Антагонистка. Акт I

      Следующий день был сверхсуматошным и ужасно смазанным. Накануне большого концерта все причастные к нему нервничали и передвигались исключительно бегом. Как и полагается, всплыли мелочи, которые нужно было срочно доделать, и косяки, требующие немедленного устранения. Лихорадочный румянец на щеках Самоделкиной наливался цветом от часа к часу, а речь ее становилась все громче и сбивчивее. Выглядела она хоть и нездорово, но дико ржачно.       Как и собиралась, я принесла с собой в школу тональник для Ильи, чтобы замазать его синяк, но за весь день видела парня лишь мельком и издалека, где-нибудь в противоположном конце коридора – а потом, скрепя сердце, убегала дальше по очередному неотложному поручению Самоделкиной. Так что зайти к нему я собиралась уже после уроков и того, как переоденусь сама.       Строгий образ ведущей я обычно разбавляла кроваво-красной помадой и выразительными стрелками, чтобы мимику мою было видно даже с последних рядов, однако в этот раз пыл пришлось поумерить: главный вайб моего сольного выступления не предполагал женственной сексуальности – или чего-то другого мало-мальски эффектного. Переодеваться в сценический костюм, представляющий собой подобие ученической формы начальных классов, нужно было быстро. Равно как и стирать косметику. Чтобы потом опять ее наносить поверх смывов к следующему выходу ведущей? Нет уж.       Так я, к сожалению, и осталась в черном платье-футляре, пиджаке, а еще с целомудренной длинной косой, которую проще было переделать под прическу для выступления, и с самым обычным, будничным мейком.       – Да все нормально будет, прекрасно выглядишь, – убежденно заявила Лизка, уводя меня за руку от промчавшейся мимо Любавиной, которая, в отличие от меня, выглядела на свой максимум: огненно-рыжая, пылающе яркая, запредельно красивая, она пронеслась мимо, как комета, и оставила после себя сладковато-фруктовый шлейф духов. Девица что-то держала в руке, но я не успела рассмотреть, что именно.       – Мне нужно к Илье, – вторя торопливому перестуку каблучков по лестнице вверх, сердце мое забилось быстрее.       Было очевидно, что девица спешит в 401 кабинет, причем глаза ее сияли и щеки горели настолько лихорадочным румянцем явно не из-за Колтуновой. И что-то там определенно происходило. Совершенно точно. Вот прямо сейчас!       – Может, сама отнесешь?.. – постаралась я отнять свою руку из Лизкиного хвата, чтобы немедленно отправиться к месту событий.       – Так, успокойся! – пресекла подруга мой побег и, перехватив за плечи обеими руками, заставила посмотреть себе в глаза. – Все с тобой хорошо, окей? Никуда твой Илья не денется еще пять минут. Доделай дела сначала, а потом иди.       – Но там… – перед моими глазами уже во всей ужасающей широте развернулась картинка, как Любавина входит в кабинет и своим появлением сражает Илью и прочих присутствующих наповал. И этого ослепительного сияния вдруг становится достаточно, чтобы парень больше вообще ни на кого не смотрел, а сердце его окончательно и бесповоротно привязалось к рыжей бестии.       – Он человек, а не сорока, Насть, – резонно возражала на мои невысказанные опасения Лизка, без проблем считав их по лицу – кажется, думала я слишком громко. – Да и нахрен сдался такой парень, отношения с которым может разрушить буквально любая новогодняя елка со светяшками? – Она смешливо фыркнула, видимо, что-то вообразив: – Или травести-артист в платье с пайетками. – А потом повела меня в сторону радиорубки.       И хоть я была с ней не согласна, искренне считая, что прямо сейчас должна находиться в совершенно другом месте и решать более насущные вопросы, нежели очередные поручения Самоделкиной, все же последовала за подругой. В конце концов, она была права и, как бы Любавина ни была сегодня хороша, Илья никак не походил на тупое животное, бросающееся на все, что привлекает внимание.       С другой стороны, он по-прежнему оставался мужчиной, а мама всегда говорила, что это создания крайне примитивного порядка. Мол, картинка для большинства из них намного важнее внутреннего содержания, какого бы утонченного ценителя из себя тот или другой ни строил. А потому каждая девушка, рассчитывающая на сытую и стабильную жизнь, обязана вкладывать в свою внешность на порядок больше сил, времени и денег, чем в образование и расширение кругозора. Дескать, практика показывает, что красивые глупышки живут в более благоприятных условиях, нежели эмансипированные трудяги с докторской степенью, сколиозом и грязной головой.       «Мужское эго очень ранимо, милая, – говорила мама. – Не надо пытаться играть на его территории. Вдруг победишь? И что тогда? Женщину умнее себя может позволить себе только неудачник, который отстал в мужской гонке настолько безнадежно, что теперь готов пасовать хоть перед женщиной, хоть перед чертом лысым, лишь бы сесть тому на шею и больше не нести за себя ответственность».       – Предлагаешь мне совсем, что ли, на Любавину не реагировать? – спросила я Лизку, неторопливо перебирая под ногами ступеньки.       До концерта оставалось минут сорок, и мы шли забрать у Хохлова запасные радиомикрофоны. На тот случай, если «главные» и «предыдущие запасные» выйдут из строя. Лизка ходила со мной по всем этим поручениям чисто за компанию, потому что слонялась без дела. Прогуляв сегодня курсы китайского, она осталась в школе, чтобы посмотреть выступление своего драгоценного Антипенко и, как и было условлено, заснять наш с ним спор.       – Ну, – пожала плечами подруга, поднимающаяся впереди, – как по мне, рефлексировать насчет того, что она ярче накрасилась, точно не стоит. Все ведь это ненастоящее, и только дурак примет этот шик за чистую монету. Не унижай себя, а лучше ее пожалей. Сама ведь понимаешь, что она жертва культурных традиций и внутренней мизогинии.       – Чего? – нахмурилась я.       – Я имею в виду, – вздохнула та, – что на планете до сих пор довольно много народов, в которых мужчины, как и самцы в животном мире, выглядят ярче. А женщине, чтобы считаться красивой, достаточно быть… живой. И здоровой, чтобы сохранить ген самого крутого парня на деревне. Но в белой цивилизации все перевернулось с ног на голову – и вот результаты. Оскорбительные, как по мне, и препятствующие женщине быть личностью.       – Ой, давай только со своим феминизмом не начинай, а? – поморщилась я, предчувствуя лекцию такого размаха, которого мой вопрос вообще не предполагал. – Всем хочется быть красивыми.       – Ради кого? – философски возразила Лизка. – Окажись ты на необитаемом острове, часто бы себе маникюр делала?       Я затруднилась в ответе и решила пойти от обратного:       – На планете не меньше народов и племен, в которых женщины наряжаются наравне с мужчинами. Или даже больше.       – А это скотоводы и земледельцы, – важно подняла палец Лизка, на мгновение обернувшись. – У них другое распределение труда было. Я тебе изначально про охотников-собирателей говорила. Когда женщина утрачивает роль добытчика пропитания – а чтоб ты знала, именно коренья и плоды составляли основную часть рациона первобытного человека, а вовсе не бизоны с мамонтами, – короче, когда женщина перестает быть равноправным членом общества, то тут же превращается в товар. А товар должен быть красивым, иначе его не купят. Вот вы теперь с Любавиной и лезете из кожи вон, чтоб высокоранговый самец сделал правильный выбор.       – Какие гадости ты говоришь, – скривилась я.       От всех этих оборотов речи, которыми Лизка описывала сложившуюся ситуацию, я чувствовала себя будто в грязи вывалянной. Сходу я не могла придумать, как это оспорить, потому что знала, что подруга гораздо умнее меня и любой контраргумент разобьет в пыль совершенно не напрягаясь, а потому только и смогла что огрызнуться. Лизка, конечно же, без внимания это не оставила, потому что, наконец выйдя в коридор третьего этажа, развернулась ко мне лицом:       – Ты обиделась, что ли, Насть?       – Вообще, слушать про то, как твоя лучшая подруга выставляет тебя самкой в ярких перьях, приятного мало, – буркнула я, нахохлившись. – Тем более что я, как видишь, себя блестками не посыпаю, а наоборот… херней какой-то страдаю почем зря, пока она…       Лизка улыбнулась примирительно и нежно:       – Во-первых, я не называла тебя самкой в перьях, – возразила она. – А во-вторых, искренне горжусь, что ты не соревнуешься с ней на настолько пошлом уровне, а идешь своей дорогой и вообще… выше всего этого.       Однако, будем честны, выше я не была, а всего лишь страдала от обстоятельств, которые сама же и создала. И если б не решила брать крепость Ильи хитростью, вместо того чтобы, как Любавина, штурмовать главные ворота, то тоже сейчас стояла бы в платье куда короче и откровеннее. Но что-то в Лизкиных словах заставило меня устыдиться этого.       – Извини, что не льщу тебе, – вздохнула меж тем она, – а говорю, как есть, но вы обе обладаете, что называется, конвенциональной красотой – всеобще признанной и востребованной. Обе и в одинаковой степени – просто типажи разные. И да, конкретно сегодня Любавина вырвалась вперед за счет уловки, – Лизка виновато пожала плечами, как бы признавая, что говорит не то, что я хотела бы слышать. – Но это не значит, что нужно немедленно бросаться и догонять ее. Во всех смыслах. Надо… уважать себя, Мэй Нюй, а не заворачиваться в фантик поярче, чтобы тебя купили побыстрее. Да и что за радость, если Илья влюбится в тебя чисто из-за картинки?       «Для большинства мужчин картинка намного важнее внутреннего содержания», – возразила мама в моей голове.       Для большинства, но не для всех, так ведь? И почти что зримый и осязаемый ореол белого рыцаря вокруг Ильи однозначно говорил о том, что конкретно этот парень – исключение. Так стоило ли волноваться о том, насколько бледно я сегодня выгляжу на фоне Любавиной? Ну и что. Ведь как было бы в самом деле славно, если бы рыцарь полюбил меня такой, какой я была на самом деле – без всего этого наносного и кажущегося.       – Ты права, – благодарно улыбнулась я подруге и вздохнула полной грудью. А потом наконец-то подошла к железной двери в радиорубку и нажала на ручку.       – Ой! – взвизгнул женский голос в глубине каморки, и следом что-то упало на пол.       – Эм… привет, – неуверенно поздоровалась я, замерев на пороге.       Нашим с Лизкой глазам открылась весьма пикантная картина. Немного взъерошенная Зацепина тяжело дышала и, сползая со стола, одергивала длинный подол сарафана, который еще секунду назад был задран по самое не хочу. Губы ее заметно покраснели и распухли, глаза ненормально сияли – и оттого не было никакого сомнения в том, что тут только что происходило. К тому же неподалеку стоял Егор, отскочивший при нашем появлении на пару шагов. Он давил глупую улыбку и прятал руки карманах брюк настолько явно – ставя ладони чуть ли не поперек кармана, – что еще более читаемого «у меня стояк» придумать было невозможно. В остальном выглядел парень соответствующе своей партнерше: рубашка его была выправлена из брюк, а галстук и вовсе отсутствовал.       Я отчетливо расслышала надломленный стон подруги, долетевший мне в спину, и рефлекторно попыталась занять как можно больше дверного пространства, чтобы Лизка не увидела слишком много. Глупо и тщетно, разумеется – все она видела и все поняла. А я почувствовала себя виноватой.       – А мы тут… – начала Зацепина, наконец, разобравшаяся с юбкой, но не с мыслями, поэтому продолжения оправдания не последовало.       – Репетируете, – кивнула я понятливо. – Четырнадцатый подвиг Геракла.       Оба глупо заулыбались и перекинулись озорными взглядами, в то время как волна чужой боли плеснула мне в спину. Я поспешила перейти к делу:       – А где Влад?       – Он в столовой, – услужливо откликнулся Егор, не скрывая явного облегчения, что я сменила тему. – Вместе с Киром. Решили пожрать перед концертом.       – Ясно. Он ничего нам не оставлял?       – О, да! – спохватилась Зацепина и достала откуда-то из-за спины пару радиомикрофонов и протянула их мне, по-прежнему не смотря в глаза. – Сказал, что они заряжены.       – Спасибо. – Я безэмоционально приняла подношение и уже было развернулась, чтобы уйти, но не смогла не оставить за собой последнего слова: – Вы бы поаккуратнее тут. Лично нам плевать, трепаться не будем, но есть и те, кому ой как не все равно. Так что хотя бы запирайтесь изнутри.       – Хорошо, Насть. Спасибо, – пролепетала Зацепина, и я закрыла за собой дверь.       Встретившись взглядом с Лизкой, я увидела, что глаза ее уже напрочь заволокло слезами. Девушка нещадно кусала свои губы и мелко тряслась, подавляя то, что уже яркими красными пятнами выступило на ее бледном-бледном лице.       – Никаких драм в коридоре, – скомандовала я, схватив подругу за ледяную руку, и на буксире потащила ее в ближайший туалет. – Терпи.       Не хватало еще того, чтобы эмоции хлынули из нее прямо тут – на виду у возможных свидетелей. В шаге от той двери, за которой происходило то, что я изо всех сил старалась от Лизки скрывать.       – Насть… – жалостливо проскулила она, будто предупреждая, что еще немного – и сил ее стягивать вспоротую грудь не останется, а внутренности вывалятся прямо на пол.       – Не у всех на виду!       Как назло, навстречу нам шли девицы из танцевального ансамбля.       – Терпи, пожалуйста, – прошипела я еще раз и улыбнулась прохожим.       – Привет, а ты не знаешь, где Маша? – все-таки спросила одна, когда я уже надеялась, что эту опасность мы миновали.       Я сдавила Лизкину ладонь так сильно, как только могла: нужно было сделать ей больно снаружи, чтобы переключить внимание и выкроить еще немного времени.       – Не знаю, если честно. Вроде где-то бегала, но… Может, марафет наводит у Колтуновой?       – Может.       Мы еще раз обменялись ничего не значащими улыбками вежливости и разошлись по сторонам.       А минуту спустя я уже плотно закрывала дверь туалета, выкручивала все водопроводные краны, врубала на максимум музыку со смартфона и заталкивала подругу в кабинку.       – Теперь вой. У тебя минут десять, не больше.       И она завыла. Задушенным, низким голосом, заставляя кровь в моих венах стынуть и сворачиваться.       Она не знала. Все это время Лизка не знала, насколько ее ситуация плоха на самом деле. Занятая исключительно своей личной жизнью, я скрывала от нее подслушанное и увиденное, чтобы не обременять себя необходимостью утешать подругу и латать новые дыры в и без того еле бившемся сердце. Тем более что Зацепина с Антипенко так удобно мне подыгрывали, не светясь в коридорах и почти ничего не публикуя о своих отношениях в телеге – оставляя Лизке лишь туманную недосказанность, которую та не без моей подачи интерпретировала в выгодном для себя свете.       И вот теперь два обнаглевших уебка застигли меня врасплох.       – Ты не говорила! Ты ничего не говорила мне!       – Я не знала, Лизок!       – Клянись!       Она смотрела на меня красными, страшно опухшими глазами, реснички вокруг которых слиплись в нелепые белесые иголочки.       – Клянусь…       Всю следующую волну душераздирающего воя я просидела возле Лизки, размышляя о том, что как подруга я полное говно, даже несмотря на то, что сама еле держусь, чтобы не зареветь. К несчастью, годы близкого общения не оставляли мне возможности быть независимой и заключенной в самой себе личностью. И как бы я ни старалась не вникать в Лизкины проблемы и держать ее на расстоянии, а все же настолько сильная боль переливалась в меня свободно и легко, как из одного сообщающегося сосуда в другой. Снова.       Пару лет назад мы уже проходили через нечто подобное. Тогда Лизка уже год как была влюблена в Егора по уши – этакого смешного и харизматичного шалопая из параллельного класса, которого, кроме друзей, «ашкудишек» и мобильных онлайн-игр, вообще ничего не интересовало – даже девчонки. Но за лето перед восьмым классом Антипенко начал вытягиваться в росте, окончательно сломался в голосе и как-то резко растерял в детском очаровании. А потом, будто бы проморгавшись, вдруг обнаружил вокруг себя мир девушек – и влюбился в каждую. И те, оценив новоявленного краша, ответили ему взаимностью.       Тогда-то я и прочувствовала во всей полноте обратную сторону дружеской эмпатии, которая буквально наизнанку мне все кишки вывернула. А потом еще и вздернула на них за шею, когда Антипенко брякнул ту дурь про «жируху, которая таскается за Шиловой».       Блядь, те дни я даже сейчас не могла вспоминать без внутреннего содрогания. Вооружившись хирургической иглой и нитями, я по уши вымазалась в Лизкиных комплексах и самобичевании, но таки сшила ее заново. Взяла с подруги обещание, что та больше не будет искать с Антипенко встреч и возьмет курс на освобождение. А через пару недель…       «Ты знаешь, что Егор, оказывается, завел тг-канал? – набросилась она на меня с восторгом прямо в раздевалке перед первым уроком. – Я вчера полночи не спала, все смотрела и смотрела его кружочки! Он такой дурачок! Хочешь покажу?»       