Антагонистка. Акт I

      Оставшиеся выходные я занималась тремя вещами: готовила костюм к своему выступлению на концерте, нон-стопом чатилась с Лизкой и помогала маме по дому. А в понедельник пришла в школу полной сил и уверенности в себе.       – Егор! – крикнула я, сунувшись в кабинет «ашек» одним лишь корпусом. – Выйди, пожалуйста.       И отступила обратно в коридор.       Самоделкина обмолвилась, что Антипенко до сих пор не сдал ей аранжировку для своего номера, и я поспешила перехватить инициативу. Вызвалась поговорить с рыжим самостоятельно: во-первых, чтобы лишний раз не подпускать к нему завуча от греха подальше, а во-вторых, чтобы, воспользовавшись случаем, повидаться с Ильей и удостовериться, что он все так же виноват и уязвим передо мной.       – Как я выгляжу? – суетливыми движениями приглаживала волосы Лизка, которую я, разумеется, по такому случаю подцепила с собой.       В последнее время Антипенко почти полностью пропал из коридоров, проводя время где угодно, но не на виду, так что та успела соскучиться и примчалась сюда чуть ли не вперед меня. Мне уже давно хотелось порадовать свою девочку хоть чем-то, и это желание усилилось после моих собственных успехов на любовном фронте.       – Ты шикарна, как всегда, – с нежностью улыбнулась я. – Не дергайся и дыши ровно.       Подруга вдохнула поглубже и сунула руки в карманы брюк.       – Привет, Шилова. – Егор демонстрировал свою фирменную сытую леность и легкое недовольство, будто кот, который минуту назад блаженно дремал на батарее, но его зачем-то позвали. – И-и-и-и… Лиза, да?       Губы мои растянула улыбка удовольствия. Я могла лишь предполагать, как екнуло Лизкино сердце от приятного осознания, что возлюбленный Антипенко знает ее имя; как затряслись поджилки под прицелом его прищуренных зеленых-зеленых глазищ; как радостно она должна была сейчас замурлыкать в ответ... Однако вместо этого Лизка почему-то насупилась и окаменела – изменилась в лице в совершенно противоположную сторону – враждебную и щетинистую. Мне захотелось протереть себе глаза, чтобы удостовериться в происходящем.       – Да, – ответила она так, будто гвоздь забила.       Егор тем временем заканчивал сканировать Лизку долгим, оценивающим взглядом с ног до головы и вынес вердикт:       – Ты, кажется, похудела. Хорошо выглядишь.       Я почти расслышала, как скрипнули плотно стиснутые зубы подруги.       Да что, блядь, с ней такое происходит?       Впрочем, ответ пришел сам собой уже через пару секунд, когда Егор повернулся ко мне:       – Чего звала-то? – На его шее, с невидимой для меня все это время стороны, алела маленькая, но очень недвусмысленная гематома.       – У тебя что, засос? – удивилась я.       Егор вздернул брови и ткнул пальцем себе в шею, точно в цель:       – Это? Не-е-е. Так, бандитская пуля. – И осклабился.       Ну да, конечно.       – Что ж ты так подставляешься-то? – буркнула Лизка.       Парень развел руками и нарочито тяжело вздохнул:       – Этому городу нужен герой. – А потом перевел взгляд нам за спину: – О, братиш! Что-то долго она тебя пилила.       Мы с Лизкой обернулись скорее рефлекторно, чем из любопытства. Но меня в ту же секунду будто током ударило: я столкнулась с прямым взглядом Ильи.       Он, кажется, на мгновение замешкался, и я уже начала отворачиваться, но краем глаза все же заметила, что парень кивнул мне в приветствии.       – В общем, Самоделкина просила передать, чтоб ты поскорее нашел себе фон под выступление и принес ей, – начала я излагать Антипенко суть дела, периферическим зрением, однако, наблюдая, как поведет себя Илья. Парень же остановился возле нашей маленькой компании как ни в чем не бывало, будто предмет разговора касался его не в меньшей степени, чем всех остальных. – Что-то незамысловатое, простенькое, но позитивное. Улавливаешь? Чисто музыку, без слов и посторонних звуков. В идеале сделать это надо до конца дня.       Антипенко состроил несчастную физиономию:       – Ну бли-и-ин… А ты не можешь найти ее для меня? Явно же лучше знаешь, что вам там надо.       – Я тебе и так уже сам текст подогнала, ленище ты неблагодарное! – возмутилась я полусерьезно. – Теперь еще и аранжировку искать? Может, и выступить в придачу? А потом обещанную «пятерку» от Мацкевич получить.       Я мельком глянула на Илью и с удовольствием отметила его несколько озадаченный вид. Тот явно не вполне понимал, о чем идет речь – и что вообще происходит.       «Что, любимый, не сказал тебе дружочек заботливый, что его номер – дело моих рук? Надо же, а как так вышло? Наверное, забыл просто, с кем не бывает… А гадкие комментарии про меня, небось, отпускает по сей день!»       – Ой, – отмахнулся Егор, – ты такой текст в жизни не осилишь. Там драматургия, юмор, в роли вживаться надо! А ты только кривляться умеешь.       Я подавилась возмущением:       – Что? Хочешь сказать, что я плохая актриса?       – Нет, Шилова, ты хорошая актриса, – сверкнул глазами рыжий. – Но лично мне и в подметки не годишься.       Все это он произнес так, что я покрылась мурашками очень и очень нехорошего подозрения: а мы точно о концертных выступлениях сейчас говорим?.. Но потом Егор совсем развеселился, и мое наваждение как рукой сняло – показалось. Долбаная паранойя.       – Спорим, мое кунг-фу сильнее твоего кунг-фу? – Рыжий встал в придурковатое подобие стойки из карате.       И в любой другой ситуации я бы, наверное, отмахнулась от него и всего этого тупого ребячества. Но по-прежнему чувствовала взгляд Ильи, буквально приклеившийся ко мне. Он смотрел, анализировал и делал выводы – а еще совершенно точно ждал реакции. Как бы на моем месте повела себя всеобщая подруга, заступница и помощница? Разве стала бы кривить лицо и закатывать глаза? Нет, так бы поступила та самая сука, которая вывела его из себя во время репетиции в ресторане. Сука, образ которой наверняка во всех красках обрисовал рыжий урод. А я не такая. Верно?       