Антагонистка. Акт I

      Когда я рассказала Лизке о том, что Егор пригласил нас к себе на день рождения, она разве что по потолку не бегала от счастья. Алиска с Евой тоже предвкушали отвязную вечеринку, так как слухами земля полнилась и любые тусы с участием Антипенко считались крутыми по определению. Что уж говорить о тех гулянках, за организацию которых брался он сам.       С тем, чтобы отпроситься у родителей на ночь проблем особо не возникло: мама Евы была хирургом и работала сменами, одна из которых весьма удачно выпала на ночь субботы. Прежде чем идти к Антипенко, завалились к ней и навели марафет: в конце концов, было бы странно уходить с ночевкой к подружке при полном параде, правда?       Алиска настояла на том, чтобы немного опоздать. Мотивировала это нежеланием сидеть в полупустой квартире и скучать в ожидании основного праздника. Мы с девчонками спорить не стали и вместо положенных пяти вечера пришли к шести. Открыл нам сам хозяин квартиры.       – О! Привет-привет! – Антипенко излучал убойный позитив и, похоже, уже выпил. – Проходите, гости дорогие. Разувайтесь, раздевайтесь и быстренько на кухню за штрафной! Потом квартиру покажу.       Егор жил в «сталинке». Поэтому высота потолков и дверных проемов поразила наше воображение уже с порога. Отделка смотрелась модно и очень консервативно, в серо-белых тонах. Однако каждая мелочь говорила о дороговизне и выглядела как с картинок стильных интерьеров. Я сразу обратила внимание на отсутствие потолочных и напольных плинтусов – бешеных бабок стоило так стены застыковать. Мама давно третировала отца на тему ремонта и хотела сделать так же, но тот, увы, не проявлял к ее инициативе никакого интереса.       – Да ты не рыжий мальчик-то, оказывается, – усмехнулась Алиска, разглядывая входную группу, – а золотой.       Лизка передала Антипенко принесенный пакет с бухлом и, смущенно потупив взгляд, поспешно отвернулась. Зашуршали пуховки.       – Сколько комнат? – спросила я как можно более непринужденно после того, как наконец-то разделалась с сапогами.       – Четыре, – отозвался рыжий, помогая девчонкам повесить их куртки в гардероб. – В родительскую спальню и мамин кабинет нельзя. А так шляйтесь где хотите. – И кивнул, приглашая проследовать за собой.       – А мама кем работает? – поинтересовалась Ева.       – Она ресторатор.       – А папа?       – У него мотосалон.       Оставалось лишь гадать, кто именно из родителей Антипенко был наследником парткомовского работника или кого-то такого, кто передал сыну или дочери все это великолепие.       – Народ, оформите дамам по штрафной, – распорядился рыжий, заводя нас на кухню.       Там сидело человек семь. В основном, парни из «а»-класса. Лично я мало кого из них знала по именам и сперва почувствовала себя не в своей тарелке. Однако ребятам, увлеченным какой-то своей горячей пьяной беседой, и дела до нас не было. Один лишь Макс подорвался и налил четыре шота чего-то крепкого:       – На брудершафт, Насть? – улыбнулся он, протягивая мне одну из стопок.       Макс был порядочно поддатым, и в глазах его я заметила тот особенный блеск, что встречается во взгляде всякого, кто решается прыгнуть с высокого обрыва в воду. Забавно, я ведь про него даже не вспоминала после того разговора в радиорубке. А вот он, кажется, обо мне не забывал все эти дни. Неужели я правда ему нравилась?       Девчонки, видимо, тоже отметили его настрой, потому что Лизка красноречиво откашлялась, а Алиска пихнула меня в бок. Макс же при этом даже взгляда от моего лица не оторвал, то ли не заметив, то ли попросту проигнорировав насмешки моих подружек. А я подумала, что будет забавно ему подыграть и повеселить девчонок еще немножко.       – Ну ты подожди хоть чуть-чуть, – опустила я очи долу и смущенно заправила прядь за ухо. – Я еще слишком трезвая для брудершафтов.       Девки затаили дыхание, дожидаясь реакции Макса. А тот выглядел исключительно по-идиотски: свято уверенный в своей пьяной неотразимости, парень улыбнулся на мою реплику так, будто почувствовал себя на коне.       – Уж я подожду, – заверил он самодовольно, отчего девки покатились в беззвучном хохоте.       – Чего стопки греем? – вклинился вдруг Антипенко, поднося к нам открытую коробку с пиццей. – Давай-давай-давай, за меня! Хоп-хоп-хоп!       Мы выпили. Крепкий алкоголь дался тяжело. Мне было ужасно невкусно, пищевод жгло, хотелось кашлять и плеваться. Но не уважить именинника было нельзя, тем более что тот ответственно проследил за тем, не осталось ли у кого недопитой капельки на дне и все ли закусили.       – Вот это наши люди! – одобрительно улыбался рыжий, хлопая стоящую ближе к нему Лизку по плечу. – А теперь на экскурсию!       