Антагонистка. Акт I

      Я проснулась в разворошенной кровати рядом с погасшим ноутбуком. Очевидно, вырубились мы примерно друг за другом, высадив внутренние батарейки в ноль.       Первым делом схватилась за телефон – Илья, к сожалению, так ничего и не ответил. Мне страшно было думать, что разговор наш, возможно, закончен навсегда.       Я понятия не имела, как мне поступить. С одной стороны, я ведь уже сделала первый шаг, написав ему сразу же, как только появился повод. С другой – своим поведением он недвусмысленно намекал на то, что этого пока еще недостаточно. В сущности, это могло означать две вещи: либо Илья не настолько отходчивый, как, например, я, а дуется тяжело и долго, как Лизка; либо обида его оказалась гораздо глубже, чем я могла представить. В конце концов, мало ли, что там на самом деле крылось под этой маской безукоризненной выдержки? Тяжелые детские травмы и годами взращенные комплексы, например.       Думать о последнем варианте было страшно, поэтому, наверное, стоило дать парню еще сколько-то времени успокоиться. Да только вот сколько? Ведь чем больше проходило этого самого времени, тем безнадежнее я терялась, плутая в лабиринте самоанализа, и тем уродливей и сильней становились чудовища, которые там встречались…       В такие моменты я обычно писала Лизке, потому что та за многие годы дружбы каким-то чудесным образом научилась выдергивать меня из этого состояния буквально за шкирку. Но, как назло, сейчас ее помощь была для меня недоступна. Причем в какой-то момент то маетное чувство, которое не покидало меня с момента последнего сообщения от Ильи, усилилось настолько, что я уже практически открыла чат с подругой, но одернула руку в последний момент: даже если я сейчас наплюю на собственную гордость и пойду на мировую первой, она все равно не ответит. К сожалению, на даче у Преображенских сеть почти не ловила. Так что в лучшем случае Лизка получит мое сообщение лишь к вечеру, когда вернется домой. А в худшем – внезапно решит прогуляться вдоль берега водохранилища, в ноябре и под дождем, да, получит зов о помощи и… не ответит по какой-то другой причине.       Пришлось идти к маме. И в итоге это оказалось очень плохим решением: та была не в духе из-за утреннего конфликта с отцом.       Обычно я старалась не слушать родительские ссоры. Желание отгородиться от них толстой стеной было сильнее моего врожденного любопытства. Вот и в этот раз я лишь поглубже затолкала вакуумные наушники и включила «Касабланку» с того места, на котором вчера уснула. Из комнаты я показала свой нос только после того, как почувствовала то ли звук, то ли вибрацию от слишком эмоционального хлопка входной двери, и следом еще одного – в мамину спальню.       С того момента прошло не меньше часа, но, когда я пришла, мама по-прежнему выглядела чрезвычайно хмуро. Мой визит почему-то и вовсе вызвал в ней раздражение. Она слушала рассказ о вчерашнем конфликте с Ильей вообще без интереса, а уточняющие вопросы задавала торопливо и резко, словно ей хотелось побыстрее от меня избавиться. Я старалась говорить кратко, упускала многие волнующие детали, а под конец своего рассказа и вовсе с досадой отметила, что сильно смягчаю формулировки и умаляю значимость ситуации, не желая докучать своей ерундой. Проблема вышла высосанной из пальца. Но это не остановило маму, чтобы распечь меня так, что ни в сказке сказать ни пером описать. Она упрекнула меня в излишней импульсивности, в привычке сначала говорить, а потом думать, в том, что я сама во всем виновата, и единственный выход из ситуации – это бежать и слезно каяться перед Ильей. А сверху еще и повторно отругала меня за постыдную оплошность пару дней назад, когда я недостаточно глубоко затолкала в мусорное ведро использованную прокладку. Нет, та не раскрылась – я смотала ее как всегда намертво – и все же уголок заметно торчал из-под банки йогурта.       Подобная рассеянность водилась за мной редко, так как я испытывала тот же смертельный ужас, которым преисполнялась мама при мысли «а вдруг папа увидит?» Но два дня назад, не отрывая глаз от экрана телефона сутки напролет, я допустила ошибку, в которую меня обидно тыкали носом до сих пор.       Выйдя из маминой комнаты, я чувствовала себя разбитой и никому не нужной. Ни родителям, ни лучшей подруге, ни любимому человеку. Все это выкручивалось на максимум сильным постменструальным синдромом.       Недостаточно хороша как дочь. Недостаточно хороша как подруга. Недостаточно хороша как девушка…       Навьюченная гипертрофированным чувством вины и сожалениями, я решила, что так дело не пойдет. Нужно было срочно себя спасать – ненадолго свалить из дома, прогуляться, развеяться. А еще поговорить с кем-нибудь, кому на меня было бы не плевать. Мне нужен был друг.       << Привет, не хочешь до книжного прогуляться?       Мы с Евой, будучи единомышленницами в вопросах потребляемого контента, время от времени обменивались ссылками на всякие годные мелодрамы и сериалы, а еще знали пароли друг друга от аккаунтов на книжных платформах и таким образом экономили деньги – одна выкупила очередной романчик, а читают обе. Вот и сейчас я подумала, что именно Ева поддержит мою инициативу посетить книжный и чем-нибудь там затариться.       >> Честно? Не особо. И тебе не советую.       >> Погода дрянь.       Я замерла посреди комнаты, не зная, что делать с очередным отказом. На глазах проступили глупые слезы.       << Ну, оденемся потеплее. А потом посидим где-нибудь, поболтаем.       >> У тебя что-то случилось?       << Не совсем. И да и нет. Не знаю, как объяснить…       << Но я бы с радостью выговорилась.       