И пусть я не могла узнать точные формулировки Антипенко, не могла поспорить с ними, но зато была в силах уделать говнюка и отомстить за поруганную честь.       – Спорим! – согласилась я, ощущая поднимающийся азарт. – Только кто судить будет?       – Кто-то непредвзятый, – предположил Егор и повернулся к Илье, не выходя из роли азиатского воина.       Тот, впрочем, среагировал молниеносно, со смехом подняв ладони в защитном жесте:       – Не-не-не! Моя фотография напечатана во всех словарях в качестве иллюстрации к слову «предвзятость»! – Парень бросил в мою сторону короткий, но настолько говорящий взгляд, что у меня внутри все зашлось в восторженном писке: он совершенно точно не имел в виду предвзятость по отношению к лучшему другу – он все еще хотел загладить свою вину.       – Давайте я? – предложила Лизка, тоже улыбаясь: кажется, наша невинная перепалка немного подняла ей настроение.       – Ну да! – фыркнул Егор. – Уж кто-кто, а ты точно все баллы мне отдашь, а не подруженции своей!       А вот это становилось даже забавным, ведь вопрос, на чью чашу Лизка положит больший кусок своего сердца, вовсе не предполагал самоочевидного ответа. Может статься, оба они: и Илья, и моя подруга – поступили бы совсем не так, как Егор мог от них ожидать.       – Я могу просто снимать ваши выступления на телефон, – тогда резонно возразила Лиза. – Вместе с финальными аплодисментами.       – А вот это хорошая мысль, – согласился Илья, наградив ее одобрительным взглядом. – Кому громче будут хлопать, тот и победил.       – А что будет призом? – кивнула я, тоже соглашаясь с предложением подруги, и подняла на Антипенко глаза.       Он смотрел на меня с легким прищуром и еле ощутимым напряжением в лице. А я была готова поклясться, что прочитала в его глазах бегущую строку: «Если я выиграю, ты освободишь меня».       – Потом обсудим, – произнес он вслух, и таким образом как бы подтвердил мою догадку. – Все равно оба готовы к поединку.       Я сжала кулаки и подняла их к голове, повязывая воображаемую хатимаки – традиционную ленту каратистов перед боем. Егор коротко хохотнул, распознав этот жест, но потом быстро взял себя в руки и повторил движение с напускной серьезностью.       Мы синхронно поклонились друг другу, сложив ладони на уровне груди.       Илья с Лизкой улыбались и качали головами, мол, какие же дурачки. И только мы с Антипенко знали, что все взаправду.       Остаток учебного дня подруга летала как на крыльях и, кажется, почти выбросила из головы факт существования засоса, расцветшего на шее Егора за прошедшие выходные. Я, разумеется, тоже об этом не напоминала: пусть порадуется, ведь сегодня у нее был повод: Лизка наконец-то подошла к своему возлюбленному так близко, как ни разу за прошедшие годы, а участие в нашем пари обещало ей как минимум еще одну причину заговорить с рыжим вновь. Сама я от ее брызжущего во все стороны счастья еле отмахалась. Затисканная и расцелованная, наверное, на месяцы вперед, я проводила подругу до раздевалок и после отправилась на репетицию.       Школьные коридоры приятно опустели, в них теперь свободнее циркулировал воздух, а тишина ласкала уши. За окна меж тем смотреть вовсе не хотелось: серое небо разбухло и начало заметно протекать. Так что остаться под крышей лицея на генеральную репетицию казалось приятной перспективой. Я ощущала себя почти что умиротворенной. Состояние это, правда, продержалось недолго.       Зайдя в актовый зал, я первым делом увидела большую компанию актива, которую возглавлял Антипенко. Он стоял перед всеми и что-то выразительно изображал. Народ заливисто ржал над его стендапом, не просто внимая каждому слову, но как будто даже немного конкурируя внутри себя, чтобы урвать побольше места под этим солнышком. Я ощутила острый укол ревности.       – Уже аудиторию греешь, сука?       Конечно же, меня никто не услышал, но вот Алиска с Евой, стоявшие в общей компании и глупо хихикая вместе с остальными, среагировали почти молниеносно: обе так резко поменялись в лицах, будто почувствовали мой убийственный взгляд на уровне животных инстинктов. А потому не задумываясь отделились от толпы и поспешили ко мне.       Предательницы. Мерзкие предательницы!       – Ой, Настя, а мы тут… – начала было Ева, но ее перебил громогласный окрик Самоделкиной.       – Товарищи! – привлекла к себе всеобщее внимание завуч. – Рассосались все по местам и быстренько включились в работу! Настя, Илья, сразу на сцену!       Народ повиновался с громким выдохом сожаления. Я тоже молча пошла к сцене и даже взглядом Алиску с Евой не удостоила. Не заслужили.       Завуч тем временем напомнила очередность выступающих и распорядилась выходить на сцену «как положено», то есть через служебную закулисную дверь. Ленивая вереница выступающих потянулась туда.       Через пару минут мы с Ильей вышли из-за кулис с разных сторон и встретились ровно посередине сцены.       – Привет, – улыбнулась я немного кривее, чем собиралась, так как мыслями все еще крутилась вокруг поведения Антипенко и Алиски с Евой.       – Так виделись уже сегодня, – добродушно усмехнулся он, кажется, не замечая моего настроя. – И здоровались.       – Не знала, что на приветствия существует лимит.       – Хорошо, – покладисто и без проблем согласился парень. – Привет, Настя.       Мое имя, произнесенное низким, обволакивающим голосом, привело меня в чувство – как если бы чья-то ладонь мягко погладила по лицу и заставила отвернуться от других людей, отбросить свербящие мысли и сосредоточиться на том, что происходило здесь и сейчас. На Илье и этом самом моменте.       И как только он это делал? Минуту назад я чувствовала себя ежиком, ощерившимся иглами на весь мир, а теперь едва что не мурчать была готова в ответ этим смеющимся темным глазам.       – А синяк так и не прошел, – произнесла я уже намного мягче и сочувственно поджала губы. Гематома под глазом у Ильи хоть и значительно побледнела, сменила фиолетовые оттенки на желтоватые, но до конца не исчезла и наверняка отлично просматривалась даже из зрительного зала.       – Увы.       Поставив себе зарубку позаботиться еще и об этом, я тяжело вздохнула.       – Чего встали? – гаркнула Самоделкина, прерывая наш зрительный контакт. – Поехали! Как на концерте!       Генеральная репетиция пошла своим чередом.       Мы с Ильей зачитывали текст, который, к слову, он выучил практически наизусть, но Самоделкина то и дело тормозила нас, чтобы внести в речь, осанку и мимику парня свои коррективы. На критику он реагировал с уже знакомым мне закипающим раздражением, которое я старалась аккуратно снимать мягкими ободряющими репликами, как пенку с бульона. И иногда это действительно работало – но только если Самоделкина не забивала собой весь эфир и я вообще могла как-то повлиять на ситуацию.       – Ты отлично справляешься, – заверила я его за кулисами после очередного объявления. – И просто чтоб ты знал: она не пытается тебя обидеть, а хочет как лучше. А вообще… Ты же спортсмен. Неужели тренер на вас не орет?       – Орет, – раздосадованно подтвердил Илья, а потом привычно жестом, с нажимом потер пальцами переносицу. – Но то другое… На льду он меня как профессионала оценивает и отчитывает за недостаточные навыки. А тут… я чувствую себя выставочной собачкой, которая недостаточно высоко прыгает. И это бесит.       – Ну так а выступления разве не навык? – возразила я мягко. – Тебе, может быть, и не хватает практики, но все это дело наживное. Просто… перестань воспринимать работу на сцене как рабскую повинность. Попытайся найти в этом что-то позитивное. Словно попал в приключение или вроде того. А Самоделкина тебе не враг – считай, просто… квест, который проходится выдержкой и терпением, а не боем. Уверена, при всех твоих достоинствах, дело заладится сразу же, как только ты перестанешь воспринимать нас всех в штыки.       Я не могла не отметить, как внимательно Илья меня слушал – а еще как заметно льстился моей безыскусной лаской, – но при этом будто бы продолжал вести какую-то внутреннюю борьбу. Мне безмерно хотелось сделать уже наконец-то последний шаг и заключить парня в объятия, погладить его, сказать, что все хорошо, все они врут и я его не обижу, со всем помогу, не брошу одного, но… мне самой было до чертиков страшно подходить к нему слишком близко. Непонятно почему.       – Это каких, например, достоинствах? – Теперь Илья тоже улыбался.       – А вот сам возьми и подумай. Не все мне тебе подсказывать, в конце концов, – цыкнула я и несильно ткнула его пальцем в лоб. Подушечку прострелило током до самого локтя, но, кажется, только у меня одной, потому что парень лишь смешливо фыркнул.       Как бы там ни было, ключик к этому человеку однозначно был найден: понимание, поддержка, участие, забота и похвала, сказанные практически мурлыкающим тоном – вот что разглаживало строгую складку между его бровей и заставляло выдохнуть.       – Встречайте ансамбль русских народных танцев, – заканчивала я очередное представление, улыбаясь недовольной Самоделкиной во все двадцать восемь, как она любила, чтобы было на всех генеральных, – «Березка»!       Хохлов переключил на сцене свет и пустил аранжировку – птичий клекот, шум ветра и далекие звуки песнопений на фоне длинной низкой ноты, которая через несколько секунд должна была сорваться в настоящую композицию. Мы с Ильей двинулись за кулисы, а нам навстречу потянулась шустрая вереница девчонок в сарафанах, возглавляемая Зацепиной.       Я приветливо улыбнулась Машке, которая легонько тронула меня за руку, проносясь мимо – да так и застыла с этим глупым выражением лица, когда Илья ни с того ни с сего склонился к Майе и пожелал ей удачи.       Это, блядь, что опять началось?       Признаться, к этому моменту нашей истории я была уже на сто процентов уверена, что Ушакова давно осталась за скобками нашего уравнения. Алиска с Евой, разумеется, больше не следили за ней после школы и потому плохих новостей не приносили, но печально-томных взглядов этой серой мыши в сторону Ильи, которые я редко, но все же ловила, было достаточно, чтобы списать ее со счетов: на человека, с которым у тебя все отлично, так не смотрят. А после нашего с Ильей «делового свидания» и всех последовавших за ним событий я вовсе считала, что крепко поймала парня на крючок.       И вот поглядите-ка…       Наблюдая за парнем чуть со спины, я видела, как внимательно он следит за выступлением ансамбля и разве что пальцы крестиком не держит, желая Ушаковой удачи. А та и рада стараться: выкладывалась на сцене так, будто выступала не на генеральной репетиции школьного концерта, а, по меньшей мере, на сцене международного конкурса. И прыгала, и руками махала, и каблучками стучала – и откуда только в этой худосочной нежити вдруг энергии-то столько взялось?       – Вы знакомы? – осмелилась я таки задать жегший мне язык вопрос. Голос мой, однако, был тих и спокоен.       Илья не сразу понял, о ком речь, но когда я, поймав его взгляд, выразительно кивнула в сторону сцены, неловко улыбнулся.       – Да. Мы… старые друзья, если так можно сказать.       О, даже так? Просто охуенно.       – Насколько старые?       И мне совершенно не понравилась та почти ностальгическая полуулыбка, что тронула губы Ильи прежде, чем он ответил.       – С песочницы, наверное. Мы еще до школы были знакомы, но потом как-то… потерялись.       Еще мне не нравилось то, что информацию приходилось доставать из парня клещами, потому что каждая новая его реплика не давала почти ничего для восстановления полной картинки.       – Ходили в разные школы, – кивнула я, предполагая очевидное. – А до этого вместе в садике были?       – Нет, мы… – Он не договорил, потому что как назло в этот момент «Березка» закончила свое выступление и вышла на поклон, а потому парень потерял нить разговора и торопливо зарылся в текст, проверяя, что там дальше. – Давай потом, ладно?       – Угу, – безрадостно кивнула я.       