И вот тогда-то я зареклась, что больше на этом поезде не поеду. Как же.       – Как мне тебе помочь? – спросила я Лизку тихо, когда та наконец начала успокаиваться. Чувствовала я в данный момент себя как выжатый лимон. – Что мне сделать, Лизок? Просто скажи.       – Я не знаю, – покачала она головой и поднялась на ноги, чтобы дойти до раковины и умыться.       Наблюдая за тем, как подруга щедро поливает лицо холодной водой, я вдруг подумала, что, окажись я на ее месте, то подобными жестами только усугубила бы ситуацию, размазав тушь по лицу.       И следом за этой пришла мысль, что нихрена Лизка не права, говоря, что лучше быть гордой и нелюбимой, чем участвовать в конкуренции за высокорангового самца. Какой был смысл в этой ее подчеркнутой и совершенно невыразительной естественности? Какой порядковый номер вешали ей на шею все эти извечные джинсы, прямые рубашки и кеды в очереди к сердцу Антипенко?       Третья логичная мысль окончательно разрушила Лизкину позу бескомпромиссного бодипозитива: она попросту лгала мне. Ведь что, как не мизогиния, заставляло девушку фыркать в сторону эффектной Любавиной и советовать мне быть естественнее, но самой при этом не слезать с жестких диет в попытке приблизиться к той самой пресловутой конвенциональной красоте?       Худеть, но не краситься. Не краситься, но морить себя голодом. И то и другое будто в наказание друг за друга. А в итоге?       В итоге ты, сильная и независимая, преисполненная гордости за себя и то, что выше всех этих напомаженных фиф, ревешь белугой в школьном туалете, потому что под юбку он лазает не тебе.       Товар, который ненавидит себя за то, что никому не нужен, а потому делает вид, что не продается.       – Я просто хочу, чтоб ее не было, – раздалось вдруг так отчетливо и громко, что я невольно дернулась. Оказывается, Лизка уже выключила воду, поэтому ее пожелание отразилось от кафельных стен жутким призрачным эхом.       – Я что-нибудь придумаю, – кивнула я, глотая колючий комок в горле. – Обещаю.       Та смотрела на меня серьезно и долго – осенняя хмарь Лизкиных глаз, несмотря на пролившийся дождь, не развеялась. Ненастье поселилось в этом месте надолго. И потому мне еще сильнее захотелось сделать хоть что-нибудь, лишь бы это прекратить.       Когда мы наконец вышли из туалета, в коридорах стало значительно больше народу. Отправив Лизку в актовый зал, я сперва отнесла злосчастные микрофоны, потом сходила до Самоделкиной, чтобы выяснить, не нужно ли ей что-нибудь еще. И, получив порцию распоряжений, вернулась к радиорубке. Все это время в моей голове лениво переваливалась с боку на бок разношерстная информация, в груде которой могло отыскаться нечто хоть сколько-нибудь полезное и компрометирующее касательно Зацепиной. Но ничего, кроме того, что ее родители были какими-то дико строгими сектантами – баптистами или мормонами, я в этом не разбиралась, – не обнаружилось.       Зато в кармане пиджака обнаружился тюбик с тональным кремом, который я принесла для Ильи – а следом за ним напомнили о себе и былые намерения избавить парня от синяка. Сердце мое радостно встрепенулось навстречу возможности наконец-то сбросить груз чужой боли и прыгнуть в руки любимого человека. Предвкушение мое было настолько сильно, что мне даже начало жечь пятки.       – А… где Влад? – удивилась я, снова обнаружив вместо хозяина радиорубки сладкую парочку. Правда, на этот раз никто ни к кому в трусы не лез, а Огарков с Хакобян просто о чем-то мило любезничали, рассевшись по разным креслам и, кажется, понятия не имея, что за кошмар творился здесь еще совсем недавно.       – Ходит где-то, – отозвался парень, жестом прося свою зазнобу попридержать мысль. Та же, в свою очередь, бросила на меня откровенно неприязненный взгляд. Судя по всему, тот наш задушевный разговор у стенда и все, что произошло с Майей после, поставило жирный крест на шансе нам стать лучшими подружками. Впрочем, чувства невосполнимой утраты у меня не возникло. – А что?       – Марина Александровна попросила сделать объявление по радио и пригласить всех в актовый зал.       – Ну так пригласи, – и кивнул в темный угол, где стояла радиоаппаратура и стационарный микрофон с красным ободком вокруг одной-единственной кнопки, обозначающим, что тот выключен.       – У меня еще дел куча, – дернулась я уже в сторону выхода, чтобы поскорее умчаться к Илье. – Давай сам.       – Это не моя работа.       «Да ебаный ж ты в рот!» – подумала я, однако вслух своего возмущения произнести не успела, потому что в разговор вдруг вклинилась Хакобян. Решила-таки снизойти, видимо.       – А можно я?       – Что?       Я повернулась на голос.       – Мне всегда хотелось попробовать, – пояснила Соня, бросив краткий смущенный взгляд на Огаркова. Тот усмехнулся и обреченно покачал головой, отчего девица зарделась сильнее.       Наверное, все это что-то значило, но мне, признаться, никакого дела не было до многозначительных взглядов и прочей возне двух дегенератов. Главное, что Хакобян не стала тут разводить конфликт и выяснять отношения, а еще – она явно не рассказала Огаркову о том, что произошло в тот день. Потому что уж с него бы точно сталось сообщить мне свое ценное мнение на этот счет. В особо язвительной и самодовольной манере.       – Как хочешь, – без проблем согласилась я. После чего в общих чертах объяснила, что и как нужно говорить, а потом умчалась к 401 кабинету.       По дороге услышала, как Хакобян пригласила «администрацию лицея, учителей, гостей и всех желающих проследовать в актовый зал», а также напомнила, что до начала мероприятия осталось пятнадцать минут. Речь ее была грамотной и ровной, без слов-паразитов и прочих звуков, типа «а-а» и «э-э», заполняющих смысловые лакуны. А это значило, что можно будет и дальше просить девицу о чем-нибудь таком.       – Блядь, – выругалась я, не обнаружив в кабинете Колтуновой ни души, и с дурным предчувствием поторопилась к служебной двери на сцену.       А когда увидела Илью среди прочих выступающих, шикарного настолько, что аж дух захватывало: в графитово-черном костюме, белой рубашке и галстуке, высокого, стройного, статного – я вдруг поняла, что именно держала в руках Любавина, когда летела мимо нас с Лизкой по коридору. Тональник. Ведь издалека кожа парня выглядела идеальной чистой, а вьющаяся возле него сучка казалась крайне довольной жизнью.       Перед моими глазами тут же возникла картина, как эти двое уединились в кабинете Колтуновой, Илья сел на край парты, чтобы Любавиной было удобнее водить пальчиком по его лицу, ворковать и ненавязчиво прижиматься. Как он тихо и с улыбкой что-то отвечал на ее томный флирт и не выказывал никакого протеста касательно вторжения в свое личное пространство, теперь полностью затуманенного приторно-фруктовым парфюмом…       Ужасно захотелось наброситься на эту тварь и выдрать ей все патлы. И чтобы не сделать этого, не влезать промеж них, не навязываться и постараться сохранить гордый вид, пришлось отвлечься на работу.       Я запрягла нескольких мальчишек принести лавочки с других этажей, чтобы выступающие не стоптали себе все ноги в ожидании своей очереди. Отписалась в чат актива, призвав всех срочно собраться на месте. Позвонила Хохлову, чтобы тот еще раз чекнул аппаратуру на сцене, но парень сказал, что отправит вместо себя Огаркова. Я хотела было возразить, дескать, не слишком ли большой кредит доверия Влад выделил новобранцу, но засранец отключился.       Удостоверившись, что народ начал подтягиваться, я отправилась за кулисы, чтобы забрать оттуда заныканные планшеты под тексты ведущих и распечатку с очередностью выхода артистов, которая традиционно вывешивалась на служебной двери.       Еще минут через пять мне позвонила Самоделкина, распорядившись принять боевую готовность.       – Смотреться будете как две чертовы фотомодели, – отвесила мне комплимент Ева, когда я вернулась из подобия гримерки, где сняла пиджак и таки накрасила перед зеркалом губы – к черту бодипозитив, раз он не более чем утешающий самообман для уродцев.       – Очень на это рассчитываю.       Я окликнула Илью, и он обернулся, приветственно взмахнув рукой в мою сторону. Подходить, однако, не поторопился, продолжая вежливо и, на мой взгляд, излишне внимательно слушать трескотню Любавиной. Кажется, рыжая всеми силами старалась зарядить его уверенностью в себе или типа того, но не особенно в этом преуспевала, потому что парень все равно выглядел как натянутая струна: стоял в закрытой позе, улыбался мало и нервно. А еще то и дело поглядывал в сторону сцены, будто надеялся, что та каким-то магическим образом обрушится – или, наоборот, опасался, что кулисы вдруг оживут и накинутся на него, силком вышвырнув к аудитории раньше времени.       Любавина отпустила Илью только к концу вступительной речи директора. Парень встал возле меня молча, крепко сжимая планшет в руке и кусая губы.       – Все будет хорошо, – шепнула ему я, но не была уверена, что он услышал мой ободряющий возглас, потонувший в грянувшей музыке – сигналу на выход.       Мы почти одновременно сделали первый шаг из-за кулис – и все. Дальнейшее как в бреду.       Помню, как меня заколотила лихорадка паники при одном только взгляде на количество людей в зрительном зале. Педагогический коллектив и администрация расположились лишь в первых четырех рядах, все остальные же места заняли ученики лицея – кто-то даже стоял вдоль задней стены. Это был аншлаг, которого не случалось на обычном школьном мероприятии уже очень и очень давно.       Лиц я не различала, но беглым взглядом заметила, что собравшаяся толпа преимущественно состояла из девушек. Ну еще бы, ведь на сцене сегодня настоящая звезда, да еще в компании своего таинственного, но не менее сногсшибательного друга.       Я нашла взглядом Лизку. Та сложила из пальцев сердечко и подмигнула мне, высунув кончик языка. Жест выглядел просто и непринужденно, даже дурашливо, как будто не делался вопреки чудовищному прессу той эмоциональной плиты, что раздавила девушке грудь каких-то сорок минут назад и до сих пор не вернула ее лицу ни кровинки.       «Потому что так выглядит дружба, Настя, – укорила я саму себя, едва справляясь с сентиментальным порывом. – Когда отбрасываешь в моменте все свои переживания прочь ради поддержки другого. А не то что ты…»       И этот нехитрый акт Лизкиного самопожертвования внезапно придал мне столько сил, что я смогла наполнить легкие воздухом, нацепить широкую улыбку и произнести первое слово.       Ведь первое слово – это самое главное. После него мандраж отступает, и дальнейший текст льется сам собой. Заученные наизусть фразы будут выталкивать друг друга по принципу домино, одна за одной, пока с языка не сорвется самая последняя.       Я полностью отключила голову, скользя расфокусированным взглядом по лицам зрителей. Отдала свои интонации «палочкам и галочкам», но смысла произносимого текста, как всегда, не улавливала. В фокусе моего внимания оставались лишь мимика, артикуляция и осанка.       – …поэтому мы особенно рады приветствовать вас всех в этом зале, – закончила я свою часть и облегченно выдохнула. Теперь мою отрепетированную мысль должен был подхватить Илья и развить из нее свою.       Должен был. Но он молчал.       