Ева какое-то время молчала. Я подошла к окну и отдернула штору. Серое небо набрякло и моросило. Грустные березовые плети мотало на ветру. Глядя на них, на дрожащую поверхность луж, я невольно поежилась. Холодно, промозгло, пасмурно – Ева не согласится. Предпочтет греть свою задницу под пледом, а не протирать ее о диван в кафешке и слушать мой бессвязный бред.       >> Давай лучше созвонимся? Прости, Насть, но правда… Никуда не хочу((       Что и требовалось доказать. А ради Алиски она, небось, подорвалась бы хоть к черту на рога.       << Забей. В школе поговорим))       Скобочки я поставила те самые – вымученные. Когда обидно до соплей, но говорить об этом нет никакого желания. Отправила сообщение и тут же принялась одеваться.       Я пойду в магазин одна. Накуплю кучу книг, надорвусь от тяжести, простыну от плохой погоды, уйду на больничный, запрусь в комнате, буду читать и никому из вас ни слова не скажу и не напишу. Так и знайте!        В окрестностях Белинки книжных магазинов было предостаточно, но мне хотелось прогуляться, до тошноты надымиться «ашкудишкой» и продрогнуть до костей, а потому я пошла в сторону исторического центра, выбрав в навигаторе магазин покрупнее.       Я планировала выкупить сразу весь список, который прилежно составляла в заметках во время бесед с Ильей. Конечно, ничто не мешало мне приобрести все эти книги онлайн и читать с телефона, но отчего-то хотелось подойти к вопросу более обстоятельно.       Не знаю, было ли так у всех или только со мной, но всякий текст, прочитанный с листа, я запоминала гораздо лучше, а описанные сцены визуализировала ярче. Живые книги имели запах, текстуру и реальный вес, всегда разный, в зависимости от толщины тома, а электронные – нет, и читать их было все равно что жевать картон. В физической книге я не искала подробно расписанных эмоций, их воплощений в цветистых метафорах, искусственно растянутых на целый абзац. Чтобы проникнуться вайбом, мне хватало простого «было больно». Точка. Все предельно понятно. Хочешь прочувствовать сильнее – просто немного задержись взглядом на этом «было больно», или, наоборот, отложи книгу, завари чаю, поживи немного с «больно», пронеси его в сердце от кровати до кухни и обратно – и все поймешь. Но с виртуальным словом почему-то так не работало. Мне нужны были предложения, абзацы, целые страницы, чтобы насытиться эмоцией, чтобы она не истлела в душе хотя бы в течение следующих десяти-пятнадцати минут.       Так что книги, которые я собиралась взять на вооружение в битве за любовь Ильи, мне хотелось иметь именно в бумажном варианте.       В такую погоду, в воскресенье, даже на улице людей было немного, что уж говорить о книжном магазине. Войдя в зал, уставленный промаркированными стеллажами, я даже немного растерялась – вообще ни души, только полусонная женщина на кассе. Весь ее вид, нахохлившийся, сбившийся в калачик, укутанный в огромный вязаный палантин, и эти сползшие на кончик носа очки однозначно заявляли, что суть ее сегодняшней работы заключается только в том, чтобы дожить до конца смены. Мне даже жалко ее стало, поэтому я решила отправиться на поиски по указателям самостоятельно.       Потерявшись в лабиринтах прилавков, полок и стеллажей, я наткнулась только на одного покупателя, у которого сперва собиралась спросить, где находится раздел научной фантастики, но, приглядевшись к этому человеку, передумала. Мужчина неопределенного возраста выглядел довольно одиозно – в черной кожаной куртке и в ковбойской шляпе с клепками, а на сапогах – шпоры, поэтому я поостереглась и прошла мимо.       В самом конце зала, под вывеской «Эзотерика» ошивался еще какой-то чувак, со спины тоже мало похожий на цивила – в кедах явно не по погоде, в потертых джинсах, утепленной джинсовой куртке – и самое странное – он зачем-то повязал на бедра рубашку. Такую типичную, в клетку. Она торчала из-под куртки и выглядела как юбка поверх джинсов, неформально. Я бы с радостью и от этого парня ускакала в другой конец зала, но, к несчастью, тут же наткнулась взглядом на указатель «Фантастика». Соседний ряд.       Я хотела на всякий случай не выпускать неформала из виду, чтобы вдруг чего не вышло, а то пустой зал, угол-закоулок… Но быстро отвлеклась на корешки книг, хоть и расставленных в алфавитном порядке, но все равно создававших в моей голове ощущение хаоса – так много здесь было всякого. Один только Брэдбери занимал целую полку, из которой мне требовалось выкопать некие «Марсианские хроники» и еще что-то из списка.       Не знаю, сколько времени я провела возле этого стеллажа, но успела отложить в сторону только «Конец вечности» и «Основание» Азимова, как сосредоточенную тишину вдруг разрезал голос:       – Шилова?       Я аж подпрыгнула. От неожиданности захлопнула «451 градус по Фаренгейту», словно стыдясь того, что стою тут с книгой, не подходящей мне ни по каким меркам и клише.       – Заблудилась? Л’Этуаль в другом крыле здания вроде как.       Я разворачивалась так медленно, как только могла, но нацепить на лицо маску высокомерия вместо искреннего удивления так и не смогла.       Неформал с повязанной рубашкой. Огарков. Ни разу в жизни не видела его вне лицейского дресс-кода.       – Ты чего здесь делаешь? – выпалила я, глупо пряча книгу за спину.       Тот проследил мой неловкий жест с извечной придурковатой ухмылочкой:       – Это книжный, – заявил он таким тоном, будто мне это должно было о чем-то говорить. Но, очевидно, прочитав недопонимание на моем лице, парень все же пояснил: – Моя среда обитания. Так что вопрос, скорее, к тебе: чего тут забыла?       Я нервно царапала обложку книги за спиной и чувствовала себя исключительно неловко. Сама не знаю, почему.       – Ищу кое-что.       Огарков нахмурил брови, сделал широкий шаг назад и прочитал вывеску вслух – придуривался, кривлялся:       – Фантастика. Так тебе не в этот отдел! Любовная проза где-то в начале, – и махнул рукой ориентировочно в ту сторону. – Или все-таки решила почитать серьезные вещи?       – Решила.       – Голова не лопнет? – уточнил парень, слишком явно намекая, что я недостаточно умна.       – Только если от еще одной минуты в твоем обществе, – выпалила я, ощерившись, но он на это лишь беззаботно хохотнул, как если бы мы тут невинными остротами перекидывались, а не открыто конфликтовали.       Меня раздражало его притворное простодушие, его тупые вопросы – что я, блядь, могу делать в книжном магазине?! – его тупые намеки, его тупая рожа с тупой улыбочкой…       Меня вообще все сегодня раздражало.       – Сам ты тоже не классику выбирал, – плюнула я наконец, ощущая волнующее покалывание в кончиках пальцев, как если бы часть подавляемой негативной энергии формировалась в мощный фаербол, которым я уже приготовилась запустить в Огаркова и таким образом облегчить собственное сердце: – Видела, что стоял в разделе эзотерики. Что искал? Труды плоскоземельцев? Учебники по астрологии и составлению натальных карт? А может, рецепты приворотных зелий? Мракобес чертов.       Произнеся последние слова, я в самом деле почувствовала себя немного лучше и даже уже начала предвкушать следующий виток конфликта, когда Огарков отобьет подачу и тем самым даст повод пальнуть по нему снова.       Но тот отреагировал на мой выпад удивленно приподнятой бровью и больше ничем.       – Видела? – спросил только он, полностью проигнорировав все остальное. – А чего не поздоровалась?       – Не узнала. Выглядишь ты, – и снова смерила его пренебрежительным взглядом с ног до головы, – как одяжка.       Ну и пусть он не отвечал. Так даже лучше. Огрызаться на кого-то, язвить и скалиться было приятно само по себе. А уж раз это дело еще и полностью безопасно, то сам бог велел!       Говорить Огаркову гадости стало своего рода традицией. Иногда он реагировал, иногда нет, но в любом случае это было все равно что палить по манекену или лупить боксерскую грушу. Я его не жалела, не старалась смягчить формулировки и говорила первое, что придет в голову, потому что мне было плевать на его чувства. Наверное потому, что тот еще ни разу за все время нашего знакомства не выказал какой-либо предрасположенности к ним. Ну, либо носил такую броню, которую лично мне было не пробить ничем.       Вот и сейчас Огарков лишь прищурился и улыбнулся:       – Это называется гранж.       – Что?       – Стиль одежды. Думал, ты разбираешься в моде, – он кивнул в мою сторону, как бы говоря, что прямо сейчас я выгляжу хорошо и вполне могла бы поддержать тему.       Ну разумеется, я выглядела хорошо! Разве можно было показываться людям на глаза неприбранной? Все должно быть идеально при любом раскладе.       – У тебя какие-то странные представления обо мне, – буркнула я тише, почувствовав, что от его, по всей вероятности, неосознанного комплимента, меня немного отпускает.       – Разве? – улыбнулся парень, наблюдая, как я откладываю «451 градус по Фаренгейту» в стопку к Азимову.       – Не суди книгу по обложке.       Огарков вздохнул:       – И где-то в мире заплакал один художник-иллюстратор…       Шутку я поняла и даже оценила, но решила не реагировать – перебьется – и просто продолжила сосредоточенно пялиться в экран телефона, определяя, какого автора искать следующим.       – Тебе помочь, может? – снова прервал парень немного неловкую тишину.       – Нет, – на автомате ответила я и, к немалому собственному удивлению, вдруг ощутила, как недовольно заныло мое нутро.       Это еще что такое?!       Но оно было явно не согласно. И напоминало, как отчаянно я не хотела сегодня оставаться в одиночестве.       «Ну не с Огарковым же нам тусить!» – шикнула я на канючащее сердце, которое в эгоизме своем совсем уже все берега попутало.       – Ну, тогда удачи, – без проблем согласился меж тем парень.       Мое боковое зрение развоплотило его. Смазанной тенью Огарков скользнул за угол стеллажа и обратился в звук удаляющихся шагов.       Каждый последующий шаг был тише предыдущего – и мне внезапно почудилось, что я тоже стремительно истончаюсь. Будто бы парень вместе со своей эзотерической книжкой прихватил еще и меня за хвостик, как у клубка ниток. Вот-вот он дойдет до касс, потом на выход – и я размотаюсь без остатка – совсем исчезну.       – Погоди!       Какое-то иррациональное отчаяние сродни чувству самосохранения вытолкнуло меня в проход и заставило окликнуть одноклассника. Он обернулся и посмотрел на меня выжидательно.       – Если тебе не сложно… – промямлила я себе под нос, сгорая от стыда и неловкости и не до конца веря, что в самом деле говорю все это. – Помоги, пожалуйста.       Огарков пару секунд помедлил, дав нам обоим в полной мере прочувствовать момент моей позорной капитуляции, а потом расплылся в широкой улыбке и кивнул.       Засранец.       Парень рыскал по полкам очень деловито, будто в свое время провел в этом самом отделе очень много времени – ну или не понаслышке знал про каждую историю каждого выставленного здесь автора. Со временем я поняла, что лучше не вмешиваться в процесс, и покорно отошла в сторонку, взяв на себя простейшую обязанность зачитывать нужные фамилии и названия. Подзывали меня лишь для того, чтобы выбрать наиболее симпатичное по дизайну издание.       Огарков без передышки сыпал отзывами и рекомендациями, говорил, что вот это мне еще рано, а вон то в самый раз. Какими именно критериями он при этом руководствовался, парень не уточнял, но спрашивать об этом или спорить с ним совершенно не хотелось. Наверное, авторитет его в вопросах литературы сложился в моей голове твердо и однозначно. А может быть, неделя активной переписки пошла на пользу не только нашим отношениям с Ильей, но установила какой-то особый контакт и с Огарковым.       