Естественно, по закону подлости никакого «потом» толком не получилось. Сперва произошла путаница с очередностью выхода выступающих, потом Илья болтал с Егором и Любавиной, которая тоже липла к нему при любой возможности, затем сел один из радиомикрофонов, а когда я уже настроилась во что бы то ни стало выпытать у парня подробности его дошкольной личной жизни, меня окликнула Самоделкина.       Возле нее стояли Хакобян с уже переодевшейся Ушаковой и перетаптывались с ноги на ногу. За прошедшее время эти две, кажется, сильно сдружились, так что Майю я гораздо чаще видела в компании Сони, нежели с ансамблем. На протяжении всей прошлой недели они прилежно корпели над материальной составляющей праздника: плакатами, кленовыми листьями из бумаги, поздравительными открытками и прочим подобным хламом. Вот и сейчас у обеих девиц было в руках по большой коробке с разнообразной канцелярией и несколько связок воздушных шариков.       – Настя знает, где что лежит и все покажет вам, – обращалась к Ушаковой с Хакобян завуч. – Вот возьмите ключи, потом вернете. Этот большой – от подвала.       – Мы все не утащим втроем, – заметила я, приходя к очевидному выводу, что моя репетиция на этом окончена и сейчас меня отправят украшать школу к предстоящему празднику.       А еще что разговор с Ильей, видимо, придется отложить до лучших времен.       – Возьмите еще кого-нибудь. Лена! – подозвала она Чухрай. – Помоги девочкам, будь любезна.       Та с кислым лицом подбрела к нам:       – Я тяжелое таскать не буду.       – Это понятно, – кивнула Самоделкина и начала оглядываться по сторонам. – Здесь где-то Огарков был. Кирилл!       Я медленно втянула носом и плотно сжала губы, чтобы сдержать вздох разочарования. Одно только упоминание имени этого мутного хлыща вызывало у меня несварение желудка.       – Кирилл! – продолжала звать женщина. – Да где же он… Кирилл!       – Тут я, – раздалось откуда-то из-за сцены.       – Чего не отзываешься?       Он выплыл из-за кулис неторопливо и важно:       – Ждал, когда трижды призовете. Как Сивку-бурку.       Добрый волшебный помощник? Ох уж как бы не так.       – Скорее, как демона перекрестка, – не удержалась я от желчи, но никто не отреагировал.       Самоделкина прыснула:       – Ну так встань передо мной, как лист перед травой. – И ткнула пальцем куда-то себе под ноги.       Огарков капризно поморщился, но распоряжение выполнил: отложил какие-то шнуры в сторону и, полностью проигнорировав лестницу, спрыгнув со сцены прямо так.       – Ты чем там занимался?       – Влад попросил с проводами разобраться, – пожал он плечами. – Как я понял, их еще в прошлом году побросали как ни попадя, так что теперь там…       – Ясно, – оборвала его завуч понимающим кивком. – Поздновато спохватились, правда.       – До этого в радиорубке дел было вагон.       Я ядовито фыркнула: ну конечно, прокуренный вагон из сплетен и балабольства.       Самоделкина принялась объяснять, что именно от него требовалось.       – Марина Александровна, – вклинилась я, – но как же репетиция? Я должна с Казанцевым сейчас быть, а не по школе шарики развешивать.       – А я за тебя почитаю, – отмахнулась завуч. – Девочкам ты сейчас нужна больше.       Очень спорное утверждение и совершенно дурная идея.       Я с тревогой оглянулась на Илью, который прекрасно слышал наш разговор и теперь тяжело хмурил брови: кажется, перспектива остаться с Самоделкиной один на один ему тоже категорически не нравилась.       Однако спорить я все же не стала и послушно покорилась воле завуча. Да, с одной стороны отношения между ними были натянутыми и ссора могла рвануть в любой момент, но, кажется, Илья и правда не знал нюансов того, как я затащила его и рыжего в актив, а значит, шанс случайно сболтнуть что-то лишнее у него был минимальным. И к тому же, когда еще мне представится шанс пообщаться с Ушаковой лично? Кто знает, вдруг она окажется словоохотливее своего «старого друга».       – Я постараюсь побыстрее, – клятвенно заверила я парня, когда перед уходом мне удалось переброситься с ним парой слов наедине. – Я знаю, что тебе трудно, но, как и сказала до этого, попробуй отбросить предвзятость. Постарайся взять все, что она захочет тебе дать – а на вопли просто внимания не обращай. Вот увидишь, это пойдет на пользу. И еще помни: чем меньше ты с ней споришь и чем меньше вообще разговариваешь, тем быстрее это закончится.       Илья протяжно и тяжело вздохнул, блуждая взглядом по закулисью, но потом все же кивнул:       – Вас понял, шеф.       – Вот и молодец.       И хотя уходила я с чувством смутной тревоги, но любопытство все равно гнало меня вперед.       По коридору шли двумя группками. Огарков с Хакобян и Ушаковой плелись позади: парень забрал из рук Сони коробку и что-то тихо рассказывал. Время от времени до меня доносился смех обеих девиц. Чухрай держалась поближе ко мне.       – Не понимаю, почему я должна что-то делать, – ворчала она, пока мы спускались по лестнице на первый этаж. – Я подписалась на все это только ради поздравления мамы со сцены. А оказалась в рядах чернорабочих.       Ох, блядь, белоручка нашлась, тоже мне.       Ответить, впрочем, я постаралась как можно спокойнее:       – По-моему, любая занятость в активе – это отличная возможность с кем-нибудь подружиться, Лен, разве нет? Вот, например, Соня с Майей. Прикольные девчонки.       – Я с ними не общаюсь, – буркнула та.       Да кто бы, собственно, сомневался! Есть ли вообще на свете люди, с которыми ты общаешься? Ну, кроме своей мамы, конечно.       – А вот и зря.       – Не хочу быть третьей лишней…       В этих ее словах прозвучала едва уловимая горчинка. Но кому какое дело вообще было до печалей вонючки Чухрай? Вот именно.       Тем временем мы пересекли еще один коридор, прошли мимо раздевалок, миновали вахту и свернули в ту самую рекреацию, где, кажется, целое столетие назад произошел мой судьбоносный разговор с Антипенко.       