паранойи прервали. Причем тот человек, ради которого я вообще в этот лунапарк заявилась и повключала все карусели разом.       >> Илья Казанцев: Готово.       Я так и замерла с вафлей в зубах, во все глаза таращась на пришедшее сообщение. Сделав перерыв между домашкой по математике, русским и загонами, я сходила за чаем, а вернулась и увидела вспыхнувший экран телефона.       Следом пришло еще одно сообщение – пять файлов.       >> Извини, что долго. Только сейчас руки дошли.       Оставив на стол и кружку с чаем, и надкусанную вафлю, я бросилась на кровать и уткнулась в подушку, чтобы заглушить визги счастья. Прижимала мобильник к груди, в которой яростно колотилось сердце. Однако переполняющие эмоции не позволили мне лежать слишком долго – щенячий восторг буквально распирал меня изнутри, требовал немедленного выхода. Поэтому я спрыгнула с кровати и навернула несколько кругов по комнате, покрывая дисплей телефона поцелуями.       Ответ набирала дрожащими пальцами. То и дело промахивалась мимо нужных кнопок, стирала, писала заново, снова ошибалась – хотя составила-то по итогу всего четыре слова.       << Все нормально. Как тебе?       И развернула присланные фотографии.       Почерк у Ильи был шикарным, как и весь он в целом. Предельно разборчивый, ровный, немного заостренный, с небольшим наклоном вправо. Списывать у такого, наверное, одно удовольствие.       >> Ты сама это писала?       Илья странно ушел от ответа на мой вопрос. Почему?       << Да. А что?)       Тот стал что-то долго печатать, и я вернулась к фотографиям с нехорошим предчувствием.       Изменений было не так много. На каждый странице их набиралось от силы штук по пять. Что могло означать только две вещи: либо наша речь похожа как пара двойняшек, либо Казанцев подошел к вопросу безответственно. В оба варианта верилось слабо.       >> Обещаешь не обижаться?)       Дурное предчувствие усилилось, даже несмотря на улыбочку в конце сообщения. Ведь я тоже зачастую улыбалась человеку перед тем, как раскритиковать его в пух и прах.       << Я… постараюсь.       >> Ну, я тогда оговорюсь, что это все лишь мое непрофессиональное мнение. Надеюсь, так тебе полегче будет)       >> В общем… я все понимаю, это не сценарий для стэндап-концерта, а всего лишь школьная самодеятельность, но мне показалось, что каким-то нафталином от него несет, что ли. Знаешь, как старые «Голубые огоньки» по телеку. Ведущие пытаются сделать вид, что у них там живое общение, а по факту постоянно заглядывают в сценарий. Я вот, честно, никогда не понимал, для кого это вообще делается и зачем притворяться, что оно по-настоящему. Убого смотрится и картонно.       Вот это нихуя себе заявы. Нафталином, значит, от моего сценария несет? Да я всю душу в него вложила, эй!       >> Огоньки! Огоньки смотрятся убого, я хотел сказать. Твой сценарий не настолько плох 🙂 Просто я пока читал и воображал, что буду это озвучивать – с этим вот показным воодушевлением и восторгом, – мне пару раз захотелось в окно выйти. Честно.       Во мне все опустилось.       От обиды сперва очень сильно захотелось послать Илью ко всем чертям с его «непрофессиональным» мнением. Потом, отдышавшись, я все же справилась с первым импульсом и подумала, что подобная реакция с моей стороны на пользу дела не пойдет и может даже обидеть парня в ответ. Следом пришла досадная мысль, что, возможно, лишь отчасти, но он все же прав.       Может быть, годы концертной деятельности под руководством и цензурой Самоделкиной в самом деле замылили мой глаз настолько, что весомую долю очевидного кринжа я воспринимала уже как норму. И вот теперь, когда свежий, непредвзятый взгляд заметил и обличил то сущее мракобесие, которое я с полной уверенностью в собственной правоте лепила из сценария в сценарий, мне стоило прислушаться, а не вставать в оборону.       