Он провел нас по квартире, в общих чертах объясняя, где что находится и можно ли это трогать. Особое внимание рыжий вновь обратил на двери, открывать которые строго-настрого запрещалось, но на все остальное никакого табу не вешал, хотя, на мой взгляд, кое-что стоило бы все же спрятать, учитывая, сколько в этой квартире уже собралось и еще должно было собраться сомнительного народу. Потому что в целом хата была, что называется, мое почтение. Огромные окна, два балкона, колоссальный метраж, кожаные диваны и кресла, встроенные шкафы, стекло, зеркала, подсветки, картины, декоративная посуда, здоровенная плазма на стене – и однозначный мой фаворит – большой журнальный стол из массива дерева прямо по центру гостиной.       Второй мой фаворит обнаружился тут же: Илья сидел на диване в компании Лехи, Заура, Любавиной и Зацепиной и неторопливо потягивал что-то из банки. Появление нашей компании он заметил не сразу, а потому первым с нами поздоровался Заур – и он же, поднявшись, уступил нам место. Леха почти сразу последовал его примеру, освободив второе кресло, и оба они уселись прямо на пол. На охренительном бежевом ковре с длинным ворсом.       Этот галантный жест не оставил нам никакого другого варианта, где сесть, так что, несмотря на то что я бы предпочла оказаться к Илье поближе, мне пришлось сохранить дистанцию. По его взгляду, который я поймала чуть позже мельком, мне показалось, что ему тоже жаль, что все сложилось вот так.       – Можно? – я потянулась за банкой «Отвертки» на столе.       – Да, – отозвалась Зацепина и постучала по месту рядом с собой, приглашая Лизку сесть рядом с собой на диван. Та повиновалась с совершенно постной миной. Алиска и Ева меж тем оккупировали второе свободное кресло. – Тут все общее.       – Кроме «Пина Колады»! – возразила Любавина и покружила бежевой банкой в воздухе. – Это я себе покупала.       – Учтем, – согласилась я и сковырнула защитный ключ.       Взгляд Ильи ощутимо щекотал мое лицо: невесомо, как солнечный луч, касался моей щеки и так же ее грел. Жаль, что в присутствии всех остальных мы не могли позволить себе лишнего – да и не перекрикивать же внезапно раздухарившегося Антипенко, который принялся что-то бурно доказывать Лехе с Максом.       В заднем кармане моих джинсов едва ощутимо завибрировал телефон, и я почти по привычке потянулась глянуть, что там.       >> Отлично выглядишь)       Это было от Ильи. Губы мои сами собой растянулись в улыбке.       << Спасибо☺️ Ты тоже)       Я подняла на него глаза: он тоже улыбался во весь рот, глядя в свой экран. Потом, на секунду поймав мой взгляд, подмигнул и, сунув гаджет в карман брюк, вернулся к прерванному разговору с Зауром.       В течение часа гостиная набилась под завязку. Парни с кухни переместились к нам, постепенно подтянулись опаздывающие. Народ успел уже хорошенько накидаться, когда в дверь позвонила заключительная партия гостей. Хохлов, Огарков и Давыдкин приперли три огромных пакета с алкашкой на любой вкус и цвет.       – Все, кто будет это пить, донатят мне на карту, – заявил Влад.       – А иначе? – спросил кто-то.       – А иначе я без новой видюхи останусь!       К девяти вечера музыка стала громче, освещение тусклее, а речи более дерзкими и размятыми. Они сливались в единый бессвязный гомон и время от времени взрывались смехом. Но ни слов, ни причин веселья было не разобрать.       Большую часть времени я просидела в кресле, подвернув под себя ноги, и потягивала «Отвертку». Постепенно Лизка, наплевав на все, пересела поближе к нам с девчонкам и уселась на пол, положив голову мне на колени. Я тут же зарылась пальцами ей в волосы и, перекидываясь ленивыми репликами с Алиской и Евой, принялась неторопливо почесывать ее, как большую кошку. В какой-то момент к нам подсели Хохлов с Давыдкиным – устроились возле Лизки и разбавили нашу девчачью болтовню смешными байками и сальными шуточками. И хотя, чего скрывать, компания подобралась теплая и по-своему уютная, я бы, не задумываясь, обменяла ее на Илью. Жаль, что остаться наедине сегодня нам, кажется, было не суждено.       Мы с парнем иногда встречались взглядами и обменивались улыбками, но на его стороне дивана шел свой разговор, частью которого я не была, а потому присоединиться никак не могла. Пару раз подумывала написать ему что-нибудь, но в голову, как назло, не шло ничего оригинального, что бы смогло отвлечь его от дружеского трепа. Да и переписываться всерьез тут все равно было нереально: рано или поздно нас обязательно кто-нибудь спалил бы. Например, Любавина, которая сидела на подлокотнике дивана со стороны Ильи, точь-в-точь плотоядный коршун – возвышалась, охраняла, высматривала неприятеля. Как сумасшедший сталкер, она следила буквально за каждым моим движением, будто была готова незамедлительно броситься между мной и Ильей, скажи мы друг другу хоть слово. Возможно, парень тоже это понимал, потому и не рисковал ее провоцировать. Просто чтобы не портить имениннику вечер и не расхлебывать неизбежный конфликт.       