Здесь было всего четыре кабинета, два из которых находились в перманентно закрытом состоянии, хотя вывешенные таблички «шахматный клуб» и «шашечный клуб» намекали на маломальское функционирование. В третьем располагался кабинет музыки, в четвертом – ИЗО. Как бы там ни было, в этой рекреации никто старше восьмого класса никогда не появлялся. И именно отсюда вела неприметная лестница в подвал.       Не просто подвал – а Тот Самый Подвал.       Он находился на достаточном удалении от вахтеров, не был связан с основным лестничным колодцем школы, а еще его стены и потолок, как и полагается помещениям подобного рода, представляли собой толстую кирпичную кладку, так что звуки и запахи оттуда практически не проникали в общую экосистему лицея. Свет включался внутри. И на закуску: подвал имел свой собственный выход на улицу – во двор школы, прямо к футбольной коробке, на которой постоянно тусил кто-то из мелких, так что на наши визги и оры охрана особого внимания не обращала, так как думала на них.       Расписывать все прелести этого места можно было до скончания веков. Оно будто специально кем-то создавалось для несанкционированных тусовок малолетних компаний. И все это богатство становилось доступным любому, буквально по щелчку пальцев: раз – и ты в активе; два – вхож в радиорубку; три – и Хохлов отворяет тебе уличную дверь в подвал своим собственным ключом. Но до этого ты как прилежный ученик прощаешься с вахтерами, покидаешь лицей, обходишь здание по периметру, спускаешься по узкой бетонной лестнице в цоколь – и становишься частью большого праздника.       Однажды я задалась вопросом, действительно ли администрация лицея не знает о столь злачном месте. Хохлов тогда ответил, что, скорее всего, догадывается, но нас прикрывает Самоделкина, так что все взятки как будто гладки.       Железная дверь в подвал со скрипом растворилась. В лицо пахнуло известкой и пылью. Я нащупала слева выключатель и зажгла свет. Лениво промаргиваясь, люминесцентные лампы задребезжали и заполнили пространство холодным свечением.       – Как в могиле, – прокомментировала Чухрай, осторожно ступая на бетонный пол.       – Скорее, как в бомбоубежище, – тихо поправила ее Ушакова, озираясь по сторонам. Я заметила, что она прижала к себе коробку теснее.       – Ох, да бросьте, – цыкнула я и смело прошла вглубь.       Я не знала, как обстояли дела с подвалами в других образовательных учреждениях, но конкретно в нашем лицее он выглядел весьма и весьма неплохо. Не было в нем ни плесени, ни землистого смрада, ни сырости – лишь оштукатуренные потолки и стены, сухой бетонный пол и изолированные трубы отопления и водоснабжения. За неимением других приемлемых площадей, администрации лицея пришлось облагородить это место для длительного хранения электронной аппаратуры и сценического реквизита, которые не должны были отсыреть, заржаветь, почернеть или сгнить. Так что лично у меня подвал вызывал ассоциации скорее со складом, чем с бомбоубежищем.       – По левую руку стафф РаМЭО, – объясняла я, поворачивая вправо, за колено труб, которое напоминало дверную арку. – А здесь лежит все наше. Помогите мне, не стойте там.       Я принялась двигать большие картонные коробки, забитые черте знает чем, чтобы освободить проход к стенду, который вытаскивался на свет божий каждый раз, когда необходимо было оформить школу еще со входа всякими поздравительными плакатами и прочими любезностями. Успела оттащить штук пять или шесть, прежде чем заметила Огаркова, стоящего прямо за мной, но не предпринимавшего никаких попыток разделить мои тяготы.       – Помочь не хочешь?       – Да не особо, – ухмыльнулся он и привалился к кирпичной колонне. – Мне еще это все наверх таскать. Силы берегу.       – А, ясно, – согласилась я с деланным пониманием. – А подружки твои?       – Они же девочки. Им нельзя тяжелое.       – Ну да, совсем забыла, что в твоем понимании я не девочка, – буркнула я и схватилась за следующую коробку.       – Ты злодейка. Тебе полезно, – откликнулся он беззлобно. – Труд, как известно, облагораживает.       Сильно поднапрягшись, я таки оторвала коробку от пола и незамедлительно сунула ее в руки Огаркову:       – А еще труд делает из обезьяны человека. Так что иди-ка тоже поработай.       Он засмеялся, совершенно не обидевшись, принял ношу и удалился восвояси.       – Девоньки! – повысила я голос. – Подь сюды!       В общей сложности нам потребовалось минут пятнадцать, чтобы вытащить все, что только могло понадобиться для оформительской работы: стенд, флажковые гирлянды, плакаты прошлых лет, пару пачек воздушных шариков, разнообразные канцтовары типа скотча, булавок, скрепок, магнитов и т.д.       Еще минут через двадцать Огарков оттащил стенд в парадный холл и, удостоверившись, что больше его помощь не требуется, отчалил.       Все это время я с чувством непроходящей тошноты наблюдала за его кокетством с Хакобян и ее ответными радостно-стеснительными ужимками.       – Вы давно встречаетесь? – спросила я ее наконец, когда Огарков пропал из поля видимости. Мы крепили булавками их самодельный с Ушаковой плакат, который, признаться, получился весьма неплохим.       Вопрос этот ее, кажется, порядком удивил – и смутил. Но девушка все же ответила:       – Мы вообще не встречаемся.       Я изумленно вскинула брови: разве? А со стороны выглядит…       – Почему? Он же тебе явно нравится. Да и ты ему.       – Тебе не понять, – замялась девица, а я заметила, как помогающие нам Майя и Лена обратились в слух.       – Если два человека неравнодушны друг к другу, они должны быть вместе. Чего уж тут можно не понять?       – Мне нельзя... Я армянка.       – И о чем это мне должно говорить?       – Ей обычаи не позволяют, – вклинилась Чухрай.       – Аллах запрещает? – ухмыльнулась я, но ответом мне была звенящая тишина и удивленные взгляды. Я почувствовала, что ляпнула какую-то глупость.       – Армяне исповедуют православие, Насть, – прервала неприятную паузу Ушакова.       – Ну, тогда тем более. В чем вопрос?       Хакобян какое-то время кусала губы, будто пытаясь сформулировать мысль, забрала из рук Майи связку шариков и принялась крепить их в угол стенда.       – Армяне живут диаспорой, – заговорила она. – Женщинам положено выходить замуж внутри нации.       – Ну так я же не про замужество говорю, а про обычные, ни к чему не обязывающие отношения. По молодости.       На это Соня досадливо покачала головой:       – Так тоже нельзя. Не во всех семьях, конечно, но вот мой папа был бы против.       Это заявление меня немало озадачило. Я постаралась вообразить, как мой отец встает грудью против какого-то моего решения, пытается что-то запретить – и не смогла. Впрочем, не удалось мне вообразить вообще хоть что-то, к чему бы он в принципе проявил интерес.       – То есть вы как Ромео и Джульетта? – спросила я, насильно обрубая свой поток мыслей. – Пара влюбленных посреди токсичной социальной среды?       – Он не влюблен в меня, – ответила Соня, пряча взгляд. – Только я.       Я еле совладала с лицом. В моей голове категорически не укладывалось две вещи: как вообще можно было испытывать теплые чувства к образине, подобной Огаркову; и в какой вселенной в принципе возможна ситуация, при которой красавица влюблена в чудовище, а то в нее – нет? Что за сюрреализм такой?       – И давно? – уточнила я, предчувствуя, что услышу ответ, который разорвет все мои оставшиеся шаблоны.       – С первого класса.       – О господи…       – Да.       Жуть, если честно. Вот прям жуть. Я всегда считала, что Лизка чересчур долго зацикливается на Антипенко. Но даже она ни в какое сравнение не шла по сравнению с этим мраком.       С первого класса. Десять лет. Ничего себе! Неужели так бывает?       Можно ли вообще быть безнадежно влюбленным столь долгий срок? Любить и при этом отдавать себе полный отчет, что вместе быть не получится, что света в конце тоннеля нет – лишь тоска, бесцельная и напрасная, ведущая в никуда. Преданность, граничащая с тупостью.       Хотя, с другой стороны, если бы речь шла об Илье? Разве я смогла бы от него отказаться через месяц или год? А через десять лет?..        – Но он же явно заигрывает с тобой! – возмутилась я, вспомнив вдруг все его милые жесты в отношении Хакобян. – Самовлюбленный козел. И как только наглости хватает! Он вообще знает о твоих чувствах?       Та тускло улыбнулась:       – Кирилл все всегда знает и замечает. Он очень… как это сказать… проницательный, если дело касается других людей. – Девица отвернула от меня лицо, будто скрываясь, но продолжила: – За собой, правда, не видит очевидных вещей. Иногда это даже забавно.       Она взяла у Ушаковой охапку вырезанных из бумаги кленовых листьев и принялась накалывать их на стенд вокруг плаката:       – И ты не права. Он не заигрывает.       – А как это называется? – спросила Чухрай, тоже подавая мне листы с булавками.       – Просто дружеское общение. Он знает о моих чувствах, уважает их и старается не задеть… Поверьте, за все эти годы я очень хорошо разобралась в его характере и точно могу сказать, где он заинтересован, а где нет. Кирилл ни разу не позволил себе лишнего. Ничего, что могло бы дать мне ложную надежду или обидеть. Он хороший человек.       Тут я уже не смогла сдержать саркастичного смешка:       – По-моему, он мудак каких еще поискать.       Хакобян нахмурила свои красивые темные брови и смерила меня осуждающим взглядом:       – Нет.       – Ой, да кому ты рассказываешь. Может, к тебе он и относится с уважением и типа того, но вот к остальным! Я буквально недавно видела, как он нагло наживается за счет других людей, а потом еще и не особо уважительно о них отзывается. Просто деклассирует бедолаг из-за денег их родителей.       Девица покачала головой с явным несогласием. Хотя, казалось бы, с чем тут можно было не согласиться? Все по фактам.       – У него есть причины, Насть. Переход из нашей школы в вашу на нем сильно сказался. – Соня принялась распутывать флажковую гирлянду и заговорила почти медитативно: – У нас учились дети из двух типов семей. Первые – те, кто не мог позволить себе финансово поступить в какой-нибудь почтенный лицей. Вторые – те, кому было все равно. Вот я была из второй категории. В моей семье не делают ставок на образование у девочек. А Кирилл… его семья малоимущая.       – О да! – тут же загорелась Чухрай. – Мама, когда узнала, что Огарков будет моим одноклассником, много чего рассказывала.       – Например? – поддержала я ее порыв.       – Ну, что они там многодетные. И живут в ветхом фонде. Знаешь, в этих… деревянных домах.       Деревянных уродин в центре города было пруд пруди. Все они выглядели очень плохо, пребывали в аварийном состоянии, большинство ехали по осям, кренились и угрожали не сегодня завтра завалиться-таки на один бок и похоронить в своей трухе проживающие там семьи. Горожане называли такие дома бараками, хотя по факту те ими не являлись: имели один или пару подъездов, два этажа и, соответственно, несколько квартир. Внутри я никогда не бывала, и понятия не имела, как там обстояли дела с ванной и санузлом, но фантазия подкидывала только худшие варианты.       Ветхий фонд, мелькающий то тут то там, ужасно портил вид туристической части города, и я никак не могла понять, почему все это безобразие до сих пор не снесли к чертям собачьим. Радовало лишь то, что бараки часто горели и на смену им быстро воздвигались красивые современные многоэтажки. Я очень надеялась дожить до того дня, когда последнюю халупу сравняют с землей и мой любимый центр превратится в сплошной эстетически приятный урбанистический пейзаж.       – Обносков, – заключила я, не вполне отдавая себе отчет, что делаю это вслух.       – Вот именно из-за таких, как ты, и развилась его неприязнь к богатеньким деткам, – голос Хакобян дрогнул в напряжении.       По всему ее виду было заметно, что она насмерть готова биться за честь своего возлюбленного. Смотреть на это было уморительно, но я решила не злить хомячка понапрасну. Да и гораздо сильнее меня сейчас интересовало кое-что другое:       – Майя, а вы с Ильей… дружите? – спросила я девушку как бы между прочим, хотя, конечно, понимала, что в мое праздное любопытство поверит только набитая дура.       