Антагонистка. Акт I

      В подвале было людно, прямо как в старые добрые времена. Вдохновленный успешно отыгранным концертом, актив организовался на афтерпати стихийно, особо не сговариваясь: разгоряченные сердца их требовали награды посущественнее аплодисментов. И хотя лицам младше девятого класса вход в подвал был строго запрещен, что значительно сокращало количество участников пьянки, за счет их приближенных и сочувствующих толпа нагналась на раз-два.       В течение получаса по карманам подняли какую-то баснословную сумму денег и отправили уже совершеннолетнего Хохлова за бухлом. Из тех же карманов вдруг стали появляться банки со снюсами, снаффами и прочей дребеденью. В какой-то момент толпа завыла, а я увидела в высоко поднятой руке Макса, одного из приятелей Антипенко, пакетик со шмалью.       – Понеслась душа в рай, – хмыкнула Лизка куда-то в пространство. – Курить пойдешь?       – Нет, – качнула я головой и пробежалась глазами по толпе, выискивая Илью.       После финальной песни концерта слово взял Казанцев-старший и прочитал длинную речь, сильно смахивающую на предвыборную. Помимо всего прочего, он поблагодарил Бориса Ивановича Смоленского за то, что тот собрал высококвалифицированный педагогический коллектив в стенах «этого прекрасного лицея», а потом обратился к Самоделкиной и рассыпался восхищенными дифирамбами, чем вызвал в ней приступ ненормально широких улыбок и кивков, больше смахивающих на поклоны. А в конце поздравил учителей и поблагодарил их за шефство над сыном-оболтусом. Этой его характеристики я, признаться, не поняла. А отыскав взглядом Илью, увидела вместо него бесчувственную статую с пустым взглядом, направленным куда-то вдаль – будто из до этого улыбчивого и наслаждавшегося моментом парня враз высосали всю радость.       Он не шелохнулся ни когда его отец попросил вынести гигантский букет чайных роз, адресованный всему педколлективу; ни когда обратился к стоящему на сцене активу и сказал вроде как искреннее «спасибо» за чудесное представление; ни когда бросил Илье что-то типа «рассчитываю на твое участие во всех последующих мероприятиях». Парень лишь еле заметно поморщился, как от запоздалой боли, когда Казанцев-старший наконец отвернулся от него и передал микрофон Смоленскому.       После заключительной речи директора все стали расходиться. Помня о том, какую отповедь Илья недавно дал Майе за то, что та пытается лезть к нему в душу, я решила не подходить. Лишь издалека наблюдала за тем, как скачет вокруг друга Егор и явно не знает, с какого края ухватиться за его настроение, резко превратившееся в неподъемную глыбу. Понятия не имею, какими правдами и неправдами Антипенко в итоге уговорил его прийти на тусовку, но, судя по тому, что Илья был в числе первых, кто сунулся в принесенный Хохловым пакет и уже через секунду приложился к открытой банке пива, сработало предложение изрядно накидаться.       Первые часа полтора я провела в компании Лизки, Евы и Алисы. С ними, конечно, было весело, так как уж что-что, а тусоваться девчонки умели. И тем не менее меня неумолимо тянуло в противоположный угол подвала – к Илье, который, вопреки объему выпитого, выглядел совершенно трезвым и продолжал улыбаться ребятам из своей компании. Я уже хорошо знала эту улыбку, продиктованную вежливостью и нежеланием вызывать у собеседников лишние вопросы касательно своего настроения, а потому мне еще сильнее хотелось выдернуть его оттуда и увести в какое-нибудь тихое место. Спрятать от всех, сесть рядышком и просто молчать вдвоем до тех пор, пока ему не станет легче настолько, чтобы начать говорить – и наконец рассказать мне, что же все-таки происходит между ним и его отцом. Потому что то напряжение, которое овладевало парнем всякий раз, когда он сталкивался с Казанцевым-старшим, было мне отлично знакомо. Уверена, я смогла бы Илью понять, а потом забраться к нему на колени, прижать к груди, наговорить нежных глупостей и пообещать, что все у него обязательно будет хорошо.       К сожалению, вполуха слушая трескотню Евы с Алиской и размышляя обо всем этом, я совсем не отследила момента, когда на колени к Илье уселся кое-кто другой.       Поскольку народ еще недостаточно опьянел, чтобы перемешаться, компания, преимущественно состоящая из «ашек», держалась особнячком и заняла дальний темный угол подвала, в котором была составлена акустическая аппаратура, наверное, еще советского периода, а потому не использовалась иначе, кроме как для посиделок. Тут же всегда высились вертикально составленные старые стулья, которые в данный момент ребята разобрали и устроили из них чуть ли не лобное место – только костра в центре не хватало для полной картинки. И вот на одном из опрокинутых «Гелиосов» сидел, привалившись спиной к стене, Илья – а на нем Любавина.       Девица, очевидно, успела уже порядком накидаться, раз посчитала отличной идеей с размаху плюхнуться парню на колени. В моменте это, кажется, должно было выглядеть как случайность, мол, ой, оступилась, не устояла на ногах, как неловко, но любой идиот на раз-два раскусил бы этот театр одного актера. А Илья идиотом не был.       Однако, к моему удивлению – и бурному возмущению, – скидывать ее на пол парень не стал. Да, нахмурился и что-то негромко ей сказал, но Яна тут же рассмеялась в ответ, а потом, запустив пальцы в его волосы на затылке, наклонилась ближе и что-то зашептала на ухо. И в этот момент застывшее и откровенно недоуменное выражение его лица вдруг смягчилось. И когда она отстранилась, выразительно изогнув бровь, Илья ей кивнул, как будто давая разрешение на что-то. Любавина торжествующе просияла, а он положил руку ей на талию и помог усесться поудобнее.       