Однозначно, с этой невыносимой девицей нужно было что-то решать, причем срочно. Иначе мы с Ильей так и просидим в разных углах квартиры до утра. Но что бы такого придумать?       Для начала я решила сменить обстановку: новые мысли принято искать в новых декорациях, так ведь?       – Ты куда? – окликнула меня Лизка, когда я поднялась из кресла.       – Пойду ноги разомну.       Наведалась в уборную, поправила макияж, помыла руки. Прогулялась по коридорам, не удержалась и заглянула в запретные комнаты, но там было темно и ничего не понятно. Свет включать не стала, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания со стороны хозяина. Сходила на кухню, полазила по шкафам. Посуда, утварь, чаи, кофе, специи, аптечка.       Заглянула в холодильник. Его полки были сплошь завалены алкоголем. На самом верху стояло четыре банки «Пины Колады».       – Фига ты пьянь, – хмыкнула я, обращаясь к невидимой Любавиной.       По моим примерным подсчетам, сейчас девица пила вторую или третью банку. То есть на вечер запаслась плюс-минус тремя литрами. Недурно.       Я взяла одну банку и повертела ее в руках. Семипроцентная крепость. Меня бы такая доза с ног свалила, а этой кобыле хоть бы хны.       Поставила коктейль обратно в холодильник и решила понаблюдать еще. Если к концу следующей банки Любавина даже криво ходить не начнет, мне точно придется приложить усилия.       На обратном пути заглянула в комнату Егора. Там собралась очень своеобразная компания. Чуваки играли в комп. Точнее, один играл, а остальные смотрели, комментировали, отвешивали шутки, что-то обсуждали между собой – короче, пребывали в своей атмосфере. Пробежавшись глазами по комнате, я заметила, что они еще и внушительную долю бухла к себе туда оттараканили. Никак иначе, стратегические запасы. А еще в самом углу, на специальной стойке красовалась гитара.       – Смотри что нашла, Лизок, – огласила я, возвращаясь к своим. Подруга было дернулась, чтобы снова освободить мне место в кресле, которое заняла, пока я отсутствовала, но я пресекла ее движение жестом и вручила гитару.       – О, класс! – оживилась Ева.       Лизка неуверенно взяла из моих рук гитару и глянула на Антипенко:       – А нам разрешили?       – Егор! – крикнула я. – Можно поиграть?       Тот оглянулся и удивленно вздернул брови:       – А ты умеешь?       – Я нет.       – Тогда тебе нельзя.       Я отмахнулась от него и снова обратилась к Лизке:       – Будем считать, что тебе он разрешил. Ты ж умеешь.       – Ну, не знаю…       – Забей, – настаивала Ева. – Давай ту красивую, Лиз. Пожа-а-алуйста!       Та задумчиво повертела гитару в руках и все-таки уложила ее на колени, подергала струны, что-то помурлыкала, повертела колки. Потом выставила пальцы на грифе и начала свой любимый перебор. Мне он тоже всегда нравился. Правда, я не знала, что это за песня и слов никогда не учила.       Постепенно грустные, но очень красивые ноты вплелись в общий шум вечеринки. Просочились, как вода сквозь камни, и стали медленно заполнять пространство.       – Тихо! – вдруг встрепенулся Антипенко и завертел головой.       Кое-кто действительно замолчал, и Лизкина игра проступила отчетливее.       – Это что, Металлика? – Егора будто мощной волной смыло с прежнего места и прибило к нам.       – Любишь старье? – фыркнул Давыдкин.       – Ты угораешь, что ли? Это ж классика!       Лизка не поднимала на Егора глаз и продолжала играть как ни в чем не бывало, но я видела, что уши ее покраснели. Парень присел на корточки и стал внимательно, даже с каким-то восторгом наблюдать за ее пальцами. От этого сильного, неприкрытого интереса в ее сторону даже у меня сердце екнуло. Я молилась всем богам, чтобы подруга не запорола ноты с перепугу, а заодно крепко схватила Еву за руку, дабы та чего сдуру не ляпнула. Ведь только слепой не увидел бы, что прямо здесь и сейчас между Лизкой и Антипенко что-то происходило…       Закончив очень длинный проигрыш, самую красивую, на мой взгляд, часть всей композиции, Лизка остановилась. Мы замерли в ожидании.       Лизка подняла на рыжего нерешительный взгляд. Тот поразглядывал ее пару мгновений и ободряюще улыбнулся:       – Со клоуз но мэттер хау фар, – вдруг запел он тихо, как бы подталкивая ее продолжать.       Лизка нервно выдохнула, улыбнувшись, и снова опустила взгляд на струны:       – Couldn’t be much more from the heart, – ее идеальное произношение, конечно, ни в какое сравнение не шло с топорным акцентом Антипенко.       Первый куплет они допели вместе. Егор продолжал зачарованно смотреть на Лизкины руки, но иногда все же поднимал взгляд и на лицо.       Ко второму куплету присоединились Алиска с Евой, а чуть позже и Давыдкин с Хохоловым. Кто-то сделал музыку из колонок тише. Я обвела присутствующих взглядом. Многие тоже следили за происходящим, слушали. Вместе ребята пели хорошо, душевно. А Лизкины соляки натурально брали за душу.      