Если сильно прищуриться, в темноте, издалека – это можно было бы даже назвать приятельским общением.       Нет, конечно, пару раз он все же высказал иронические замечания относительно моих умственных способностей и «злодейской сущности», а я закономерно ввернула ему несколько шпилек в ответ, но парень, как и прежде, пропустил это мимо ушей. Будто ему совсем-совсем не было больно. Разумеется, я не выдержала:       – Тебя вообще не задевают мои подколы?       – А почему они должны меня задевать? – переспросил тот отстраненно, водя пальцем по корешкам книг на очередной полке.       Я аж растерялась:       – Ну, вообще-то, они задумывались как обидные.       Огарков то ли фыркнул, то ли усмехнулся:       – Обидно только то, что попадает в цель. Из тебя стрелок, если честно, так себе.       – Но у тебя же есть слабые места?       Он вытащил с полки одну из книг и протянул мне:       – Как и у любого человека. Держи. – Я прочитала на обложке название «Пикник на обочине». – А ты прям сильно хочешь меня обидеть? Зачем?       – Потому что ты постоянно меня обижаешь!       Огарков состроил жалостливую моську:       – Ути батюшки! И что ж я такого говорю?       – Постоянно намекаешь на то, что я глупая.       – А ты глупая?       – Нет.       – Так в чем проблема? – пожал он плечами. – Если ты уверена в себе, то насмешки постороннего дурачка должны от тебя как от стенки отскакивать. Или же… – он вдруг сощурил глаза и посмотрел на меня с подозрением: – Тебе важно мое мнение?       Я несколько раз моргнула, нехило опешив.       – Чего?       – Ты слышала, – цыкнул он и мотнул головой, откидывая с глаз челку.       И вот оно снова: это чувство, будто Огарков знает обо мне больше, чем я.       «Серьезно, Шилова, тебе нравится Флинн Райдер? Не замечаешь иронии ситуации?» – прозвучало в моей голове в преувеличенно мерзких интонациях.       Ой, да пошел ты в жопу!       – Мне вообще по барабану, что ты обо мне думаешь, – ответила я уверенно и убрала Стругацких в стопку, а когда повернулась, то увидела, что Огарков все еще смотрит на меня. – Чего вылупился?       Еще секунду он просто стоял вот так, со своим извечным хитрым-прехитрым прищуром, а потом покачал головой.       – Забей.       Но я не смогла. И все то время, пока Огарков искал «Солярис» Станислава Лема, я продолжала искать ответ на его вопрос, потому что, конечно, чувствовала за собой лукавство.       Насколько мне было важно его мнение? И с каких пор вообще стало важно мнение кого-то вроде него?       Нет, разумеется, чистота собственной репутации для меня стояла во главе угла. Особенно в глазах массовки. Потому что люди, которые знали меня достаточно близко и хорошо, за редким исключением меня не любили. Я отвечала им взаимностью.       Огарков тоже меня не любил, причем у него это повелось как-то сразу, будто стадию узнавания он пропустил еще в самом начале – как если бы наблюдал за мной издалека не один лишь сентябрь, а гораздо дольше. Логично, что после этого я напряглась и вгляделась в него пристальнее, выделив из серой массы, с которой он отлично сливался все предыдущие годы. Стала слушать его внимательнее, взвешивать каждое его слово, реагировать острее и без конца скалиться, небезосновательно чуя опасность. Тем более что парень, наскоро окрестив меня злодейкой, почему-то продолжал общаться. Слишком подозрительно, чтобы махнуть на это рукой. И да, конечно, в основе наших отношений лежали деньги, которые я исправно платила за его консультации, но сейчас-то он что тут делал?       «Просто ему любопытно, – быстро пришла я к единственно возможному объяснению всего происходящего. – Ждет, когда я эпично облажаюсь. Сам же говорил, что любит зрелища и очень ждет битвы за кубок Суперзлодейки».       – А ты… – заговорила я вновь, когда выбрала один из двух вариантов предложенных Огарковым обложек «Соляриса», – не боишься находиться на настолько короткой дистанции от злодейки?       Тот бросил на меня странный взгляд через плечо и снова отвернулся, потянувшись к книге на той полке, до которой я не достала бы даже в прыжке.       – С чего бы мне тебя бояться?       – Ну, – вытянула я интонацию в низкую, интригующую ноту, – ты, может, и знаешь обо мне много, но согласись, со временем и я узнаю о тебе.       Прежде чем ответить, Огарков сунул мне в руки очередную книгу:       – Слишком поздно. Мы с тобой не в одинаковых позициях.       – В каком смысле?       Он неопределенно повел плечом:       – Тут вопрос форы, Шилова. Сейчас у тебя на меня ничего нет – ни с точки зрения зашкварных фактов, на которых смогла бы сыграть… – В этот момент я вспомнила про рассказ Алиски с Евой про случай в столовке, после которого к Огаркову надолго приклеилось прозвище Объедкова, но решила промолчать. Вдруг однажды это станет козырем, мало ли? Тем временем парень продолжал: – Ни с точки зрения личных уязвимостей. Это ты в вечной обороне и тем самым страшно подставляешься. Всегда слишком сильно реагируешь, если попадают по уязвимому месту. Так что я уже, – он сделал акцент на последнем слове, – могу почти все твои болевые точки по памяти пересчитать. И как следствие, нет, ты для меня неопасна, как… – он на секунду задумался, – как низшая форма жизни.       – Ну охуеть теперь.       – Не обижайся, – примирительно улыбнулся парень. – Но я серьезно, чтобы сыграть на равных, тебе сперва придется меня догнать. А чтобы догнать – запутать. А чтобы запутать… Шилова, мой тебе совет: научись лучше владеть лицом.       – Поставлю себе крестик на руке в качестве напоминания, – вяло отозвалась я. – Неужели ты в самом деле не рассматриваешь варианта, при котором твое чрезмерно раздутое эго застит тебе глаза и ты, как распоследний напыщенный идиот, пропускаешь мой судьбоносный маневр?       