Воздуха мне… Воздуха!       – Я курить, – сообщила я, не заботясь, услышит ли меня кто-то из моей компании, и сорвалась с места.       Демонстративно громко процокала каблуками мимо тошнотворной парочки, накинула куртку на плечи и толкнула дверь на улицу. Поднялась лишь на пару ступенек, чтобы бетонный бортик скрывал меня от возможных взглядов из школьных окон, за которыми вовсю шла учительская гулянка, кстати сказать, также полностью проспонсированная Казанцевым-старшим, о чем поведал Смоленский в конце своего спича.       Закурила. Первые две тяжки сделала настолько глубокими, что даже затошнило, но я подавила в себе этот рефлекс и снова приложилась к «ашкудишке». Просто чтобы не стоять тут, как дуре, ничем не занятой. И уж тем более чтобы не возвращаться же обратно смотреть на этих… этих…       – Ты куришь? – донеслось мне в спину вместе со звуком открывающейся подвальной двери.       Мне не нужно было оглядываться, чтобы узнать говорившего. Да вот только поверить в то, что Илья и правда вышел из подвала вслед за мной, не обернувшись, было невозможно.       – А ты пьешь? – кивнула я на банку в его руке.       Парень улыбнулся немного неловко:       – По случаю.       – Вот и я по случаю.       Повисла пауза. В сыром октябрьском воздухе стал отчетливо различаться запах вечера. Он лип к коже и приятно холодил ее, усмиряя огонь внутри. Где-то вдалеке слышалось монотонное шуршание шин по мокрому асфальту. И небольшой клочок неба над нашими головами расползался бледно-синим градиентом с запада на восток. А больше ничего не существовало. Только это и мы вдвоем. Неловко мнущиеся друг перед другом, отчаянно ищущие повод разорвать эту чертову тишину.       «Почему он вышел? Почему он вышел? Почему он вышел?..»       – Я хотела еще раз поблагодарить тебя за сегодня. Ты отлично справился и очень выручил меня. Спасибо.       Илья ответил не сразу. Предварительно глубоко вздохнул, будто готовился говорить много и долго, но выдал лишь два слова:       – Тебе спасибо.       – За что? – удивилась я, перекатывая в ладонях «ашкудишку»: курить при Илье казалось мне чем-то неправильным.       – За… все, наверное. Что не бросила, помогла с репетициями и прикрыла. Думаю, мне очень повезло с тобой, Насть. Во всем этом непреходящем абсурде ты была моим единственным лучиком света. Честно, я почти уверен, что… не справился бы с этим без тебя. – Он улыбнулся, глядя мне прямо в глаза. Выжатый до капли этим долгим днем, немного пьяный, но такой теплый, искренний и уже почти родной.       Я была на каблуках и стояла на две ступеньки выше, так что мы с Ильей почти что сравнялись в росте. Две ступеньки – сколько это в ширину? Полметра? Вот настолько близко находились от меня его губы.       Ужасно далеко.       Я смущенно улыбнулась:       – Ну, не я одна тебя поддерживала. Еще были Егор и Яна… и Майя? – мне хотелось произнести это без намека на ревность или какие-либо еще чувства, выдающие то, как сильно мне хочется подробно поговорить о роли каждого в жизни Ильи, но не была уверена, что получилось.       – Майя, да. – Он отвел глаза, как будто даже смутившись. Впрочем, не успела я нафантазировать, чем именно могла быть вызвана такая реакция, парень пояснил сам: – Мне жаль, что ты увидела ту… сцену в коридоре. Очень некрасиво вышло. Даже представить страшно, каким токсиком ты теперь меня считаешь.       – Все нормально, – поспешила заверить его я. – Ты был на нервах и… Слушай, в первый свой выход на сцену я так волновалась, что перепутала собственное имя с именем напарника. Прям так и сказала: добрый вечер, бла-бла-бла, сегодня с вами я, Тимофей Бондарев, и мой соведущий… Так что ты еще отлично держался, поверь. – Мне нравилось, что его неловкость сменилась улыбкой, однако уходить слишком далеко от темы я не хотела: – И к тому же, мне показалось, что вы с Майей… не первый год знакомы. Уверена, она тоже поймет, что ты… не всерьез все это сказал.       Улыбка на его лице померкла.       – Нет, – мотнул головой парень. – В смысле… я сказал это всерьез. Мы с Майей действительно давно друг друга знаем, еще со спортивной школы. Она… – Илья вдруг замолк, а потом нахмурился и уточнил очень серьезно, снова поймав мой взгляд: – Только обещай, что не будешь смеяться.       Я изумленно округлила глаза:       – Ну… обещаю. Наверное.       Он поманил меня к себе, а когда я чуть наклонилась, украдкой втянув запах его парфюма, сообщил доверительным шепотом:       – Я в детстве был твердо уверен, что женюсь на ней. Вот прям было это у меня в списке планов на жизнь наравне с игрой в высшей хоккейной лиге. Да, знаю, – с усмешкой отмахнулся он, явно не заметив, как изменилось выражение моего лица, – звучит ужасно по-детски. Но Майя была… моей первой любовью. А еще именно благодаря ей я полюбил лед. Ходил кататься, чтобы увидеть ее, а в итоге понял, что хочу связать с этим свою жизнь и что именно на льду чувствую себя комфортнее всего… – Но тут, словно спохватившись, Илья оборвал сам себя: – Прости, я много болтаю, когда выпью и найду хорошего слушателя. Останавливай, когда надо, а то меня далеко может унести.       – Да нет, я… – признаться, я понятия не имела, что на это ответить и как вообще реагировать. С одной стороны, меня снедало любопытство выяснить прочие подробности, но с другой – слушать о том, как Илья был влюблен в кого-то, пусть и давно, но зато так, что это стало отправной точкой для его главного увлечения, хоккея, казалось чем-то сродни мазохизма. – А почему Василек?       – Майя в детстве фигурным катанием занималась. – Это я и так уже знала. – И когда я увидел ее в первый раз на льду во время тренировки… Эм, у нас коробка пополам делилась для разных групп, если что, я в фигуристы не метил, не подумай. В общем, на ней было такое… запоминающееся платье с васильками. А я же тогда – и еще какое-то время после – не знал, как ее зовут, вот и стал мысленно называть Васильком. Ну и потом как-то… само собой закрепилось. – Кажется, Илья все-таки почувствовал заметно охладевшую атмосферу момента, поэтому поспешил свернуть тему: – Я уже сказал, мы с ней давно не общались, а тут снова встретились.       – Угу. – Не передать словами, каких трудов мне стоило сдержать желчное «И жениться ты, видимо, передумал?»       – Короче говоря, я… видимо, сам запутался в своих чувствах. И ее запутал случайно. Принял радость от встречи за… какое-то другое чувство. И сегодня, когда мы с ней говорили, я осознал это необыкновенно ясно. – В моей голове всполохом взметнулся момент, когда во время той их беседы на повышенных тонах, Илья вдруг поднял взгляд на меня. Неужели то самое осознание к нему пришло именно тогда? – В смысле понял, что все, что нас связывало с Майей, на самом деле в прошлом. И… мне хотелось, чтобы она тоже это поняла. Знаешь, говорят, в таких ситуациях нужно быть предельно честным. Потому что, если, подбирая слова и боясь обидеть, ты ненароком оставишь человеку надежду, это… намного хуже. И намного более жестоко. Но мне все равно жаль, что ты это все услышала. Я собой не горжусь.       На последних словах он состроил настолько опечаленное и даже как будто виноватое лицо, что в моей груди тут же расцвело нечто нежно-трогательное, теплое, но при этом настолько сильное, что я, не контролируя себя, покачнулась навстречу Илье. Чтобы сократить уже наконец это чертово расстояние между нами, обнять и…       Парень посмотрел мне прямо в глаза: распахнутые, блестящие, полные сострадания и невысказанных заверений, что я ни в коем случае не подумала о нем плохо, все поняла, приняла и никогда не перестану поддерживать своего рыцаря. Он поймал мой взгляд, как за ниточку, а потом уверенно и властно потянул ее на себя. Будто намотал на кулак поводок.       «Я тебе нравлюсь? – зародилось на моих губах и тут же, невысказанное, испарилось с них, потому что несмотря на погоду вокруг, между нами с Ильей вдруг сделалось слишком жарко, чтобы хоть одно слово могло дожить до своего воплощения. – Неужели я тебе нравлюсь?..»       Я заметила, как поднялся в зарождающейся улыбке уголок его губ, а потом парень тоже наклонился ко мне, и я рефлекторно закрыла глаза, ощущая, как внутри все кипит и плавится от восторга и предвкушения. Сейчас, вот сейчас это произойдет – то, что было неизбежно с самого начала.       – Я, кажется, и правда… пьян, – услышала я его хриплый голос совсем близко. – Прости.       – Нет-нет! – запротестовала я, ощутив вдруг, как запах его парфюма отдаляется, и в панике распахнула глаза. – Все нормально. Все прекрасно. Все…       – Ты и правда отличный собеседник, Насть, – улыбнулся он, сверкая глазами. – И отличный друг. – После чего с мягкой усмешкой поддел кончик моего носа фалангой согнутого пальца.       – Д-друг? – выдохнула я ошеломленно, и лишь резвящиеся чертенята в глазах Ильи заставили меня проморгаться и взглянуть на ситуацию здраво. – Ну да. Э-э… Мир, дружба, жвачка и прочая фигня.       Чувствуя себя полной идиоткой, я потупила взгляд.       И как можно было предположить, что он сейчас меня поцелует? С какой, собственно, стати? Не сама ли я так долго и упорно разыгрывала другана, чтобы Илья не дай бог чего не подумал? Ну так вот он и не думает ни о чем! Чисто воспользовался случаем и вышел следом, чтобы оправдаться за некрасивый поступок с Майей. А то вдруг я слишком благородна и перестану с ним общаться, если вдруг парень окажется этого недостоин?       Идиотка.       – Нос у тебя холодный, кстати, – заметил он озабоченно, врываясь в мои мысли. – Может, зайдем обратно, пока ты не простыла?       – Да, давай, – обрадовалась я возможности сбежать от неловкой ситуации и поспешно переступила порог двери, которую Илья, конечно же, по-джентльменски придержал для меня.       На такой неоднозначной ноте мы вернулись в шумный и душный подвал. К нынешнему часу уже никто не следил за играющей музыкой, а в задымленном воздухе можно было топор вешать. Откуда-то настойчиво тянуло травкой.       Илья улыбнулся мне напоследок и вернулся к своей компании. А я решила пригубить чего-нибудь горячительного и сунулась в изрядно похудевшие пакеты. Там, увы, из более-менее приличного оставалась лишь банка джин-тоника. Последняя. Значит, моя.       Я только-только сковырнула жестяной ключ и выслушала яростное шипение выходящих газов, как над самым моим ухом раздался еще один знакомый голос. Он был преисполнен сарказма, но с какими-то мурлыкающими нотками:       – Рыцарь победил своего внутреннего дракона, и принцесса уже прикрыла очи в ожидании поцелуя? – издевался Огарков. – Эх, жаль только, что он не знает, что это не принцесса вовсе, а злая ведьма.       Я закатила глаза и приложилась к банке:       – Ты все видел?       – Я всегда все вижу и все слышу. – И закинул куртку в общую кучу на какой-то огромной музыкальной колонке.       Видимо, тоже только что с улицы пришел. Курил? Неподалеку где-то? Черт, за этим бетонным бортиком нихрена не было видно…       – Собираешься мне подгадить? – спросила я почти без интереса.       – Ни в коем случае! – замотал головой Огарков. – И несмотря на то, что Майю ты жестко подставила, я в этой антисказке всего лишь зритель. А у зрителей ведь как? Смотри, но не трогай.       Так значит, Хакобян все же ему рассказала о том случае с подружкой? Когда? Сразу после того, как я прервала их беседу в радиорубке, или позже? Ладно, неважно. В целом это было даже предсказуемо. Что насчет последствий?       