Trust I seek and I find in you

Every day for us something new

Open mind for a different view

And nothing else matters…

      – Блин, как ты это делаешь? – продолжил приставать к Лизке Егор, когда песня закончилась. – У меня никогда вот этот вот срыв на первой струне не получался!       – Ты про пулл-офф?       – Да!       Лизка пожала плечами:       – Тут ничего сложного, в общем-то. Хочешь, научу?       Антипенко и секунды не взял на размышление – тут же кивнул:       – Давай!       Мы с девчонками обменялись многозначительными взглядами и одновременно отвернулись от гитарной парочки. Алиска начала что-то говорить Хохлову с Давыдкиным, отвлекая тем самым их внимание на себя. Я тоже решила голубков не смущать и ретировалась на балкон. Хоть покурю, что ли… А потом видно будет. Один хрен, доступ к облюбованному креслу мне теперь был заказан на неопределенный срок.       На балконе стояло несколько парней, включая Леху, Заура и Макса. Они курили травку. Леха предложил затянуться и мне разок, но я отказалась.       – Если передумаешь – скажи.       – Обязательно, – кивнула я и проводила их взглядом обратно в квартиру.       Балкон из гостиной выходил на улицу, проезжую часть. Ну как проезжую… Семья Антипенко жила в одной из «тех самых сталинок» на улице Минина – в историческом центре. Центрее, как говорится, некуда. Отсюда до Кремля было идти минут пять. И чуть дольше до старейших университетов города. Дворянские усадьбы, переделанные под музеи, пешеходные аллеи вдоль набережной, Александровский сад – до всего было рукой подать. Основную массу пешеходов тут составляли студенты и туристы. Офисов мало, сплошные рестораны и бутики. И трафик всего на две полосы – по одной в ту и другую сторону.       С лепниной на фасаде, всегда отреставрированные, обнесенные милейшими двориками и тротуарчиками, эти дома были частью самой красивой стороны города. Нет, конечно, существовали еще дома на Покровке, главной пешеходной улице города типа московского Арбата, но жить там, говорят, было невыносимо из-за непрекращающегося праздника за окнами. А здесь было тихо, очень уютно, почти хорошо.       Оставшись один на один с этой приятной тишиной, я с удовольствием разглядывала неспешно прогуливающихся людей, проезжающие мимо машины, подвыпившую компанию, вывалившуюся из бара, девушку в домашних спортивках с собакой на поводке. У всех них тоже была жизнь.       Вот что у этой дамы с собачкой такого интересного в телефоне? Прям взгляда не отрывает от экрана. Любовная переписка? Интересный лонгрид? Электронная книга? Боже, а вдруг она прямо сейчас читает какую-нибудь похабную сцену?       Я хихикнула своим мыслям. И тут же поняла, что, может, стоило бы притормозить с выпивкой... Или нет.       Вернувшись в гостиную, обнаружила всех на своих местах. Антипенко держал гитару и внимательно слушал Лизку, которая что-то вдохновленно объясняла и явно нервничала – я поняла это по чуть преувеличенной жестикуляции подруги. Алиска с Евой все так же о чем-то беседовали с Хохловым и Давыдкиным. Макс, Леха, Огарков, Заур и еще пара каких-то парней сбились кучкой вокруг смартфона в руках Заура и над чем-то ржали. Любавина шушукалась с Зацепиной. А вот Ильи на месте не было.       Сердце мое взволнованно трепыхнулось.       Я полупрозрачной тенью шмыгнула из гостиной в длинный-длинный коридор, который заканчивался кухней. Но Ильи нигде не оказалось. Пошла обратно и приложила ухо к двери уборной. Там шумела вода.       «Попался!» – обрадовалась я и на цыпочках убежала в самое начало коридора. Достала телефон из кармана, открыла телегу и, посчитав до трех, пошла имитировать внезапное столкновение.       К сожалению, его не произошло. Мне не хватило буквально пары метров, когда Илья открыл дверь.       – О, это ты… – улыбнулась я, подняв удивленный взгляд от экрана мобильника.       – А ты ожидала встретить кого-то другого в этом донельзя романтичном месте? – смешливо фыркнул Илья.       – Ну, вообще-то, у меня здесь было назначено свидание с Холидейбоем. Не видел его?       Илья тихо посмеялся и отступил к стене, давая мне возможность пройти хоть на кухню, хоть в туалет.       Необходимости в этом жесте не было никакой: ширина коридора позволяла хоть втроем разойтись. Тем не менее я тепло поблагодарила парня и даже легонько тронула его за руку, а потом юркнула на кухню.       – Тебе захватить чего-нибудь? – спросила я, не оборачиваясь, и открыла холодильник. Нужно было срочно завести какую-нибудь непринужденную беседу, раз уж появилась возможность – задержать Илью, увлечь, не отпускать больше никогда и ни к кому.       – Я, пожалуй, немного приторможу, – отказался он, однако не ушел – подпер плечом дверной косяк и остался наблюдать за мной. Я спряталась за дверцей холодильника, чтоб беззвучно повизжать. Достала банку какого-то неопознаваемого коктейля и вернулась к Илье с совершенно нейтральным выражением лица.       – Помоги, пожалуйста. А то у меня ногти.       – И как же ты их весь вечер без меня открывала? – добродушно поддразнил тот, но банку из моих рук взял и чуть позже, сковырнув защитный ключ, вернул.       – Черт, ты меня раскусил, – деланно расстроилась я. – Придется теперь найти себе какого-нибудь другого рыцаря и дурачить его.       – Э, нет, – как будто почти всерьез нахмурился тот. – Дурачь только меня, пожалуйста. Я своим правом быть тобой обманутым ни с кем делиться не готов.       – Оу, – я едва совладала с лицом. Или вообще не совладала, потому что то, что сказал Илья, было столь же неожиданно и приятно, как и обидно.       В голове моей немедленно пронеслись слова Огаркова про искренность и то, что рано или поздно правда все равно всплывет на поверхность – и тогда Илья придет в ярость. Не будет вот этого вот доброжелательного «дурачь меня», зато будет другое. Плохое и страшное. Именно эта мысль не позволила мне продолжить разговор в том же шутливом, полуфлиртующем тоне и запустила прокалывающий холодок в теле.       Так и не найдясь с ответом, я поджала губы в подобии улыбки, потупила взгляд и приложилась к банке.       – У тебя все нормально? – уточнил Илья, окончательно выбив дыхание у меня из груди. Неужели я настолько очевидно реагирую?       – Да, а что?       – Просто много пьешь. Как… этакий детектив из фильма, когда ему срочно надо забыться после проваленного дела или погибшего напарника. – Парень провел ладонью в воздухе, будто расправил воображаемую картину. – И вот он сидит в суровом одиночестве под меланхоличный блюз и глушит одну за другой… – Не договорив, он рассмеялся и снова сложил руки на груди. – Точно все в порядке?       Его дурачество сильно снизило градус трагической серьезности в моей голове. В самом деле, пришли мы сюда не для того, чтобы загоняться всякой чепухой, а чтобы веселиться – ловить момент и наслаждаться тем, что есть сейчас.       – На самом деле, – вздохнула я, на ходу придумывая отмазку, – я ожидала от этого вечера чего-то большего. Антипенко казался мне… эм… отвязным типом. А по факту здесь и делать-то особо нечего, кроме как пить.       Илья понимающе поджал губы и подошел к столу. Там лежали полупустые коробки с пиццей.       – Здесь все вопросы к Маше. – Парень выудил из верхней коробки кусок пепперони, опустился на стул и принялся есть.       – Она ему запрещает? – подняла брови я.       Илья засмеялся, прикрывая рот ладонью, чтобы оттуда случайно ничего не выпало. Потом проглотил откушенное и пояснил:       – Нет. Скорее, он сам себе многое запрещает рядом с ней. Но таким он мне больше нравится. Стал больше на нормального человека похож.       В самом деле? А зачем он себе что-то запрещает?       – Вы вообще давно знакомы?       – Года два.       Я запрыгнула на рабочую поверхность кухонного гарнитура, демонстрируя тем самым, что вся во внимании и готова тут хоть до утра просидеть, болтая о том о сем.       – Если это была короткая версия истории, то я жду длинную, – пояснила я на его вопросительный взгляд. Илья фыркнул и, прожевав еще кусок, рассказал подробнее:       – Мы познакомились в восьмом классе на районной олимпиаде по математике. Мне там не повезло сидеть прямо за ним. Ты ж Егора знаешь – у него шило в одном месте, так что он вертелся постоянно и отвлекал ужасно. Потом, чуть позже, встретились на физике, снова на районном этапе. И Егор со мной поздоровался, предложил снова сесть рядом, а я заявил, что ни за что, даже под страхом смертной казни – ну и он воспринял это как личный вызов. Или личное оскорбление. – Илья задумчиво нахмурил брови, но потом просто махнул рукой. – Короче, по итогу он обманным путем раздобыл мой номер телефона и заспамил меня идиотскими стикерами. После этого у меня было всего два варианта: либо убить, либо принять и полюбить. Я выбрал второй.       – А что за обманный путь?       – После олимпиады подошел и попросил перевести ему сто рублей на карту, типа не хватало на такси. А потом взял номер, чтобы дома вернуть. Я уже потом сообразил, что это была хитрая схема, чтобы в три часа ночи начать свою стикерную атаку. – Илья улыбнулся с какой-то безнадежной нежностью, которая больше бы подошла не другу, а горячо любящему родителю хулигана и завзятого двоечника.       Признаться, это меня растрогало. А сам рассказ заставил задуматься, много ли еще отношений в жизни Ильи началось с хитрых махинаций и обмана? Причем, судя по всему, поступок рыжего он не считал чем-то из ряда вон и даже смог выстроить на таком фундаменте крепкую дружбу. Так, может быть, и у меня был шанс?       – И ты… совсем на него не обиделся? – спросила я аккуратно.       – На то, что он закидал меня стикерными какашками? – улыбнулся парень, дожевав к тому моменту свою пиццу.       – Нет, за то, что обманул.       – А чего обижаться-то? – пожал плечами он. – Сам виноват, что повелся. А ему плюсик за сообразительность. Я, признаться, когда всю схему в целом осознал, даже своего рода уважением к нему проникся. Ну, постфактум уже, конечно.       Что и говорить, это обнадеживало. Возможно, Илья вовсе не был таким уж непримиримым гордецом, каким я сама себе его навоображала. Или, точнее, каким выставил его в моих глазах Огарков. То, что подобного поступка по отношению к себе не простил бы он, отнюдь не значило, что и Илья точно такой же мнительный мудак. Тот конфликт в кинотеатре в итоге ведь чем закончился? Да, он разозлился, но только ведь поначалу, а потом все хорошенько обдумал и смог признать мою частичную правоту. Так, может, и в плане всего остального Илья сможет проявить столько же терпения и понимания? Вдруг мои подвиги ему покажутся даже в некотором смысле романтичными? Чем черт не шутит, ну?       Немало приободренная всеми этими новостями, я вернулась ко второму насущному вопросу: Антипенко. Его странные отношения с Зацепиной смущали меня уже давно, и кто как не Илья мог пролить на все это свет.       – Думаешь, это любовь? У Егора с Машей.       