Судя по съехавшимся к переносице бровям, Огарков и правда на секунду задумался. Однако то была лишь секунда.       – Может такое быть, – честно признался он. – Но тут мы снова возвращаемся к вопросу форы. У меня реально целая прорва времени, чтобы заметить, как ты начала эволюционировать.       Ну уж тут я не сдержала ни презрительного ха, ни закатанных глаз:       – Бога ради, только не лопни от самодовольства, Огарков! Берешь на себя больше, чем подобает дрыщам, типа тебя. Надломишься еще. Или грыжу заработаешь.       – Все, что заработаю, все мое, – как ни в чем не бывало отозвался тот. – Но ты действительно читаешься на раз-два. Если, конечно, знать о твоей злодейской сущности и учитывать эту переменную при каждом расчете. Потому уравнения Казанцева, к его несчастью, и выдают только неверные ответы.       Это высказывание ощутимо кольнуло меня в живот, но виду я не подала. Тем временем Огарков продолжал:       – Хочешь знать, как я на тебя смотрю? Как… – он снова задумался, видимо, подбирая метафору пообиднее. – Как с наблюдательного поста. Через подзорную трубу. Ты вроде рядом, но на самом деле очень-очень-очень далеко... Так что, если не приближаться, ни одна твоя стрела до меня не долетит. – И постучал себя пальцем по виску. – Подумай об этом.       Мне почему-то вдруг стало обидно, что Огарков придает моей персоне гораздо меньшие опасность и, как следствие, общее значение, чем я его. Этот дисбаланс как будто даже цену ему набивал, что окончательно превращало всю ситуацию в абсурд: кто он и кто я, алло!       Но именно поэтому он никогда не обижался на меня, не злился. Никогда открыто не враждовал ни со мной, ни с кем бы то ни было еще. Даже Алиска с Евой, которые время от времени вворачивали какую-нибудь гадость в его адрес, больше походили на парочку мух, напрасно бьющихся о стекло; на лающих дворняг, бегущих за автомобилем, который никогда не догонят.       Осознав это все, я вдруг испытала зависть. А еще уважение. Длилось оно, правда, недолго.       С оставшимся списком книг мы покончили довольно быстро, и в итоге у меня на руках оказалось двенадцать книг, а у Огаркова одна. Но когда я недвусмысленно намекнула ему, что неплохо было бы мне помочь дотащить поклажу до кассы, тот даже ухом не повел.       Гневно топая по главному проходу меж стеллажей, я размышляла о том, почему в одних людях хороших манер с избытком, а в других – вообще ноль. Они с Ильей что, в разных очередях стояли в Небесной канцелярии? Один за благородством, другой – за хитрожопостью?       Кассирша встретила нас с нескрываемой досадой на лице. Двигаться ей явно было влом. Но от работы не убежишь, так что, сонная и чрезвычайно медлительная, она принялась пробивать книги по одной и откладывать их с другой стороны стойки.       Спустя, кажется, целую вечность, кассирша огласила сумму. Вышло на пять с небольшим тысяч рублей. Книга Огаркова обошлась ему почти в восемьсот. Я только сейчас разглядела ее название.       – «Защита от темных искусств»? – удивилась я. – Ты что, собеседование в Хогвартс проходишь? На проклятую должность?       Огарков рассмеялся и приложил телефон к сканеру, тот одобрительно пиликнул.       – Нет. Вообще-то, это научно-популярная книга. Автор настоял на ее размещении в разделе эзотерики ради стеба.       Мне это показалось весьма оригинальным маркетинговым ходом.       – Зачем она тебе?       Я наблюдала, как кассирша складывает мои книги в фирменный пакет магазина. Огарков тоже уже убрал книгу в рюкзак и, сложив руки на груди, разглядывал медитативные движения женщины:       – Моя сестра начала увлекаться этой чепухой. Так что решил повлиять. На самом деле, автор разоблачает здесь много околомагических предрассудков, которые накопила человеческая культура. И объясняет их с научной точки зрения. Типа всяких выходов из тела при клинической смерти, встреч с доппельгангерами и прочей чепухой. Короче, автор – непримиримый борец с суевериями и мистическим сознанием.       Я подумала, что моей маме было бы неплохо почитать что-то подобное, но ничего не сказала. А еще испытала неясное облегчение оттого, что Огарков не оказался тем самым мракобесом, которым я его окрестила.       Дождь на улице закончился, но влажность воздуха находилась на таком запредельном уровне, что я всерьез засомневалась, долго ли проживет сигарета, которую Огарков прикурил сразу же, как вышел за порог книжного магазина.       – Тебе куда? – первым озвучил он повисший между нами вопрос.       – На Белинку, – ответила я, перехватывая тяжеленный пакет другой рукой. – К «Шоколаду».       – Такси вызовешь?       Я лишь отрицательно качнула головой: раз была возможность оттянуть момент возвращения в обитель уныния, я непременно ею воспользуюсь, даже если придется до пузырящихся мозолей натереть себе пальцы пакетными ручками.       Возможно, отрицательные эмоции от перспективы вернуться домой как-то отразились на моем лице, потому что Огарков тоже посерьезнел. Его темные брови и нижние веки чуть напряглись, сделав взгляд пронзительным, испытующим – рентгеноподобным. Забавно, еще недавно я бы от такого неприкрытого внимания с его стороны завозилась как уж на сковороде. Но сейчас лишь с досадой подумала, что мир ужасно несправедлив, раз самые длинные ресницы достаются парням. Тем более вот таким – прыщавые морды которых и монстроподобные зубы категорически этого не заслуживают.       – Значит, проводишь меня до дома, – прервал мои мысли Огарков после глубокой затяжки.       – Чего?       – Нам по пути, – пояснил он. – Давай сюда, немощь. – И забрал из моей руки пакет.       