Секунду. Две… Три…       Мне не нужно было поворачивать головы в его сторону, чтобы понять очевидную и леденящую кровь истину – Илья в ступоре. В ебучем глухом танке. А я совершенно бессильна.       Пнуть его или окликнуть было бы верхом непрофессионализма. Позволить тишине затянуться еще хоть на миг – все равно что выставить Илью в глупом свете. Нужно было срочно что-то предпринимать!       Я покашляла, маскируя идиотскую заминку под собственную оплошность. Потом, неловко улыбаясь, извинилась перед публикой и принялась читать дальше. Не свой текст. И вот в этом-то заключалась самая большая подстава Казанцева.       Я знала его слова как свои, все они были напечатаны на моих листах тоже – но не были размечены! А значит, в нервной, экстремальной ситуации, типа этой, чужой текст представлял собой сплошное минное поле. Как закономерный итог – в одном месте я оговорилась.       А Илья все не отмирал. Поэтому, покончив с его частью как можно скорее, я прямо без всякой паузы или передышки погнала третий, свой сегмент в порядке очереди.       Все это выглядело ужасно нелепо. Слов было много. Любой дурак без труда догадался бы, что здесь что-то не так и один ведущий не должен говорить настолько большой текст. Но блядь, что я могла поделать?       Выполнять свою работу хорошо – вот что.       После третьего сегмента мне пришлось сделать секундную паузу, дабы перевести дыхание и морально подготовиться к двум вариантам развития событий: либо я буду вынуждена дочитывать текст до конца, либо Илья расколдуется и заговорит. Причем второе на данный момент был намного хуже первого, так как оно буквально тыкало пальцем в то, что слова для парня все-таки были предусмотрены, а в предыдущий раз он откровенно продолбался. А значит, мы мало репетировали. А значит, надо ввалить Самоделкиной. И та уже в долгу не останется… И все это не имело никакого отношения к большей части зрителей – только к Смоленскому, директору лицея и по совместительству самому дотошному перфекционисту в истории человечества.       Конечно же, по закону подлости, произошло худшее.       Свои первые слова Илья произнес громко и внятно. А мне ничего не оставалось, кроме как мысленно обложить его трехэтажным матом и прибегнуть плану Б.       – От лица всех учащихся…       – О господи! – подскочила я, схватившись за сердце. – Напугал как!       Илья тут же замолчал и посмотрел на меня хмуро-хмуро, будто не он тут только что накосячил.       По залу прокатились смешки, я расценила это как добрый знак и продолжила: с демонстративной осторожностью подошла к парню и потыкала пальцем ему в плечо, как бы проверяя, настоящий ли:       – Мы его тут для красоты поставили, вообще-то, – проговорила я в микрофон задумчиво, – а он, оказывается, еще и разговаривает. Чудо, а не парень! – и обратилась к залу, подмигивая с сильно преувеличенным намеком, мол, налетай, торопись, покупай живопись.       Публика снова засмеялась.       – Ты продолжай, продолжай, – подбодрила я Илью и заняла исходную позицию.       – Можно, да? – в его голосе я расслышала сарказм – это хорошо, это значит подыгрывает.       – Тебе, Илья, можно все, – отбила я. – Правда, дамы?       Галерка завизжала и захлопала. Идиотки. Но в данный момент очень полезные идиотки. Их реакция действительно сгладила ситуацию.       Я видела, как некоторые училки закатывали на столь бурные эмоции глаза и качали головами, но все равно улыбались – прокатило. Прокатило и создало впечатление, что так и было задумано. Дескать, поменяли шоумена Тима на красавчика Казанцева, сами заметили неравноценность этой рокировки и решили вот так нагло ее обыграть.       – Илья… – Я попыталась перехватить его за руку, когда, закончив свою речь, мы вышли за кулисы и пропустили первого артиста вперед, благо что сейчас тут, кроме нас двоих, никого не было: служебную дверь во время концертов держали закрытой, чтобы шум одуревших от скуки или нервного напряжения участников не мешал представлению.       Но парень не дался мне в руки.       – Не сейчас, Насть, – категорично и глухо отрезал он, а потом, дернув на себя дверь, вышел в коридор.       На секунду перед моим мысленным взором предстала страшная картина: вот он, срывая с себя галстук и расталкивая других учеников, направляется дальше по коридору, а потом и вовсе просто выбегает из школы в прогорклые осенние сумерки. Я даже успела словить что-то сродни микроинфаркту, но, к счастью, так далеко Илья заходить не стал. Вместо этого просто дернул ручку ближайшего окна, распахнув его и полной грудью вдохнув прохладный воздух раннего октября.       Решив, что могу дать ему минуту прийти в себя, я тем не менее осталась поблизости, чтобы в нужный момент цапнуть своего горе-соведущего под локоть и увести обратно: драма драмой, но концерт никто не отменял. К счастью, народ на Илью особо внимания не обратил – бросили пару удивленных взглядов разве что, а потом снова уткнулись в собственные листочки.       Любавина, к слову, тоже отметила слишком дерганые движения парня и странно напряглась, втянув голову в плечи, как будто раньше уже сталкивалась с подобным его поведением и теперь старалась слиться со стенкой. Впрочем, я восприняла это добрым знаком – не хватало еще, чтобы она бросилась его утешать прямо у меня на глазах.       Но не успела я облегченно выдохнуть, как вдруг к Илье подлетело бело-красное облачко в кокошнике.       – Эй, как ты? Все нормально?       Парень пару раз моргнул, а потом перевел на обеспокоенную Ушакову мутный, ничего толком не выражающий взгляд.       – А, это ты, Василек. – Мне пришлось подойти ближе, чтобы расслышать его ответ. Впрочем, в той толчее, что тут царила, я могла бы, наверное, встать даже на расстоянии метра, и они бы не обратили на это внимания.       