Парень пожал плечами:       – Я в его личные дела не лезу. Так, сужу чисто из наблюдений.       – И что же ты заметил? – я очень надеялась, что в моем голосе он слышит только легкое, почти вежливое любопытство.       – Ну… Я уже говорил, с ней он другой. Как будто остепенился, что ли. Причем по собственной воле, а не потому что она ему что-то запрещает или указывает. И вообще… я иногда смотрю на них – и Егор… на нее как будто надышаться не может.       Как интересно, надо же. А мне этот говнюк говорил совсем другое…       – Раньше было не так? С предыдущими девушками.       Илья отрицательно покачал головой:       – Нет. Ну, по крайней мере, из того, что я видел и знаю.       Я припомнила, как Антипенко вел себя перед походом в кинотеатр. Зорко охранял Зацепину, ни на шаг от нее не отступал. А потом сказал, что мне не следует цитировать его слова про «сегодня Маша, завтра Даша». Тогда я подумала, что подобным образом он бережет свою возможность лазить к ней под юбку. Но потом Илья рассказал про случай с козой, которую рыжий решил украсть с Покровки в качестве подарка века. А еще Антипенко чересчур эмоционально отреагировал на ее намек, что Огарков «парень хоть куда».       Так что, если дело совсем не в сексе? Что если я ошиблась? Вдруг это и правда любовь?       Я попыталась представить себя на месте Антипенко.       Вот я стою тет-а-тет с человеком, который имеет доступ к моей болевой точке. Он шантажирует меня, представляет угрозу. И теперь я пытаюсь осуществить маневр, от успеха которого зависит моя свобода. То, что я собираюсь сделать – создать компромат в виде фото с поцелуем, – свяжет моего врага по рукам и ногам, но этот же поступок разобьет сердце моему любимому человеку, если все вскроется. К глубочайшему сожалению, мне больше нечего противопоставить шантажисту, у меня на него ничего нет, кроме вот этого вот обоюдоострого меча. Что делать? Ответ более чем очевиден: надо притвориться, убедить врага, что меч заточен только в одну сторону. Блеф чистой воды, но если я разыграю эту карту достаточно убедительно, противник будет повержен раз и навсегда.        Что ж, Егор, хороший ход. Умный в какой-то степени. Тем более что любовь – понятие эфемерное. Ее нельзя увидеть, измерить, диагностировать. Только ты один точно знаешь, что чувствуешь. Даже сейчас свидетельские показания Ильи и все те маленькие знамения ничего мне не давали по факту. Нет гарантии, что они не игра на публику. Но если допустить, что все именно так… Что Маша – та самая ахиллесова пята…       – Думаешь, возможно за такое короткое время в кого-то по-настоящему сильно влюбиться? – прервал мои размышления Илья.       Я подняла на него взгляд, глупо моргнув от неожиданности, но парень этого не заметил. Откинувшись на стену, возле которой стоял его стул, он прислонился к ней затылком и задумчиво смотрел куда-то вниз.       – Почему нет? – осторожно отозвалась я, чувствуя необычайный трепет в области живота: какие бы мысли в данный момент ни терзали Илью, мне было жизненно важно склонить их к единственно верному курсу – любовь всей его жизни прямо сейчас сидела рядом с ним. – Мне кажется, если тебе хорошо с человеком, если он… волнует тебя в очень особенном смысле, это довольно легко понять. Главное быть честным с самим собой.       – Если бы все было так просто… – пробормотал он, по-прежнему глядя в одну точку.       – А… какие тут могут быть сложности?       Парень чуть поморщился, словно прямо сейчас о чем-то споря с самим собой. Потом поймал мой взгляд и улыбнулся – в равной мере нежно и печально, разрывая мне сердце на куски.       – Я бы очень хотел быть честным с собой, – признался он спустя пару секунд. – И с тобой.       А у меня душа в пятки ушла. Вот прям буквально. Все, что было во мне, ухнуло вниз и растеклось истошно скулящей жижицей. Единственное, что я могла, это ошарашенно хлопать глазами, не в силах поверить ни ушам своим, ни глазам: Илья что, собирался прямо сейчас признаться мне в чувствах?!       – Так будь… – попросила я внезапно испарившимся голосом и сама себя не услышала за грохотом сердца.       Парень мучительно свел брови, вглядываясь в мое лицо, и выдержал чудовищно долгую паузу, во время которой меня успело несколько раз бросить то в жар, то в холод. Наконец он вроде собрался с мыслями и уже даже открыл было рот, чтобы ответить, но в кухню ворвалась Любавина.       – Ох, вот ты где, – улыбнулась девица Илье, однако, заметив меня, мгновенно поменялась в лице.       Ты, сука, специально, что ли, момента ждала?! Больше некогда было прийти???       Ну почему? Почему она всегда так не вовремя? Почему не может просто оставить его в покое? Нас с ним! Оставить и свалить куда-нибудь в туман! Ведь он уже был у меня в руках, прямо туточки, на ладошке. Буквально доли секунды не хватило, чтобы разрешилась эта чересчур затянувшаяся драма. Но хер тебе, Настя, а не хэппи-энд, потому что одна тупая сука никак не угомонится! И что теперь, она до скончания веков будет выпрыгивать на нас, как черт из табакерки, в каждый ответственный момент?! Ох мерзавка… Ненавижу!       – А мы вас потеряли, – меж тем прощебетала девица, видимо взяв себя в руки. – Там ребята собрались в «Правду или действие» играть. Пойдете?       Илья набрал в легкие воздуха, и я уже начала было надеяться, что сейчас он ее пошлет – в своей типичной строгой и категоричной манере, от которой у Любавиной всегда начинали трястись поджилки. Но, к моему удивлению, парень вдруг встряхнул головой и поднялся на ноги:       – Да, идем. Ты с нами? – Он посмотрел на меня.       