Я так удивилась, что еще какое-то время не могла сдвинуться с места – так и пялилась в спину уходящему Огаркову. Спохватилась лишь тогда, когда расстояние между нами увеличилось метров до десяти.       На этом, правда, его красивые жесты закончились. Когда проезжающая мимо машина лихо окатила меня из лужи – говнюк от души посмеялся и даже ждать не стал, пока я пошлю самые страшные проклятия водителю и отряхнусь.       – Думаю, простой икотой чувак не отделается, – заключил Огарков, когда я, наконец, выпрямилась и встала рядом с ним в ожидании светофора.       – Очень на это рассчитываю, – буркнула я и огляделась по сторонам.       В отсутствии дождя прохожих стало больше. Правда, все они как-то сливались в одну массу: почти идентично одетые, если не приглядываться к деталям, с одинаковым выражением лиц, торопливые, сбившиеся в недовольные жизнью кулечки, изо всех сил удерживающие тепло под куртками. Я была похожа на них. А Огарков – нет.       В своем бомжатском стиле, который он окрестил претенциозным словом «гранж», расслабленный, но ровный, он выглядел неожиданной оказией, прорехой, битым пикселем на общей картинке горожан. На фоне ноября.       За всю дорогу я не заметила, чтобы он усердно обходил лужи, а наоборот, гораздо чаще шлепал напролом, прямо в кедах, и, скорее всего, насквозь промок. Ни шарфа на нем не было, ни шапки, куртку так и не застегнул. А под ней – обычная футболка. И несмотря на то, что одета я была тепло, от одного взгляда на него хотелось дрожать и зябко ежиться.       – Я вчера посмотрела «В джазе только девушки» и «Касабланку», – сообщила я первое, что пришло в голову, лишь бы не брякнуть что-нибудь про «застегнись» и не быть уличенной в неуместной заботе. В конце концов, если человек задумал умереть от воспаления легких, кто я такая, чтобы ему мешать? Да и на руку мне это.       – И как? – хмыкнул Огарков, когда мы перешли через дорогу и снова поравнялись.       – «В джазе» прикольно, «Касабланка» не очень зашла. Не люблю плохие концовки.       Парень глубоко вдохнул, прежде чем ответить:       – Считаешь, что в «Касабланке» плохой финал?       – А разве нет?       – Нет. Даже больше тебе скажу – «В джазе» закончилось все плохо, а в «Касабланке» хорошо.       Завести этот разговор было прекрасной идеей. Все мои прочие мысли как ветром сдуло. Осталось голое ситуативное непонимание.       – Можешь опять назвать меня непроходимой тупицей, но я реально не улавливаю, о чем ты говоришь.       Я мельком глянула на Огаркова – тот снисходительно улыбнулся:       – Это нормально. Не зря драматургию изучают в высших учебных заведениях. Это не только искусство, но еще и наука.       – Объяснишь, может?       – Хочешь, чтобы я подушнил?       Прикинув расстояние до следующей крупной развилки, о которой, возможно, говорил Огарков в своем «по пути», я кивнула:       – Валяй.       Следующие минут пятнадцать он распинался о теории драматургии. С видом знатока сыпал терминами типа «управляющая идея», «дуга характера», «внутренний конфликт», «личностный кризис», «архетип» и так далее. Довольно доходчиво пояснял каждый из них, логично увязывал в анализ сюжета того и другого фильма, делал выводы и вообще выглядел крайне убедительно. И я не заметила, как заслушалась, полностью погрузившись в мир, о котором еще недавно не знала ничего.       – То есть хочешь сказать, что Джо и Душечка не будут вместе после титров? – всплеснула руками я, не в силах смириться с тем, как приятная комедия «В джазе только девушки» буквально на моих глазах превращается в пессимистичную хрень.       – Нет, – мотнул головой парень. – Жаль тебя расстраивать.       – Но почему? Ничто на это не указывает!       – И снова нет. М-м, смотри. Что мы имеем в рамках фильма? Мэрилин Монро, в смысле Душечка, признается, что всегда испытывала слабость к саксофонистам, но неизменно с ними страдала, так?       Я кивнула, хотя знала, что Огарков не смотрит.       – И вот теперь она намерена соблазнить какого-нибудь миллионера. Главный герой, Джо, влюбляется в Душечку, но он проигрался на скачках, подставился перед мафией, теперь в бегах…       – И скрывается в женском оркестре под видом саксофонистки Джозефины, – снова поддакнула я. – Забавный ход.       – Заезженный до дыр, – фыркнул Огарков. – Еще древнегреческий Ахиллес от призыва в армию скрывался в женском гареме. Типичный троп про переодевания.       Этот пренебрежительный тон заставил меня скрипнуть зубами: снова я не угадала. Опять длинный язык и ограниченный кругозор выставил меня перед Огарковым… низшей формой жизни. Лучше уж вообще ничего не говорить.       – Суть в том, – продолжал тем временем он, – что Джо понимает: знай Душечка, кем он является на самом деле – держалась бы подальше. Поэтому он притворяется миллионером и таким образом заполучает ее любовь. Все у него идет гладко, он блестяще отыгрывает роль, обманывает доверчивую девочку, афера удается, но ровно до момента кульминации. Мафия настигает его. Джо удается сбежать, так? Прощаясь с Душечкой, он признается ей в обмане, но она, будучи уже влюбленной, следует за ним и прощает его ложь. Хэппи-энд?       – Да, – ответила я, не думая ни секунды.       Кто вообще возьмется с этим спорить? Герои там такие счастливые, целуются и сваливают в закат. Конечно же это хэппи-энд!       – Конечно же нет! – Огарков будто мысли мои прочитал. – Джо в начале фильма – легкомысленный и слабохарактерный тип. И к финалу не меняется.       Я почувствовала в себе прилив сил, продиктованный упрямством и личной симпатией к главному герою. Джо казался таким забавным, предприимчивым, харизматичным, что не сопереживать ему было просто невозможно. Да, конечно, за ним водились какие-то косяки, но он исправился. И впредь будет меняться ради любимой девушки!       – Он был бабником, а потом влюбился в Душечку! – бросилась я отстаивать честь бедного Джо.       – И что? Как личность-то он не изменился.       Мы снова остановились на светофоре, на этот раз через Белинку. Еще пять минут – и финиш. Странно… Огарков сказал, что я провожу его до дома. Где же он живет тогда, если мы дошли аж до сюда?       – Он совершал ради нее подвиги, – тем не менее настаивала на своем я. – Устроил свидание на яхте, дарил драгоценности и цветы.       – Хочу напомнить, что он и в начале фильма играл по-крупному. Не было дуги характера от жмота к щедрому парню. Так что твой пример не считается. Свидание он организовал обманом. А цветы и драгоценности вообще украл! Проблема с мафией так и вовсе решилась сама собой. Deus ex machina. – Я с удовольствием отметила, что знаю это выражение. – Джо не сражается с метафорическим драконом, не преодолевает себя, не меняется как человек. Он вообще ничем не отличается от тех мужчин, с которыми страдала Душечка.       – Но она же все равно выбирает его. Принимает таким, какой он есть. Значит, ее все устраивает.       Огарков цыкнул, бросил взгляд через дорогу, на зажегшийся зеленый, и ощутимо ткнул меня в спину, дескать, иди:       – Еще раз: типаж Джо – ее слабость. Эту вводную нам дали в начале фильма. Но влюбилась она в другого человека, в вымышленного. Образы наложились друг на друга – и Душечка выбирает остаться с Джо. Но поскольку на самом деле он ничем не отличается от ее бывших…       – Да как это не отличается? Он влюблен!       – Уверен, все остальные тоже были в нее влюблены, – фыркнул парень. – Ее ж Мэрилин Монро играет, эй. Но всякая любовь проходит. Зрителей оставили с мнимой хорошей концовкой, когда их чувства на пике. Но все это не отменяет того факта, что раз сработала первая вводная, то обязательно сработает и вторая – когда-нибудь Джо разобьет Душечке сердце. Но это будет после титров.       Мне было ужасно обидно за главного героя. Разумеется, я понимала, что переспорить Огаркова не удастся, но что-то внутри меня свербело, подзуживало непременно оправдаться.       – Может, именно из-за любви он изменится в лучшую сторону. Станет таким человеком, который сможет сделать Душечку счастливой. Нам туда, – я указала в сторону арки между двумя домами-муравейниками.       Огарков беспрекословно свернул, не меняя при этом темы разговора:       – Вряд ли. На мой взгляд, любовь – худший мотиватор к личностным переменам.       – Почему? – не оставалось никаких сомнений: мы уже давно не говорим о фильме. А может, вообще ни секунды о нем не говорили, просто изначально это было трудно отследить, так как Джо и я разного пола.       – Потому что она обусловлена гормональным всплеском. У тебя есть период подъема – эйфория, но постепенно она спадает. На передний план выходят собственные интересы, эгоизм и все такое. Внимание переключается на другие вещи. Ну и мотивация к подвигам, конечно же, сходит на нет. И вот тогда у всех резко друг на друга открываются глаза. И когда люди в основе своей говно, то все это очень плохо заканчивается.       Насилу справившись с характеристикой про говно, я глубоко вдохнула, медленно выдохнула, а потом обратилась к главному. Огарков без проблем дал мне время, чтобы сопоставить факты и сделать верные выводы. Потребовалось несколько минут, чтобы мысленно прокрутить фильм заново, еще раз перепроверить аргументацию этого доморощенного киногуру, может, найти в них брешь. Но все сводилось к одному:       – Хочешь сказать, что через какое-то время Душечка обнаружит себя в нищете, на съемной квартире, в долгах и с мужем-тунеядцем, который перебивается мелкими заработками, а всю выручку спускает на скачках?       Мне не нравилось перенимать правила игры Огаркова и разговаривать с ним метафорами. Но, кажется, именно в этой форме речи он чувствовал себя намного свободнее, прекращал идиотничать, становился серьезным и, что очень важно, откровенным. И несмотря на то, что птичий язык удавался мне с каждой новой репликой все легче и легче, ничего хорошего в этом я все равно не видела. Если так пойдет дальше, мы, как плесенью, обрастем подтекстами, иносказаниями, смутными намеками – и однажды окончательно перестанем понимать друг друга.       – Именно так, – подтвердил мой вариант дальнейшего развития событий Огарков.       – Душечка будет в гневе, – заключила я, переключая свое внимание на образ Ильи, который под влиянием момента предстал перед моим внутренним взором с тем же выражением лица, что я видела вчера в кинотеатре, но в черно-белой раскраске фильмов пятидесятых.       – В праведном гневе, – поправил меня парень. – Он будет прав.       Я поднялась на первую ступеньку крыльца в своей подъезд, повернулась к Огаркову лицом и тяжело вздохнула:       – Ты ужасный циник, знаешь? И пессимист.       Теперь я видела его мимику. Разговаривать так было гораздо удобнее, нежели смотреть под ноги и ориентироваться на одни лишь интонации.       Огарков поморщился:       – Наверное, создатели фильма тоже такой исход увидели, поэтому пустили титры в нужном месте.       Прежде чем окончательно капитулировать, я прибегла к последнему аргументу:       – А как же пары, которые живут друг с другом всю жизнь?       – Думаю, там, кроме любви, есть еще что-то, – пожал он плечами. – Уважение, общие интересы, равенство, взаимопонимание. Привязанность, в конце концов. Но пылких чувств уже нет.       Сравнивать правомерность этого тезиса мне было не с чем. Разве что с Лизкиными родителями. Хотя, вообще-то, дядя Женя до сих пор, бывало, заигрывал с тетей Ларисой, чем вызывал в Артеме и Лизке сильные приступы кринжа.       – Думаешь… я зря накупила все эти книги? – спросила я, с досадой ловя себя на мысли, что мне в самом деле важно услышать его мнение.       