И что еще, блядь, за Василек такой?       – Ты в порядке? – тем временем продолжала встревоженно выспрашивать Майя. – Слушай, я знаю, как страшно выступать в первый раз и...       – Нет, – парень тяжело мотнул головой, перебивая ее. – Не в этом дело.       – Не в этом… – Она не договорила, так и застыв с полуоткрытыми губами. А потом ее лицо разгладило внезапным осознанием: – Это из-за отца, да? Он сегодня в зале?       Я замерла, ощущая, как ее слова гулким эхом отзываются внутри меня, а потом попыталась вспомнить, видела ли я среди зрителей Казанцева-старшего. Но почти сразу осознала, что лица всех сидевших передо мной зрителей от стресса смешались в единую бесформенную массу. Ту самую массу, которая, как я до этого была убеждена, и напугала Илью, заставив его позабыть текст и окаменеть под светом софитов. Но вот только, кажется, дело было в другом: точно так же, как я не увидела никого конкретного в общей какофонии лиц, парень почти наверняка не видел вообще никого, кроме собственного отца.       Отца, загнавшего его на эту самую сцену, а теперь пришедшего полюбоваться творением рук своих. Убедиться, так сказать, что все идет по плану, а «цирковая собачка» прыгает через обруч, как ей и положено.       Что, если Илье поперек горла встало не волнение, а гнев? Тот самый гнев, который и выгнал его к окну и свежему воздуху и от которого он так решительно уберег меня?       Все это пролетело в моей в голове всего за пару секунд, больно уколов грудь ревностью: почему даже какая-то Ушакова знает о его проблемах с отцом, а я толком нет? – но я все равно успела слегка выпасть из контекста беседы моего рыцаря с его трепетной нимфой. А та, видимо, совсем страх потеряла, потому что прямо сейчас держала его за руку и что-то уверенно, почти захлебываясь от одолевающих ее эмоций говорила ему:       – Ты сильнее этого, Илья, – услышала я. – Всегда был. Даже в детстве, когда со всего маху падал на льду – всегда ведь потом вставал. Считай, что тут… ну, почти то же самое.       – Какое еще то же самое? – раздосадованно перебил ее парень, выпрямляясь и отнимая свою руку. Быть может, этот пламенный и совершенно неуместный спич вызвал в нем точно такое же удушающее чувство кринжа, что и у меня. – При чем тут вообще лед?       И в самом деле. Думать надо, что, где и кому говоришь, а не просто с ноги врываться в сцену и сеять разумное, доброе, вечное, а также сюжетно каноничное. Да и вообще, разве Ушакова не должна была до сих пор обижаться, что парень сначала согласился встретиться, а потом передумал? Неужели решила быть «выше этого», увидев, что любимому крашику хреново? Ох, ну конечно, так ведь обычно жертвенные нифмы и поступают.       – При том! – От смущения и чувства, что на них уже многие посматривают, девушка наверняка покраснела, но сквозь плотный сценический макияж этого почти не было видно. – При том, что я знаю тебя! Ты всегда умел держать удар. И сейчас тоже сможешь.       Словно только сейчас осознав, что я тоже стою неподалеку, Илья вдруг поднял взгляд в мою сторону. А я даже не знала, как на все это реагировать. Поддержать Майю? Сделать вид, что не слышу их разговор? Знаком позвать его обратно к сцене? Или красноречиво сгореть, как феникс, от чувства испанского стыда?       Но следом меня посетила другая мысль, скрутившая мне все внутренности разом: что, если это сработает?       Что, если, как и положено по всем законам жанра, Ушаковой удастся до Ильи достучаться, и тот… О боже.       – Давай… давай-ка кое-что проясним, ладно? – прервал вдруг парень пеструю вереницу сцен в моем воображении, которые обычно следовали за подобными сюжетными поворотами. И вместо того, чтобы немедленно утащить Ушакову целоваться, он внезапно отстранил ее от себя, как приставучего и не слишком приятного ребенка, а потом чуть наклонился и заглянул ей в глаза: – Я понимаю, что за последний месяц у тебя могло сложиться впечатление, будто я… нуждаюсь в участии и поддержке, но только вот это не так. Тебе не надо меня спасать.       – Я… вовсе не пытаюсь тебя спасти, просто… мне кажется… – Она растерянно захлебывалась словами – так, будто тоже представляла себе этот разговор иначе.       – Тебе кажется неправильно, Май, – с нажимом произнес Илья, словно до последнего надеясь, что девица поймет прозрачные намеки и тогда ему не придется называть вещи своими именами.       Ушакова намеков не поняла.       – Илья, я ведь… – Ее лицо дрогнуло, готовясь вот-вот расплыться совсем, а голос упал до надломленного драматичного шепота. – Я только помочь хотела…       – Я о том тебе и говорю: не нужна мне твоя помощь, – обрубил он, окончательно теряя терпение. – Майя, ты мне не девушка, не сестра и не психотерапевт, чтобы ковыряться в моих мозгах. Ты… – секундная пауза, во время которой девушка судорожно втянула ртом воздух, – ты мне даже не друг. Да, мы были знакомы в детстве, и мне было приятно поностальгировать об этом, но все это давно закончилось. Понимаешь? Не надо поддерживать меня, утешать и пытаться лезть в душу. Не надо писать мне, ходить за мной и… Вообще ничего не надо…       – Илья! – вмешалась я, почувствовав, что теперь самое время это сделать, потому что если Ушакова сейчас все-таки расплачется или демонстративно сбежит, хлюпая носом, то рыцарь может и опомниться, а потом броситься за ней, чтобы извиниться – плавали, знаем. И на их счет рисковать я бы не стала. – Нам пора на сцену.       