Ушакова, явно не ожидав настолько резкой смены темы, предсказуемо вспыхнула и даже как будто слегка вжала голову в плечи. После чего зачем-то посмотрела на Соню. Та многозначительно пожала плечами, мол, решай сама, и тогда Майя все же ответила:       – Да, мы… А что, он… говорил обо мне?       Надежду, проклюнувшуюся в ее вопросе, девице скрыть категорически не удалось, и мне вдруг подумалось, что раз так удачно складывается, почему бы не воспользоваться случаем.       – Да, – уверенно кивнула я. – Спрашивал о тебе всякое, но… мы же с тобой никогда особо не дружили, так что мне нечего было ему ответить. Кроме того, конечно, что ты невероятно умная, милая, добрая и как будто… очень нежная. – Я улыбнулась самой искренней своей улыбкой.       После этих слов Майя вытаращилась на меня едва ли не в ужасе.       – Ты… ты серьезно сейчас? – давясь воздухом, пролепетала она. – Так и сказала?       Судя по скептическому взгляду Сони, которая в этот момент очень мне этим напомнила своего драгоценного Огаркова, та на мое льстивое щебетание ни капельки не повелась. Однако влезать в разговор все же не стала.       – А он… ну в смысле… что именно он спрашивал?       – Ну, напрямую, конечно, не сказал, но, – я понизила голос, – мне показалось, ему было интересно, свободна ли ты сейчас. В смысле, нет ли у тебя кого.       – А ты…       – А я сказала правду, что ничего не знаю, – развела руками я, а потом заговорщически подмигнула: – Но добавила, что не удивилась бы, узнав, что такую классную девчонку давно уже кто-нибудь прибрал к рукам.       Майя всем своим существом внимала моему вдохновенному сочинительству, впитывала его и даже дышала как будто через раз.       – Илья правда спрашивал об этом? – не сдержавшись, все же вмешалась Соня, очень подозрительно нахмурившись.       – Я же сказала – не напрямую, – невинно хлопнула ресницами я. – Но он дал понять, что они с Майей буквально с пеленок друг друга знают. И что она для него важный человек. Это все, что я поняла. Значит, вы правда…       – Да, мы… мы на каток вместе ходили в детстве, – кивнула Ушакова, наконец вернув себе способность формулировать связные предложения длиннее трех слов. – Я фигурным катанием занималась класса до пятого, а он… Ну, сначала просто с родителями приходил, а потом вроде как хоккеем увлекся. Он… всегда очень здорово катался, так что я не удивлена, что в итоге решил заняться этим профессионально. Ты бы видела, как он катается, Насть! Илья на льду – это совсем другой человек. Он сам это говорил – что ему там как будто дышать легче, чем на твердой земле…       Дальше последовал вдохновленный рассказ, собранный преимущественно из личных впечатлений Майи, которые, как мне показалось, можно было с уверенностью делить на два. Было совершенно очевидно, что девица влюбилась в Илью по уши еще тогда, но потом судьба развела их по разным дорожкам, и вот, спустя много лет, они снова наконец-то встретились… И, по всем правилам любовных романов, сердца двоих должны были снова забиться в унисон.       Меня чуть не вырвало от этой банальщины. Причем той самой желчью, которая скопилась в теле за время рассказа Ушаковой. Было и завидно, и обидно, и ревность ела меня в этот момент поедом, но что поделать. Общее прошлое этих двоих переписать было невозможно.       В отличие от будущего.       – Так, может, напишешь ему, раз такое дело, и пригласишь куда-нибудь? – предложила я так дружелюбно, насколько вообще могла. – Хочешь номер телефона его дам? Уверена, раз уж он тоже интересуется тобой, то будет очень рад. – И, не обращая внимание на оторопь в лице Ушаковой, ее сбившееся дыхание и открывшийся рот, я достала из кармана мобильник и открыла QR телеги Ильи.       – Май, я бы на твоем месте не стала торопить события…       Но голос разума в лице Хакобян был начисто проигнорирован, а девица, словно зачарованная, потянулась к заветному коду. Еще секунда – и мышеловка захлопнулась: Ушакова принялась что-то строчить, торопливо стуча кончиками пальцев по экрану. Как в омут с головой бросилась.       Ответа, кажется, мы все ждали с одинаковым волнением и нетерпением – даже Чухрай, которая в этом разговоре вовсе не участвовала, но, разумеется, с жадностью в него вслушивалась.       – Что там? – вырвалось у Сони, когда телефон ее подруги коротко завибрировал.       – Он… – Глаза Майи вспыхнули, озаряя радостью все ее миленькое личико. – Согласился. Сказал, что будет рад встретиться и сходить куда-нибудь после репетиции. Но ему… сперва закончить надо… Насть, спасибо! – с чувством добавила она, переводя сияющий взгляд на меня. – Я бы сама, наверное, не решилась. А ты… ты умеешь вдохновлять и… Просто спасибо! – На секунду мне показалось, что она сейчас кинется обниматься, но порыв этот, если он у нее и был, Ушакова все-таки, к счастью, подавила.       – Да что ты, совершенно не за что, – польщенно заулыбалась я, играя прямо сейчас больше на публику в лице Хакобян, нежели для кого-то еще. Потому что именно она в данный момент переводила с меня на Майю такой взгляд, будто не знала, радоваться ей за подругу или броситься убеждать ее, что все это какая-то очень злая постановка.       – И на этой волнительной ноте, – вновь заговорила я с воодушевлением, пока Хакобян не собралась с мыслями, – думаю, нам лучше будет разделиться и пройтись по коридорам двумя командами. Так будет быстрее, а тебе нужно торопиться, дорогая Золушка, правда ведь?       – Да, – активно закивала Ушакова, совсем уже, кажется, ничего не соображая от счастья и головокружительного волнения.       Таким образом Чухрай и я взяли на себя третий и четвертый этажи; Ушакова с Хакобян – первый и второй. Мне тоже хотелось скорее вернуться на репетицию, чтобы доделать начатое, но и тут все бросить было никак нельзя.       