В конце концов, шанс того, что я и вправду не настолько хороша, как хотелось бы, был велик. Наверное, нужно было постараться сильнее.       << Ну а чего ты ожидал? Церемонию открытия Олимпиады?       Лишь отправив это, я поняла, что стоило вставить куда-нибудь смеющийся смайлик, который показал бы, что ни на что я не обиделась и воспринимаю критику адекватно. Однако Илья уже прочитал сообщение, и редактировать было поздно. В итоге получилось ровно так же мрачно-саркастично, как оно и прозвучало в моей голове.       >> Это ты в смысле, ожидал ли я бородатых женщин, неожиданно выскакивающих на сцену?)) Нет, ничего такого. Просто… вот тебя саму не кринжует это все?       Я протяжно выдохнула и постаралась подобрать слова так, чтобы они не звучали как оправдание:       << Есть важная вещь, которую нельзя упускать из виду, если рассчитываешь на успех предприятия – целевая аудитория. Артисты работают не для того, чтобы им было в кайф и не стыдно, а для того, чтобы кайфовала публика, понимаешь? Ты же не будешь стыдить и упрекать в тупости актеров, которые спрашивают у дошколят: «Ой, а где же Серый волк?», когда тот самый волк бродит в паре метров позади, а малыши кричат: «Вон он! Вон он!» Тут то же самое. Концерт написан в первую очередь для педагогического состава лицея, которые в среднем тетки глубоко за сорок. И поверь мне, все эти годы они занюхивали этот, как ты выразился, нафталин обеими ноздрями.       Илья прочитал мое сообщение и какое-то время молчал. Я уже было начала паниковать: не задела ли я его ненароком. Ведь прекрасно знала, что человек он очень и очень упрямый, так нахрена стала спорить? Вот же дура!       >> Все-таки обиделась, да?)       >> Насть, я… правда, мало что смыслю в этом всем. И если бы мог, вообще на пушечный выстрел не подходил бы ко всей этой самодеятельности, но… Давай так. Ты в этом профи, а я нет. Значит, просто будем работать по твоему плану, окей? Я тебе доверяю)       Поставив себе мысленную зарубку на носу впредь быть лояльнее и побольше соглашаться, я уже собралась печатать ответ, как увидела, что Илья снова что-то строчит.       >> Но имей в виду, что мне все равно будет неловко зачитывать это на публику🤪       Губы мои растянула непрошенная улыбка. И я, сменив гнев на милость, принялась изобретать такой ответ, чтобы непременно продолжить переписку, но уже в менее накаленном ключе.       << Не переживай и поверь знатоку: на сцене смысл слов затрется полностью. Единственное, что тебя будет волновать – это возможные оговорки и собственная осанка. Но если что-то пойдет не так, я обязательно тебя подстрахую, ладно? Не переживай)       Отправив это, я уже начала придумывать варианты, в какую сторону лучше было бы повести тему и как с нее перейти на что-то более личное, ведь я хотела узнать об Илье абсолютно все. Как прошел его день? Как тренировка? Какие планы на вечер? А на жизнь? Какие фильмы он смотрит? Какие книги читает? Начать можно было бы с этого и потом, постепенно заходить все дальше и дальше, пока однажды мне не придет какое-нибудь такое сообщение: «Знаешь, Насть, я сам, если честно, не понял, как это вышло, но, кажется, я тебя люблю. Ты удивительная. Буквально лучшая девушка из всех, кого я когда-либо встречал…»       Замечтавшись, я не сразу осознала, что Ильи больше нет онлайн. Сообщение мое он прочитал, но ничего больше не ответил и даже лайка не поставил.       – Ну блин…       Может, отвлекся на что-то? Я продолжала гипнотизировать вкладку, снова и снова перечитывая нашу переписку, ожидая хотя бы реакта на мои последние слова, но ни через десять минут, ни через час нового сообщения от Ильи так и не пришло.       Я была вынуждена закатать губу обратно и ждать субботы. Там уже разберусь со всем основательно.