Я подозрительно прищурилась, пытаясь отыскать в лице Огаркова тень обиды за Ушакову, но не нашла там ничего, кроме извечного самодовольства.       – То есть ты типа обещаешь контору мне не палить? – уточнила я, сомневаясь.       Парень вздохнул, что-то прикидывая в уме:       – Только если кто-нибудь ну о-о-очень заинтересуется и мы договоримся о цене… – И заговорщически подмигнул мне: – Ну, ты поняла.       Я презрительно фыркнула:       – Ты продажный как шлюха, Огарков.       Он болезненно поморщился:       – Ауч! – Но тут же вернул на лицо прежнее выражение плутовского веселья: – Но тебе бы лучше не обо мне переживать. А вон о той, другой ведьме.       – Какой? – я оглянулась, выискивая взглядом Илью. Стоило ему вернуться к своим, Любавина тут же ухватила его под руку, едва что не обнюхала с ног до головы, а потом, видимо, не найдя чужих отпечатков пальцев, приклонила голову ему на плечо. Парень всей этой тактильности не только не препятствовал, но и реагировал на откровенно наглое поведение рыжухи с улыбкой. Будто даже… одобрял это все.       – Вот этой, да, – подтвердил Огарков очевидное, словно с удовольствием подливая масла в бушующее пламя моего гнева: – Не думаешь, что он даже разницы между ней и тобой не видит? Рассказывает вам одинаково душераздирающие истории про васильковые платья, давит на жалость, без конца благодарит и извиняется, а сам при этом мысленно ставки делает, кто из вас двоих ради еще одной такой его улыбки сильнее наизнанку вывернется? И как далеко зайдет, лишь бы почесать его нарциссическое эго.       – Он не такой, – огрызнулась я, полыхнув в сторону Огаркова взглядом. – По себе людей не судят.       Но тот на это лишь усмехнулся, сверкнув брекетами, и приложился к банке пива.       Теперь мы стояли плечом к плечу, разглядывая отвратительную парочку, а меня не покидало неприятное чувство, что Огарков может оказаться прав. В конце концов, мало ли что он слышал про Илью? Да и Хакобян отзывалась о своем возлюбленном как о человеке исключительных и чуть ли не экстрасенсорных способностей…       – Ты что-то о нем знаешь? – сквозь сильное внутреннее сопротивление все же спросила я. – Или… заметил?       Огарков предсказуемо покачал головой:       – Все, что заметил, останется при мне. А вот на это можешь посмотреть.       Я повернула голову по направлению его взгляда и увидела, что Илья теперь сидит с пачкой фисташек и, доставая оттуда по одной, счищает скорлупки и складывает орехи Яне в ладошку.       – Уже совсем с руки у него ест, – веселился Огарков. – Или же это она его ручным сделала? Как думаешь, с какой стороны лучше трактовать?       Видимо, сучка смогла провернуть этот фокус, оправдавшись, что ее неадекватно длинные ногти не позволяют справиться со скорлупой самостоятельно, а для Ильи не стало проблемой помочь ей, но… Блядь! Сраный Огарков, как черт с левого плеча, продолжал насмехаться надо мной и подстрекать к мыслям гораздо хуже этих. И к еще более отчаянным поступкам.       – Знаешь какой-нибудь зашквар про нее? – спросила я едва подавляя импульс немедленно подскочить к рыжей твари и оттаскать ее за патлы по полу.       – Конечно, – я не видела, но была уверена, что парень кивнул. Звучал при этом серьезно и уверенно, поэтому я легко поверила ему и сразу же перешла к делу:       – Сколько?       Любая сумма, какую бы он ни назвал, устроила бы меня. Все что угодно, лишь бы лишить эту суку возможности вот так вот нагло пользоваться чужим парнем!       Однако Огарков вдруг снова ударился в витиеватые интонации:       – Ну не-е-ет. Я хочу посмотреть битву века за звание Суперзлодейки, а если солью инфу, то уже неинтересно будет.       – Ты сам себе противоречишь. То продаешься, то нет.       – Я бы на твоем месте радовался моей слабости к зрелищу, – философски заметил он. – Может, однажды я таким образом и твою шкуру спасу.       Последняя мысль была для меня настолько абсурдной, что я даже повернулась к Огаркову лицом, не стараясь скрыть искреннего удивления:       – А тебе ли не все равно на мою шкуру?       Он хитро сверкнул глазами и наклонился ко мне так близко, что я отчетливо различила запах табачных сигарет и какого-то парфюма из масс-маркета:       – Мне настолько все равно, Шилова, – заговорил он вкрадчивым, почти интимным тоном, от которого у меня ледяные мурашки по спине побежали, – что я прямо сейчас закончу этот бессмысленный разг… – И ушел.       Вот прям резко развернулся и ушел. Даже не удосужившись закончить слово.       Матерь божья! Какой же он… скользкий, мерзкий, противный, отвратительный… говнюк!       В любом случае мне ничего не оставалось, кроме как вернуться к своей компании.       – Как покурила? – спросила Лизка, хитро улыбаясь, и пихнула меня в бок.       Вместе с Алиской и Евой они взяли меня в кольцо и не выпустили из лап своего любопытства до тех пор, пока я в мельчайших подробностях не пересказала весь наш с Ильей диалог. Дословно.       Тусовка меж тем разгоралась все ярче. В течение следующего часа музыка сильно прибавила в громкости, а Хохлов сгонял за добавкой. Захмелевший народ стал потихоньку перемешиваться, образуя немыслимые ранее сочетания. Так, например, я заметила Огаркова, болтающего с Зацепиной. Давыдкина – с Ильей и Любавиной. Того самого Макса и еще какого-то парня – с Евой и Алиской.       А когда последние забрались на какую-то платформу, покрытую брезентом сколько я себя помнила, и стали отплясывать и подпевать группе Anacondaz, я поняла, что назад дороги нет – никто сегодня не уйдет отсюда живым.      

Метафизика – хуйня,

Все философы – бомжи,

Высший смысл бытия      

Заебись пиздато жить!