Лена, кажется, не меньше нас всех взбудораженная только что разыгравшейся перед ее глазами сценой, болтала без умолку и пулеметной очередью выдавая мне сплетни про людей, в которых я даже отдаленно не была заинтересована. В какой-то момент я даже подумала, а не смять ли в один большой комок стопку поздравительных открыток и затолкать ей в рот. Но тут Чухрай перебила мой порыв:       – А недавно я видела, как Антипенко с Зацепиной выходили из радиорубки, помятые и довольные. Понимаешь меня? Помятые! Совершенно не удивлюсь, если они там занимались этим, – ее осуждающий тон на последнем слове сломался в заговорщический шепот.       Девица смотрела на меня пытливо, взывая к солидарности. Если честно, я сильно сомневалась, что Егор с Машей оборзели настолько, чтобы предаваться разврату в одном из самых посещаемых мест лицея – да и прямо сейчас половая жизнь Антипенко волновала меня, откровенно говоря, в последнюю очередь из возможных, – но Лене я все же подыграла:       – Прямо в стенах школы? Это возмутительно!       – Вот-вот! Совсем страх потеряли. Извращенцы. Сделали из уважаемого заведения публичный дом.       – Ты уже сказала маме?       – Еще нет. Но обязательно скажу, если это снова повторится. И уж она-то напомнит им и их родителям, что такое хорошо и что такое плохо.       Сомневаться в этом не приходилось. Чухрай-старшая вселяла смертельный ужас в учеников именно из-за своей привычки выносить сор из избы. О любой провинности непременно докладывалось директору и родителям. В качестве мер наказания завуч предпочитала самые суровые. Страшно было представить, в какой безжалостной диктатуре жили все ее домочадцы, включая Лену.       Мама говорила, что чем яростнее человек корчит из себя эталон нравственности, тем сильнее он пытается отвлечь внимание людей от вываливающихся скелетов из его собственного шкафа. В качестве примера она приводила бабулек из села, в котором выросла: самыми религиозными и агрессивными были те, кто по молодости слыл «законченной блядью». Эти блюстительницы морали с немытыми руками лезли в личную жизнь других людей, распускали сплетни, вешали ярлыки и вытаскивали на всеобщее обозрение даже самые незначительные прегрешения соседей.       Я бы совсем не удивилась, узнав, что моя красавица мама особенно стояла поперек горла у этой сельской инквизиции. Логично, что она уехала при первой же возможности.       В любом случае, я привела Лене ряд аргументов, почему та ошибается и верить собственным глазам не должна: не хватало мне еще, чтобы она начала трепать своим поганым языком и разносить сплетню по всей школе, ведь в таком случае новость уже очень быстро достигнет ушей Лизки и… нет, допустить этого было никак нельзя. Хватит с нее и засоса.       Когда мы наконец покончили со своей половиной коридоров, часы показывали начало восьмого вечера, и я опрометью кинулась обратно в актовый зал. Там как раз гремел второй куплет финальной песни. Илья стоял с краю сцены, в заднем ряду и, кажется, даже не особо старался открывать рот вместе со всеми. Благо, микрофона ему не дали, так что можно было лажать без всякого стеснения.       – А вот и я, – пристроилась я к нему аккуратно.       – Они и правда без тебя вообще не могут, да? – с явным удовлетворением от моего появления улыбнулся он. – И как только у тебя энергии на все это хватает?       – Привычка, – кокетливо стрельнула глазами я. – Как с Самоделкиной? Обошлось без кровопролития?       Парень неприятно поморщился:       – Скажем так: я был в шаге от убийства.       Я посмотрела на него внимательнее, чтобы понять, какова в этой шутке была доля самой шутки, и с облегчением пришла к выводу, что если эти двое и поругались, то ни до каких компрометирующих меня нюансов явно не дошли. В противном случае Илья бы сейчас со мной так спокойно не разговаривал.       – Мне очень жаль, что так вышло, – отбросив все постороннее, перешла я наконец к делу, тем более что Ушаковой пока нигде видно не было. Прихорашивалась у зеркальца, интересно? – Я очень, очень хотела прогнать с тобой сценарий до конца хотя бы на генеральной. Теперь буду нервничать и дергаться весь концерт.       – Понимаю. Мне тоже жаль.       Я выждала еще несколько секунд, чтобы моя следующая реплика выглядела как внезапно пришедшая в голову мысль:       – А ты… занят чем-то сегодня вечером? Я имею в виду… мы могли бы быстренько прогнать все, даже не целиком, а ровно с того момента, где остановились. Уверена, Самоделкина без проблем оставит нам ключи от зала.       Сказала и нарочно отвела взгляд, словно меня очень заинтересовало то, что происходит в первых рядах поющих. Даже неодобрительно покачала головой, якобы уловив фальшивую ноту, чтобы парень ни в коем случае не почувствовал хотя бы малейшее давление с моей стороны.       Вопрос тут, в сущности, был прост как три рубля. Две девушки предложили ему провести вместе время. Одна из них – старая подруга, с которой они сто лет в обед катались на коньках. Другая… а другая – новая. Та самая, что за последнюю пару дней всеми мыслимыми и немыслимыми способами доказала ему, что без нее ему просто не жить. Сомневаться тут было почти преступно, но все же я дала ему на это время.       Потому что пусть забившиеся в унисон сердца давно разлученных и было чудовищным клише, однако я все равно опасалась, что вот конкретно с Майей Ушаковой они работают безотказно.       – Хорошо, – наконец произнес Илья, буквально вырвав из моей груди облегченный выдох, а потом улыбнулся и развел руками: – Не думаю, что имею право тебя подвести после всего, что ты для меня сделала. Сейчас только кое-что отменю…       – Что-то важное?       – Нет. В смысле… Нет, ничего такого.       Не работают. Не работают. Не работают клише! Утрись, Майя, и отойди в сторону! Прямо на обочину истории, где тебе самое место.       – Не говори только, что это из-за меня, ладно? – попросила я Илью, наблюдая, как он набирает Ушаковой сообщение с извинениями.       – Почему?       Я неопределенно пожала плечами и отступила в тень закулисья, заметив, как в зал вбегает сияющая предвкушением Майя, которая еще ни о чем не знает.       – Не хочу, чтобы кто-то счел меня виноватой.