Парень привычным жестом зачесал длинную челку назад. Обычно какая-нибудь прядь немедленно падала обратно на лицо, но не в этот раз – настолько влажными были его волосы.       – Думаю, я не тот человек, который имеет моральное право говорить тебе, как поступать. – И шмыгнул носом.       – И все же?       – Ты… – он покачал головой, подбирая слова, а во мне все замерло. – Если хочешь меняться, то делать это нужно в первую очередь для себя. Так хотя бы запала хватит на дольше. Потому что притворяться кем-то другим всю жизнь ты не сможешь. А значит, правда рано или поздно вскроется и… – Огарков развел руками, как бы говоря, что последствия известны мне и так. – Лучше рискнуть и позволить любимому человеку принять тебя тем, кто ты есть на самом деле.       – Страшно… – вздохнула я, ощущая легкое головокружение от того, насколько я сейчас зачем-то открыта и искренна перед этим опасным человеком. – Вдруг не примет?       Парень понимающе поджал губы и посмотрел мне в глаза серьезно и прямо:       – Уверен, что быть с кем-то, вроде тебя, очень тяжело. Но не быть собой тебе будет намного труднее… Опять же, это только мое мнение, но я бы не стал строить из себя невесть что. Человек либо примет тебя, либо нет. И если примет, если осознанно согласится на все твои… эм… особенности – разве это не будет лучше?       – А если не согласится? Будет больно.       – Зато честно, – развел Огарков руками и снова шмыгнул носом, да так смачно, что у меня не получилось проигнорировать его насморк в очередной раз.       – Где ты живешь? – спросила я, оглядывая его подозрительно.       – Недалеко, – отмахнулся парень, а я поняла, что он явно кривит душой.       Я сложила руки на груди и упрямо вздернула нос, всем своим видом демонстрируя, что с места этого не сойду, пока не услышу правды:       – Где именно? Ты сказал, что нам по пути, но не настолько же!       Он вздохнул, переступил с ноги на ногу и ответил с явной неохотой:       – Если в общих чертах – на светофоре мы должны были разойтись. Ты направо, я налево.       Интуиция подсказывала мне, что Огарков говорил отнюдь не про развилку на Белинке.       – На каком именно светофоре?       На этот раз парень вообще поморщился:       – Там, где ты завела тему про кино.       – Погоди, но это же минут пятнадцать обратно шлепать!       – Дойду.       – Я тебе такси вызову.       – С ума сошла? – вспыхнул Огарков тут же. – И думать не смей!       Но меня уже было не остановить. Я полезла за телефоном и открыла нужное приложение. Но, прежде чем вбивать свой адрес, снова подняла глаза на одноклассника. Тот, конечно, от холода не трясся, но выглядел бледно, глаза блестели, а кончик носа порозовел. По-хорошему, его бы чем-нибудь горячим напоить. Но к себе я его звать, разумеется, не собиралась.       – Если не скажешь адрес, я вызову такси к тому светофору.       – Я дойду, – продолжал упрямиться он, а я завыла:       – Блядь, Огарков, честное слово! В чем проблема? Тут ехать на двести рублей максимум.       Тот хмурился. Невооруженным взглядом можно было различить борьбу принципов и задубевших конечностей.       – Заболеешь и умрешь, – подзуживала я.       Сейчас мне было крайне важно прогнуть свою линию. Я чувствовала себя обязанной за все то время, что отняла у Огаркова в книжном и по дороге домой, поэтому намеревалась вот так вот нагло откупиться от этого противного чувства.       – Можешь считать это платой за доставку книг, – уточнила я, чтобы склонить упрямца в разумную сторону. И в этот самый момент, будто по велению какого-то заклятия, ветер усилился. Из-за сильной влажности он пробирал до костей, наворачивал на глазах слезы, заставлял втягивать голову в плечи и дрожать всем телом.       Наверное, этот природный довод стал решающим для Огаркова. Парень помялся еще с пару секунд и все же кивнул:       – Улица Семашко, дом 19а.       Я тут же вбила названный адрес.       – А подъезд?       – Там… типа нет подъезда.       Я прикусила язык. В памяти отчетливо проступили ехидные интонации Чухрай, которая рассказывала, что Огарков живет в ветхом фонде.       – Готово, – огласила я наконец. – Через две минуты тебя заберет красный датсун, номер три девять семь. Мне… подождать с тобой?       – Не надо, – он протянул мне пакет с книгами, повернувшись боком. То ли чтобы подставить ветру спину, то ли чтоб в глаза мне не смотреть. – Спасибо.       – Тебе спасибо. За потраченное время и все такое.       Прощание вышло неуютным. Я забрала свой пакет и поспешила скрыться за тяжелой подъездной дверью. Поднимаясь на лифте, без отрыва смотрела на экран телефона, отслеживала перемещение такси. И успокоилась только тогда, когда плашка «вас ожидает» сменилась на «в пути». Значит, сел. В том, что Огарков полностью примет мои правила, я, признаться, сомневалась до последнего.       В квартиру вошла со стойким ощущением, что снова ударила человека по самолюбию. Но на этот раз не Илью, а другого. Оно горчило на языке.       Сообщение в телеге написалось само собой. Ведомая каким-то отчаянным импульсом, спонтанным вдохновением, острой необходимостью быть услышанной и правильно понятой, я тапала по экрану пальцами:       << Привет еще раз. Мысль никак не отпускает, так что… Прости, если обидела. Наверное, мне стоит внимательнее относиться к людям и их чувствам. А еще думать, прежде чем что-то делать или говорить. Ты правда заслуживаешь более уважительного отношения к себе. Прости еще раз.       К моему удивлению, ответ пришел уже через пару минут, я даже не успела толком переодеться в домашнее.       >> Илья: Все ок, Насть. Опуская все нюансы, ты была права. С трудом, но я это переварил. Так что не парься.       Я перечитала это сообщение несколько раз, но от сердца почему-то так и не отлегло.