Услышав это, парень резко вздернул на меня темный от обуревающих его эмоций взгляд, и мне вдруг стало не по себе от мысли, что, отвлекая его внимание, я не предотвратила катарсис в отношениях тех двоих, а просто стерла мишень со лба Ушаковой и нарисовала ее на своем. На секунду представив, что сейчас мне прилетит порция точно таких же чистосердечных и нелицеприятных откровений, какие вылились на Майю, я очень захотела ударить себя – дура. Ведь, если говорить начистоту, я тоже не была Илье ни сестрой, ни психотерапевтом, ни другом. Зато была тем самым поводком, что дергал разозленного льва обратно к обручу на сцене – и это тоже надо было учитывать. Так что если прямо сейчас он передумает и решит откусить мне голову…       Илья обогнул замершую на месте Майю и подошел ко мне с таким серьезным и решительным выражением лица, что у меня аж колени подкосились. Парень смотрел мне прямо в глаза, крепко стиснув челюсть, будто собирался с мыслями, чтобы высказать все, что накипело. Я затаила дыхание, как перед пощечиной.       Однако он так ничего мне и не сказал, а, заслышав аплодисменты, дернул служебную дверь на себя и вошел первым.       Подводку к следующему выступлению Илья прочитал блестяще – ни разу не сбившись и четко артикулируя. Да и в целом выглядел как несокрушимый утес, возвышавшийся над кипучими волнами зрительного зала, о который те могли биться своими эмоциями сколько угодно – гора не покорится напору чужих ожиданий.       – Спасибо, – выронила я еле слышно, когда мы снова ушли за кулисы. Энергетика парня, вдруг ставшая такой упрямой и сильной, давила на меня, и я не была уверена, что стоит подавать голос. Однако благодарность за то, что он все же собрался и не подвел меня, была чуточку сильней. – Спасибо, что не бросил. Мне было… очень страшно. – И здесь я даже не лукавила.       Реагируя на мои слова, Илья перевел на меня взгляд, и я, на секунду инстинктивно сжавшись, вдруг прочла в нем не недовольство, а искреннее удивление. По поводу ли того, что я допустила вариант, где он меня бросит – или по какому-то другому, было не столь важно. Куда значительнее в моменте оказалось то, что, вновь увидев живые человеческие эмоции на его прежде совсем закаменевшем лице, я выдохнула с облегчением. А следом за этим облегчением навалились и все остальные эмоции, что до этого момента я нещадно заталкивала куда-то в самый дальний угол. К горлу на мгновение подкатил комок, так что пришлось откашляться, чтобы заговорить спокойно:       – Больше… не заставляй меня импровизировать, умоляю. Ненавижу это дело.       – Насть, я… – Он нахмурился, но не грозно – как будто даже с досадой на самого себя. А потом произнес уже тише и мягче, чутко реагируя на просящие интонации в моем голосе: – Я постараюсь быть лучше, ладно? Прости, что заставил тебя волноваться.       И в этот момент мне ужасно хотелось взять Илью за руку или успокивающе провести пальцами по щеке, чтобы он перестал так тяжело хмурить брови, расслабился и вернул мне того теплого и заботливого рыцаря, каким был раньше. Но я не могла себе этого позволить. Единственное, что мне было доступно в данный момент – это стоять к нему непозволительно близко и смотреть умоляюще, преданно, снизу вверх. Тонуть в этой затянувшейся паузе и плавиться парафином от нестерпимо горячего взгляда напротив.       – Еще лучше не надо, – благодарно улыбнулась я, с трудом отпихивая в сторону желание заискивать и мурчать. – А то меня затмишь. Просто поддерживай нынешний уровень.       – Ну что ж, это я могу, – серьезно кивнул он.       И не соврал.       К четвертому выходу парень полностью освоился на сцене. Маневрировал, пропуская меня вперед, и держал дистанцию ровно в один шаг, как какой-нибудь телохранитель. А к середине концерта – расцвел окончательно. Начал смотреть в зал и ловить взгляды зрителей, нисколько при этом не сбиваясь по тексту.       Я гордилась им так, как не гордилась сама собой ни разу в жизни. Самоделкина в конце зала тоже выглядела крайне довольной. Аудитория нами любовалась, кое-кто даже перешептывался. И лишь один человек за весь концерт ни разу не улыбнулся – Казанцев-старший.       В остальном же праздник проходил гладко.       Антипенко сорвал овации. Мы с Ильей за кулисами тоже от души смеялись над его выступлением. Поразительно, как этот хмырь умудрился переделать совершенно, на мой взгляд, несмешной рассказ в яркий, живой, остроумный стендап. Воистину: неважно, насколько хороша шутка – важно, насколько хорош тот, кто ее рассказывает. И Егор был чертовски хорош, что уж греха таить.       Оттого я к своему номеру вышла заряженная и мотивированная так, что летели искры. Хотя, конечно, объективно оценить успех выступления я не могла. Да, иногда выхватывала умиляющиеся лица, слышала смех, но все это смазывалось, затуманивалось, наглухо перекрывалось волнением и еще одним фактом: в самом разгаре выступления я случайно столкнулась взглядом с Ильей. Он стоял за кулисами, привалившись спиной к стене, и смотрел на меня – самоироничную, неженственную и артистичную.       Смотрел не так, как на Ушакову прежде – потому что я была чертовски хороша; и не так, как на расфуфыренную Любавину перед концертом и во время ее выступления – потому что хороша я была в ином смысле и Илья ценил именно это.       Во взгляде его читалось и удовольствие, и одобрение, и поддержка, и легкое, почти неощутимое волнение. А еще там вовсю резвились и прыгали озорные бесенята, стайкой ярких искорок перекочевавшие и ко мне.       И когда мы улыбнулись друг другу одновременно, я вдруг осознала, что вся эта безумная затея с активом, стоившая мне столько нервов, бессонных ночей и слез, действительно выгорела. Я победила. И приз, встречая меня за кулисами, мягко и все еще невинно-дружески, но с явным удовольствием приобнял меня за плечи.       А значит, все оно того стоило.