      Они орали этот слоган беззаботной молодости пьяными срывающимися голосами, заражая окружающих своей энергией и вовлекая их в движ. Сопротивляться такой харизме было сложно. И хоть я относительно стойко перенесла типичное для тусовок старье типа Доры, Little Big и Анны Asti, но на Люсе Чеботиной с ее «Солнцем Монако» бесславно капитулировала. А потом Лизка всучила мне новую банку джин-тоника, и с тех самых пор – все.       Я прыгала вместе с пьяной толпой и полностью отдавалась музыке. Вокруг меня крутились люди, они сменяли друг друга, кто-то уходил курить или взять новую банку с бухлом, другие же возвращались после недолгого отдыха к безудержному угару. Было весело и хорошо. А когда Хохлов намутил подобающее освещение – выключил верхний свет и зажег прожекторы, которых тут, на складе, хранилось не меньше десятка – стало совсем великолепно.        Я понятия не имела, сколько прошло времени и в какой момент я разулась, скинув осточертевшие туфли куда-то под трубы. А когда забойные треки вдруг сменил медляк, я обнаружила себя не только счастливой и пьяной, но ко всему прочему вспаренной и задыхающейся.       – Оставь! – заорала Алиска на парня-девятиклассника, который дернулся в сторону подключенного к колонке телефона.       Ее тут же поддержали другие девицы. Ну да кто бы, в общем-то, сомневался. Лирические треки Jony переключались только один раз в жизни – потом наступала незамедлительная расправа над злостным еретиком.       Хохлов под одобрительные возгласы приглушил свет, а у меня сердце в пятки ушло.       Медляк? О боже…       Я тут же отыскала глазами Илью. Он по-прежнему сидел в своем углу и о чем-то увлеченно беседовал с Огарковым! Что за жесть тут творилась?! А несколькими секундами спустя к нему на пьяных крыльях любви подлетела Любавина и потащила танцевать. Илья хоть и пытался сопротивляться, но, на мой взгляд, делал это не слишком охотно и рьяно, как будто только для вида, и к тому же продолжал улыбаться во весь рот, а потому рыжей без проблем удалось его уломать.       Покрывая сучку грязнейшей бранью из всего своего арсенала, я совершенно проморгала тот момент, когда ко мне подрулил Макс.       – Миледи? – улыбнулся он от уха до уха и развел руки, демонстрируя себя во всей красе, мол, смотри какой товар, не вздумай отказаться.       Я в панике оглянулась по сторонам. Лизка неловко перетаптывалась в паре с Давыдкиным и страшно краснела. Антипенко мерно покачивался в обнимку с Зацепиной. Ну как в обнимку… Девица держала свои руки у Егора на плечах, а он – в задних карманах ее брюк. Алиска с Евой вообще не парились и, послав всех нахуй, танцевали друг с другом. А Илья… Илья склонился к уху Любавиной и нашептывал ей что-то такое, отчего мразь выглядела довольной до безобразия.       Ну уж нет, блядь. Одна я тут не останусь.       – Давай, – кивнула я решительно и обвила шею Макса руками. Он тут же обхватил меня за талию и прижал теснее, чем мне бы того хотелось.       – Полегче, приятель, – выпалила я, озираясь по сторонам.       – Извини, – отозвался тот без тени всякого сожаления в голосе и хватку не ослабил. – Сложно сдержаться. Может, у меня мечта наконец-то сбылась?       – Какая еще мечта? – нахмурилась я и посмотрела ему в глаза.       Вообще-то, он был симпатичным. Не красавец, конечно, но по пьяной лавочке сойдет. Да и пахло от него нормально, несмотря на недавние дикие танцы и количество выпитого алкоголя. Правда, рубашка была немного влажной, но, впрочем, у кого сейчас было не так?       – Мечта подойти к знаменитой Насте Шиловой так близко, – произнес он с убийственной искренностью.       Я настолько охренела, что даже немного смутилась. А потом и вовсе отвернулась, чтобы скрыть это. Да так удачно, что сходу встретилась с прямым взглядом Ильи. Кажется, он уже смотрел на нас какое-то время. И по его лицу легко считывалось некоторое замешательство, которое все яснее перерастало в недовольство.       «Гляди внимательнее, любимый. А то если за двумя зайцами погонишься… сам знаешь, что будет».       – Что ж, Максим, – хмыкнула я, возвращая к нему все свое внимание. – Мечты сбываются!       Оставшееся время я старалась как можно радушнее ворковать с Максом и на Илью не пялиться, а то заподозрит еще что-нибудь. Но образ его все равно стоял передо мной, куда бы я ни посмотрела, словно был выжжен прямо на сетчатке глаза. В голове громыхало.       Что означал его этот взгляд сейчас? А тот, во время моего выступления? Почему он вышел за мной на улицу?.. И хоть я изо всех сил старалась удерживать баланс на тонком лезвии реальности, все равно получалось хреново. Душа сама стремилась сигануть в пропасть надежд, в которых Огарков оказался не прав, не было никакой особой благосклонности к Любавиной и это не я ее догоняла, а она лезла из кожи вон, но все равно едва поспевала за мной. Эти самые надежды слишком сладко шептали мне на ухо, что словом «друг» Илья не расставил точки над i, а стыдливо прикрыл свои истинные чувства – и что в моменте он в самом деле собирался меня поцеловать, но потом испугался, что этим все испортит… Надежда робко убеждала меня в том, что танец с другим вызвал в парне самую настоящую ревность.       Да только вот не привиделось ли мне? Стоило ли доверять собственным глазам и позволять прекрасному миражу запудрить себе мозги?       Я выкрутилась из рук Макса сразу же, как только стихли последние ноты трека, и тут же вернулась к Лизке и девчонкам. На всех троих не было лица.       – Кого хороним? – поинтересовалась я, стараясь отследить направление их взглядов. Больших усилий прилагать к этому не потребовалось.       Пока народ снова задрыгался под что-то дерзкое и громкое, Антипенко с Зацепиной не двигались с места – они самозабвенно сосались посреди импровизированного танцпола. Ну что за уроды!       – Сейчас все решим, – заверила я подругу и двинулась в сторону бесстыжей парочки.       – Ты куда? – прилетел мне в спину испуганный Лизкин вскрик.       – Все нормуль, – ответила я, хотя едва ли она могла меня расслышать.       А может быть, я говорила это самой себе. Как знать? Я и правда чувствовала себя вправе прервать лобызающуюся парочку и растащить по углам. Наверное, меня подстегивал алкоголь.       – Егор! – окликнула я парня, встав неприлично близко к голубкам. – Ты кое о чем забыл.       Антипенко нехотя оторвался от своей дамы сердца и повернулся ко мне:       – Чего тебе, Шилова?       Он крепко обнимал девицу за талию, но, судя по осоловелому выражению ее лица, делал это неспроста. Было очевидно, что без его поддержки она простоит недолго: Маша была в дрова.       – Говорю, ты забыл про наш спор.       Антипенко явно удивился. Наверное, если бы я не вспомнила, наша сделка бы навсегда канула в Лету.       – Минутку, – кивнул он.       Расфокусированным взглядом я наблюдала, как парень передает свою благоверную на поруки Любавиной, что-то говорит Илье и возвращается ко мне.       – Ну пойдем.       – Видео у Лизы на телефоне должны быть, – объясняла я громко, стараясь перекричать музыку. – Лучше выйти на улицу.       – Заодно и покурим, – согласился он, а я помчалась навстречу обеспокоенному взгляду подруги.       На улице совсем стемнело. С неба летела холодная морось, оседала на лице и заставляла рефлекторно втягивать голову в плечи, ежиться и плотнее запахивать полы верхней одежды.       Мы вышли втроем. На ступеньках кто-то уже дымил, поэтому нам ничего не оставалось, кроме как подняться выше и скучковаться с той стороны парапета.       Закурили. Лизка перевернула телефон горизонтально и запустила первое видео – выступление Егора. Там все было ровно так, как я запомнила. Бурные отклики зала, коллективный смех и оглушительные овации в конце. Правда, в ролике финальные аплодисменты звучали резче, чем на концерте, можно было даже выделить отдельные визги и чьи-то реплики. Логично, ведь Лизка снимала все это из самого эпицентра фанатского сектора.       Видео закончилось вместе с сигаретами. Егор заправил новый стик в свой «айкос», Лизка последовала его примеру и разогрела «глошку» заново, а я не стала, так как знала, что мое выступление пройдет значительно быстрее.       Смотреть на себя со стороны я любила, но расстояние между объективом и сценой было слишком большим, чтобы делать выводы о чем-то еще, кроме общего впечатления. Публика реагировала гораздо скромнее, чем мне казалось в тот момент. И это зародило в груди нехорошее предчувствие. Оно гадко усилилось к третьему куплету, а на финальном аккорде и вовсе сбылось. Мне, безусловно, аплодировали, кто-то даже улюлюкал, но этот зрительский фидбэк не шел ни в какое сравнение с тем, какой бурей разразились люди в предыдущем видео.       – Думаю, говорить тут не о чем, – заключил Егор.       Он нисколечко не выглядел удивленным.       – К сожалению, – виновато проговорила Лизка, – он прав, Насть.       Мне было ужасно обидно, но я постаралась не сильно это демонстрировать и вымученно улыбнулась:       – Все равно было приятно иметь с тобой дело, Егор. В следующий раз постараюсь сравнять счет.       – В следующий раз? – хмыкнул тот. – Лиз, оставь нас, пожалуйста.       Подруга перевела непонимающий взгляд с него на меня, а потом, видимо, все-таки осознав, что роль ее сыграна и возлюбленный резко потерял к ней интерес, надломилась в мимике и умоляюще посмотрела на меня. Но, к сожалению, придумать хоть сколько-нибудь правдоподобный повод ей остаться у меня на пьяную голову так и не вышло.       – Все нормально, Лизок, – сказала я мягко и погладила ее по плечу. – Я скоро вернусь.       – Ладно, – уязвленно поджала губы она и, чуть помедлив, все-таки направилась обратно в подвал.       Я сложила руки на груди и встала ровно напротив Антипенко. Тот привалился задом к парапету и нелепо двигал челюстью, как рыба, пуская дымные колечки ввысь.       – Ты проиграла, – произнес он очевидное спустя некоторое время.       – Поздравляю с победой, – отозвалась я бледно.       В отсутствии посторонних больше не было никакого смысла разыгрывать благостное расположение друг к другу.       – Требую свою награду.       – Чего ты хочешь?       – Клятвы. Слезной клятвы, что наша сделка отменяется.       Я криво ухмыльнулась:       – Ну, слез не обещаю… Но могу заверить, что никогда и никому не расскажу о твоем маленьком секретике.       Антипенко отстрельнул стик двумя пальцами в сторону и покачал головой:       – Нет, Шилова. Так не пойдет. Мне нужны гарантии.       – Какие еще гарантии?       – Обыкновенные.       Я устало закатила глаза:       – Говори прямо уже, хватит кота за причинное место тянуть.       – Окей, – без проблем согласился тот и устроился на бетонке поудобнее. – Думаю, очевидно, что на слово я тебе верить не собираюсь. Обещания с такими большими и невинными глазками, как у тебя, это хорошо, конечно, но недостаточно. Мне будет намного спокойнее, дай ты мне что-то более… конкретное. В качестве залога, так сказать.       – Например, что?       Он неприятно улыбнулся и посмотрел на меня в упор:       – Ты знаешь мой секрет, а я хочу знать твой.       Серьезно? А губу ты не сильно раскатал?       Я преувеличенно рассмеялась:       – Легко! У меня два сердца. Сойдет? Я до сих пор писаюсь в кровать. Или нет, подожди! Мои родители работают на МИ6!       – Согласен, – цыкнул Егор. – Наплести ты мне можешь что угодно. Поэтому я требую доказательств. Это было бы справедливо. У тебя есть подтверждение моего преступления, значит, у меня должно быть подтверждение твоего.       Я все-таки достала «ашкудишку» и приложилась к ней: кажется, торги обещали быть долгими…       – У меня нет страшных секретов, – ответила я, выпуская густое ароматное облако перед собой.       – Значит, надо его создать, – беспечно пожал плечами рыжий, будто и не надеялся на другой ответ. – Где у тебя ахиллесова пята?       Что? Совсем из ума выжил? Придурок.       – Слабостей у меня тоже нет.       – Совсем ни одной? – спросил он снисходительным тоном.       Я взяла несколько мгновений на размышления. Честно рыскала внутренним взглядом по душевным сокровищницам, но не нашла ничего, с чем бы не могла расстаться. Поэтому развела руками:       – Ну, только если люди конкретные. Мама, папа, Лизка. Но их же ты в заложники не возьмешь.       – Оп! – спохватился Егор и поднял вверх указательный палец. – Бедняжка Лизонька. Лиза – это хорошая идея. Точнее, не сама она, а ваша дружба. Насколько вы близки? Почти никогда не видел вас порознь. Разве что на репетициях.       – К чему ты клонишь? – спросила я, чувствуя, что холодею с каждым следующим произнесенным им словом все больше.       Егор смерил меня нечитаемым взглядом и произнес совершенно серьезно:       – Она ведь влюблена в меня.       Это было так внезапно, что я, кажется, не совладала с лицом, и Антипенко это разглядел.       – С чего ты взял? – Очень плохая игра, Настя, очень плохая игра…       – Я, по-твоему, слепой? Или тупой? Ни разу, думаешь, не заметил, как она слюни на меня пускает издалека?       О господи… Что же делать? Блядь, что мне делать? Оправдываться? Врать? Выгораживать ее? Какой смысл? Он и так знает! Я сама только что своей реакцией подтвердила все сказанное… Может, и правда бесконечное преследование его в школьных коридорах, не было настолько уж незаметным, как нам казалось… Твою мать! А Лизка? Она же с ума сойдет, когда узнает! Если узнает…       – Так чего ты хочешь? – спросила я строго и глубоко затянулась.       Антипенко неопределенно повел плечом и выждал небольшую паузу:       – Поцелуй.       Что, блядь?       – С Лизкой? – уточнила я, от шока теряя всякую связь с реальностью.       Егор явно наслаждался зрелищем:       – Нет, Шилова. С тобой.       Эта его фраза множественным эхом отскочила от стенок моей нахер опустевшей черепной коробки. С тобой… С тобой… С тобой… С тобой…       – Ты совсем, что ли, ебанулся? – зашипела я угрожающе.       – Тихо, тихо, дорогуша, – поднял он ладони. – Успокойся.       – Дорогуша??? – бушевала я. – Дорогуша, блядь??? Ты с кем нахуй разговариваешь, уебок?!       Егор резко подскочил на ноги и одним широким шагом сократил расстояние между нами до пугающего минимума. Глаза его горели яростью:       – Пасть закрыла свою, блядь, – зарычал он мне прямо в лицо. – Иначе я за себя не ручаюсь.       Я смотрела на него снизу вверх, ощущая, что колени мои начинают слабеть. Стремительно почерневшая энергетика Егора схватила меня за горло и не позволяла сделать вдох или сглотнуть вязкий комок ужаса.       Мы долго-долго смотрели в глаза друг другу и молчали. Я не собиралась отводить взгляд, хотя очень хотелось.       – Сейчас ты выслушаешь меня, – прервал ледяную тишину Антипенко, снова отступая к парапету. – А потом выберешь тот вариант, который тебе больше подходит.       Я продолжала буравить его взглядом, не соглашаясь, но и не возражая.       – Мы отходим сейчас куда-нибудь в сторону, проверяем, что нас никто не видит, потом ты целуешь меня, а я в это время фотографирую. На свой телефон. И эта фотография станет той самой гарантией, что секрет мой, как ты в прошлый раз выразилась, умрет с тобой. Я в свою очередь пообещаю, что никому и никогда ее не покажу, если ты меня не спровоцируешь. Как там было? – Он нахмурился, деланно припоминая. – Это будет лишь жестом отчаяния, мести, а не злым умыслом.       Урод слово в слово повторил уверения, которыми я осыпала его в тот злополучный день в рекреации. Ублюдок.       – С чего ты взял, что я соглашусь на это? – меня трясло от подавляемой ярости, от нестерпимого желания вонзиться в его наглую рожу когтями и содрать ее с черепа, как чулок.       Но тот оставался равнодушен:       – В противном случае я просто начну за тобой ухаживать. Прилюдно. А потом пойди-ка докажи своей подружке, что это все ложь и провокация.       Все это было ужасно. Бесчеловечно. Причем не только то, что он говорил, но и как это делал – будто рассуждал о жизнедеятельности мелких насекомых.       – Она тебе не поверит, – парировала я, хотя прекрасно понимала, что аргумент слабоват.       – Я уже говорил тебе недавно: ты хорошая актриса, Шилова, но мне в подметки не годишься. Уж что-что, а влюбленного дурачка я легко сыграю.       Сука. Значит интуиция меня не подвела. Не показалось – его заявление и правда имело второе дно. Сраный лицемер. И давно он все спланировал? Нет-нет… Я сама же только что навела его на мысль о Лизке. Или это он подвел меня к тому, чтобы упомянуть ее? Или же все это имеет какой-то другой подтекст, о котором я даже не догадываюсь, потому что вся эта история движется, очевидно, не только от моего лица?       Но тогда что рыжий мог знать еще? А главное, откуда?       И вдруг меня осенило – Огарков. То, как он недавно общался с Ильей, как втиснулся в компанию «ашек» через сочинения и болтовню в радиорубке, не могло быть случайностью. Продажная тварь. Что Антипенко у него выторговал? Вдруг что-то о моих чувствах к Илье?..       Мысль эта, однако, была так страшна, что я даже обдумать ее боялась. Да и Егор не позволил собраться с духом.       – Ну так что, какой вариант тебе больше по душе? – прервал он поток моих панических мыслей.       Никакой. Никакой! Потому что оба они касаются не меня. Оба они делают проигравшей Лизку, мою ранимую влюбленную дурочку, которую я так хотела оградить от всего этого дерьма. Ох, послать бы его сейчас куда подальше и закончить разговор!       Но даже если я откажусь делать фото, Лизка все равно пострадает. Неважно, как сильно я буду извиваться, шипеть и жалить при каждом появлении Антипенко на горизонте – первый же его двусмысленный выкид в мою сторону разомнет Лизе сердце в мелкое крошево. И сколько бы я ни оправдывала, сколько бы ни взывала к разуму, она не услышит меня. Не сможет, потому что ревность, чувство несправедливости и собственные комплексы застят ей глаза, рот и уши, превратив в кусок омертвевшей плоти.       А если прямо сейчас побежать объяснять ей все, чтобы предупредить о возможных провокациях, что это по факту изменит? Раз уж рыжий хер затаил на меня настолько смертельную злобу, то у него наверняка хватит упрямства разыгрывать свой цирк с ухаживаниями до самого конца учебного года. Или даже дольше? Внутренние демоны сожрут Лизку с потрохами, невзирая ни на какую осведомленность. Ведь чувства иррациональны.       А еще вне зависимости от того, рассказал Огарков рыжему про мою влюбленность в его друга или нет, показные ухаживания Егора неизбежно скажутся и на наших отношениях с Ильей – испортят все то обнадеживающе теплое, что еще только зарождалось между нами. Потому что рыцарь есть рыцарь – и он ни в коем случае не станет претендовать на сердце дамы, если за нее так отчаянно бьется его лучший друг.       Так что единственное, что я могла сейчас сделать, это постараться предотвратить катастрофу.       – А как же Маша? – прибегла я к последнему аргументу, скорее, из любопытства, чем на самом деле надеясь, что он заставит Антипенко одуматься.       Так, собственно, и получилось. Он лишь фыркнул и отмахнулся от меня:       – Сегодня Маша, завтра Даша. А послезавтра Настя. – Я вглядывалась в его лицо, пытаясь найти любой, самый маленький намек на лукавство и ложь, но Егор был непроницаем. – Жаль, конечно, если придется с ней расстаться. Но еще печальнее мне будет, если ты, Шилова, выйдешь сухой из той воды, которую сама же и намутила.       Вопросов у меня больше не было. И сил сопротивляться тоже. Даже возмутительно, насколько быстро я пришла от отрицания к принятию ситуации. С другой стороны, чем бы мне помогло сейчас растягивание времени? Оно, наоборот, все лишь усугубляло, ведь уже скоро нас могли хватиться в подвале.       – Пойдем, – рыкнула я и стремительно направилась прочь от лестницы в цоколь.       – Настолько не терпится? – хохотал урод, следуя за мной.       – Ебало погаси.       – Ох, какие мы злые.       Я не собиралась идти туда как на заклание, безвольной телкой на веревочке. Если подыхать, то с высоко поднятой головой.       – Я думала, что у вас с Зацепиной все серьезно, – оборвала я гнетущую тишину и свербящее ощущение чужого взгляда между лопатками.       – У меня ни с кем не серьезно, – я не видела лица Антипенко, но слышала, что он ухмылялся. – Как говорит мой батя: «Пока жив – не женись».       Судя по тону, он считал эту сомнительную мудрость чрезвычайно остроумной.       – А батя у тебя женат?       – На маме.       – Ясно.       Мы повернули за угол лицея, где находилось погрузочное крыльцо в столовую. Метрах в десяти стоял фонарь, так что освещения было достаточно, чтобы Егор смог без лишних вспышек зафиксировать момент моего провала.       Отрешенным взглядом я наблюдала, как рябит мелкий дождь под лучом фонарного света, как дрожит поверхность лужи неподалеку, как срывается с ветки и падает на мокрую землю лист… И как Егор достает из кармана телефон и настраивает камеру.       – Давай только не рассусоливать, – сказал он буднично, словно мы тут собрались по какому-то совершенно незначительному дельцу. – Без кривых лиц и девственных чмоков, окей? Иначе я заставлю тебя переделывать заново. Готово. – И отвел руку в сторону, примеряясь к фронталке.       Во мне все корчилось и стонало, толкало к горлу тошноту, умоляло смалодушничать и дать деру. Но я задушила в себе этот импульс: если сбегу – будет хуже. А тут хоть какой-никакой шанс сохранить все в тайне.       – Ладно, – выдохнула я нервно и замерла, глядя на Егора затравленно, гневно.       – Я буду нежен, – осклабился он и притянул меня к себе за собачку на молнии куртки.       А я задохнулась от паники. Кажется, только сейчас, когда он так недвусмысленно, так неумолимо сокращал дистанцию между нами, я по-настоящему осознала, что именно происходит. До этого, на пьяные мозги, все казалось глупой шуткой, не взаправду.       «Он действительно это сделает? – трепыхалась в моем сознании единственная мысль. – Я действительно это сделаю?! Мы…»       Он поцеловал меня. Прижался горячими губами к моим – окаменевшим, холодным, мертвым – и тоже замер. Потом попробовал углубить поцелуй, но я не пустила его, сжав губы теснее.       – Давай, Шилова, – выдохнул он, почти не отрываясь от меня. – Ты все только усложняешь.       Я шумно втянула носом и постаралась полностью отключить голову. Выйти из тела. Представить, что все это происходит с кем-то другим – не со мной. В конце концов, урод был прав: нужно было как можно скорее покончить с этой мерзостью.       Через силу я заставила себя закрыть до сих пор распахнутые в ужасе глаза. А потом расслабила рот.       – Вот так, – улыбнулся ублюдок и тут же втянул меня в глубокий, влажный и безжалостный поцелуй.       Не то, чтобы я отвечала, просто позволяла ему делать все, что он хочет. Обмякла, опустела, расслабилась в надежде, что так все завершится раньше, чем меня вырвет. Раньше, чем я разревусь. Я чувствовала, как глаза начинает жечь под закрытыми веками – дурной знак. И именно в этот момент, как назло, я вспомнила об Илье. Что если он увидит эти фото? Если их все-таки увидит Лизка? Как я это объясню? Как переживу?..       Сквозь поцелуй я всхлипнула, но Егора это не остановило – он все щелкал камерой на смартфоне. Та сделала уже снимков десять, не меньше.       «Хватит!» – воскликнуло мое упирающееся подсознание. И ровно в этот момент Егор отстранился сам.       Он даже не посмотрел на меня, тут же уставившись в телефон. И я стояла, переминалась с ноги на ногу, униженная, оскверненная, измазанная в невидимой грязи – и покорно ждала, когда мне будет позволено уйти.       Мысли о том, какое чудовищное предательство всего и вся я только что совершила и какое наказание за это обязана понести, выпивали из меня остатки душевных сил, как сквозь коктейльную трубочку.       «Лизок, прости меня… Прости меня, пожалуйста. Я всего лишь хотела… Просто хотела…»       – О, ты очень фотогенична, – поделился Егор, листая получившиеся снимки.       В обычной ситуации я бы непременно огрызнулась, оскорбила, высмеяла ублюдка. Но произошедшее не было чем-то нормальным, и потому я понятия не имела, какие душевные ресурсы нужно задействовать, чтобы с этим справиться. Единственно, чего мне сейчас хотелось – это забиться в угол и залиться слезами жалости к себе. И к Лизке. К нашей похеренной дружбе. По моей вине…       – Я доволен, – подытожил он, убирая телефон в карман. – Теперь мы повязаны. Если накосячишь – я отомщу, если…       – Если эти фотки, – перебила я его устало, – увидит хоть одна живая душа – любая, не только Лиза – я уничтожу тебя, Егор.       Вряд ли я выглядела сейчас угрожающе. Но тот почему-то кивнул с очень серьезным видом. На секунду мне показалось, что Антипенко тоже эмоционально выжат без остатка. Но не похуй ли, собственно?       – Иди, Насть, – выдохнул он спустя какое-то время.       Дважды меня просить не пришлось.