Вот как? Возьмешь и просто уйдешь, любимый? Так ничего мне и не сказав, нагнав туману, повесив интригу, ретируешься с места событий? С ней?       – Да, – кивнула я. – Только в туалет зайду.       С кухни Илья вышел первым. Любавина оглянулась и бросила на меня такой взгляд, которым ведьмы порчу наводят. Но мне и дела до ее черной магии не было, потому что все мое нутро распирало и больно жгло от негодования.       Он же что-то хотел сказать… Я всей душой чувствовала, что это нечто важное. И даже догадывалась что! Но непроизнесенное не считается состоявшимся. И вот мы снова откатываемся на исходные позиции… А все из-за нее – этой… этой…       Я воспламенялась. Чувствовала, как каждую клетку моего тела охватывает инфернальный огонь. Казалось, еще чуть-чуть и кожа начнет покрываться ожоговыми волдырями, чернеть, обугливаться, рассыпаться золой. Если что-нибудь немедленно не предпринять – я сгорю в этом чувстве дотла.       В голове моей было так громко… Там творилось черте что. Адский гвалт путал мысли, подавлял рассудок, переводил тело в состояние аффекта. Я слышала шум закипающей крови в ушах, яростный грохот сердца и скрип собственных зубов.       «Он мой. Мой. МОЙ! Поняла, тварь?!»       Ослепительно красные вспышки гнева застили мне глаза.       Единственное, что я отчетливо понимала в тот момент, это то, что Любавина должна исчезнуть. Прямо сейчас! Немедленно!       Я сделала большой глоток из банки, спрыгнула на пол и открыла один из верхних ящиков гарнитура, в котором при прошлом досмотре заметила аптечку. Вскрыла ее.       – Йод, нашатырь, зеленка, цитрамон, парацетамол, – шептала я, перебирая склянки и блистеры, – граммидин, супрастин, смекта… Стоп-стоп… Супрастин!       Открыв пачку, я достала инструкцию. Среди строгих противопоказаний не нашла ничего, что могло бы меня остановить. Ничего, что заставило бы мою внутреннюю ярость угомониться.       Дозировка: «Дети старше 14 лет и взрослые: по 1 таблетке 25 мг 3-4 раза в день. Суточная доза – 75-100 мг».       У мамы была аллергия на шерсть, поэтому домашних животных мы не заводили. Зато одна из ее бывших подруг вечно таскалась с померанским шпицем. Именно из-за собачки подруга и стала бывшей, но не суть. Я знала, что после антигистаминных маму клонило в сон. А еще что во время курса она избегала всего спиртосодержащего, так как алкоголь нейтрализовал действие препаратов, но усиливал побочный эффект сонливости.       – Отдохни, сука, – шипела я, расталкивая ножом четыре таблетки супрастина в порошок. – Скройся с глаз. Изыди!       Потом достала из холодильника банку с «Пина Коладой» и сковырнула ключ. Все тем же ножом, по лезвию, ссыпала порошок в банку и чуть-чуть взболтала. Лекарство убрала в аптечку и в шкаф. Банку поставила обратно в холодильник.       И только после этого мое сердце, до краев наполненное перекипевшей злобой, начало успокаиваться. Я навернула пару кругов по кухне, стараясь вернуть себе душевное равновесие – нельзя было идти к остальным с адским пламенем в глазах.       Мысль о том, что поступила я в корне неправильно, пришла не сразу. Но все-таки пришла.       По сути, коктейль я испортила исключительно из желания напакостить: Любавина увела у меня Илью, а я… Ну вот так вот. Глупо. По-детски. Но она правда первая начала! Чего я-то сразу?..       Потоптавшись еще немного возле холодильника, я снова его открыла и задвинула вскрытую банку «Пина Колады» в дальний ряд. Хрен с ним. Не выбрасывать же. Вдруг Любавина заметит пропажу? Вопить начнет – для себя же покупала, всех предупредила, и тут такое. Может, до этой банки даже дело не дойдет. А если дойдет – не дура же она набитая, чтобы пить откупоренную, выдохшуюся хрень со странным привкусом!       В гостиной тем временем стоял кипеш:       – Если отказываешься от вопроса – значит сто процентов соглашаешься на действие! – настаивал Антипенко.       – А если действие тоже не устроит? – возражал Хохлов. – Нет, так не пойдет. Штрафную нужно пить сразу после первого отказа. А не разводить хочу не хочу.       – Согласен с Владом, – подал голос Макс. – Демократия нам ни к чему. Она противоречит духу конкретно этой игры.       Антипенко тяжело вздохнул и перевел взгляд на Огаркова:       – Что скажешь?       – Да мне по барабану, если честно, – пожал тот плечами.       – Насть?       – Я всегда поддержу Влада, – заверила я, плюхаясь в свое кресло и склонилась к Лизке. – Ну как все прошло?       Та загадочно улыбнулась:       – Потом расскажу.       Остановились на предложении Хохлова: выбирая вариант правды или действия, участник не имеет право изменить свое решение. Если вопрос или задание ему не нравятся, он просто пьет штрафную стопку крепкого алкоголя. В принципе, это казалось разумным. Пару-тройку раз так проштрафишься – и глядишь, не такие уж и каверзные вопросы, да и дурость загаданную совершить уже больше ничего не мешает. Класс!       И завертелось. Пальму первенства отдали Егору, как имениннику. Тот обратился к Илье.       – Правда или действие?       – Действие.       – М-м-м… Переведи мне на карту пять тысяч рублей. Отобью сегодняшний хавчик. – И засмеялся.       – Дешево берешь в этот раз, – фыркнул Илья и полез в телефон.       – За остальное потом расплатишься натурой, – тем же доверительным тоном отозвался рыжий, а потом, обернувшись к Огаркову, добавил: – Только не ревнуй, сладкий. Это не то, что ты подумал.       – На самом деле ты про секс? – хмыкнул тот, переворачивая слова рыжего с ног на голову. Тот суть уловил не сразу, но потом все же заржал.       Телефон его пиликнул, Егор подтвердил перевод, а Илья посмотрел прямо на меня:       – Правда или действие, Насть?       Я повела бровью и старалась не смотреть при этом на Любавину, но периферическим зрением все же заметила, как та дернулась.       – Правда.       – Кто был твоим лучшим соведущим за все время школьных концертов? – И выразительно изогнул бровь.       – На комплименты нарываешься? – тут же заржал Егор. – Уж поверь мне, Тима ты не переплюнул, чувак. Вот со всем твоим пафосным лоском и блеском – даже близко не.       – А это не тебе судить, – с достоинством парировал Илья. – Решающий голос за профессионалом. Так что, Насть?       – Эм… – выпучив глаза, я уставилась на парня, понятия не имея, что отвечать. Потому что в кои то веки была полностью согласна с Антипенко. Каким бы ответственным, умным и потрясающе красивым Илья ни был, до Тима ему было не допрыгнуть. Но могла ли я сказать это? Что если он обидится? Илья ведь так старался и правда был умничкой…       – Думаю, ее лицо говорит само за себя, – гаденько фыркнула Любавина, явно наслаждаясь моим неловким положением. – Это не ты, Илья.       – Слушайте, – вздохнула я наконец, смиряясь с тем, что вопрос решился сам собой и не в мою пользу. Так что нужно было хотя бы оправдаться. – Никто из здесь присутствующих Тиму в подметки никогда не годился. И я в том числе.       После этих слов я с опаской посмотрела на Илью.       – Ну что ж, – с улыбкой вздохнул тот и качнул головой. – Буду считать, что мне достается приз зрительских симпатий. Он-то ведь хоть мой?       – Определенно, – активно закивала я, даже улыбнувшись от облегчения и радости, что Илья дал мне возможность хоть и завуалированно, но все-таки выразить свои чувства к нему и тем самым изгладить неловкую ситуацию.       Дальше игра в «Правду или действие» пошла по ожидаемому сценарию. Большинство участников сперва выбирали «правду», чем нередко ставили спрашивающих в затруднительное положение: все были еще недостаточно пьяны, чтобы в открытую интересоваться всякими пикантными подробностями чужой жизни. Исключением был, наверное, только Огарков – он вообще на протяжении всей игры выбирал исключительно «действие». Даже когда ему говорили, что хватит, есть вопрос – тот оставался непреклонным.       Со временем, по мере количества выпитого алкоголя, языки развязались, у народа появился азарт, стали потихоньку расширяться границы дозволенного. Игра приняла более дерзкую форму как в вопросах, так и в заданиях. Немалую роль сыграло и то, что ближе к одиннадцати часам большая часть гостей стала расходиться по домам – не все отпрашивались у родителей на ночь. Так что в конечном итоге в гостиной оставались, можно сказать, все свои. Это дополнительно развязало языки и руки. Ну и, конечно, алкогольное опьянение поспособствовало. Куда без него.       Так мы узнали подробности прошлогодней отсидки Антипенко в КПЗ; о том, что Илья пробовал наркотики, как и, кстати говоря, милашка Зацепина; что Макс смотрел гей-порно; что Давыдкин подозревает за собой футфетишизм; что Любавина уже не девственница, а Ева целовалась с девушкой. В какой-то момент ребята все-таки осознали, что вопросы становятся все более провокационными и их честные имена постепенно покрываются пятнами позора, поэтому начали выбирать «действие». Но и тут в рамках адекватности долго удержаться не удалось: каких-то полчаса, и вот уже Макс уничтожил нашу психику очень плохим стриптизом, а Алиска сидела в одной футболке без лифчика под ним, который в свою очередь был намотан Владу на голову.       – Яна, – обратилась Зацепина к подруге, наконец отдышавшись от смеха. – Правда или действие?       – Действие, – ответила та, ни на секунду не задумавшись, и посмотрела на Машу с таким значением, будто уже знала, что та ей загадает.       – Хорошо, – с наигранной загадочностью виляла Зацепина, улыбаясь при этом во все двадцать восемь. – Думаю, пришло время поднимать ставки. Слабо поцеловать кого-нибудь из присутствующих здесь? Но, чур, по-взрослому!       Парни заулюлюкали, некоторые из них даже затопали, выражая свой примитивный восторг по поводу намечающегося зрелища. А Любавина меж тем демонстративно задумалась:       – Кого, например?       – Ну, усложнять задачу тебе не буду, так что – того, с кем уже был опыт.       – Мы бы лучше на ваш с ней поцелуй посмотрели, Маш, – пьяно фыркнул Макс, но потом, поймав не слишком довольный взгляд Антипенко, примиряюще поднял руки, мол, сорян, не подумал.       А я меж тем гнала от себя все разрастающееся в груди дурное предчувствие: слишком уж довольно выглядела рыжая – и слишком окаменевшим, как будто враз спавшим с лица Илья. Он не смотрел ни на меня, ни на нее – будто выпал в какую-то другую реальность.       Нет, пожалуйста, только не говори, что вы с ней…       «Я бы очень хотел быть с тобой честным», – зазвучал его голос в моей голове.       – Так кто счастливчик-то, я не понял? – снова вмешался Егор, вертя головой по сторонам, а потом, видимо, заметив, с кого Любавина глаз не сводит, едва что не за голову схватился: – Илюх, серьезно? Когда успел?       Тот не ответил.       «Нет», – трепыхнулось в моей голове беспомощное, и я встретилась с торжествующим взглядом Любавиной, которая уже через секунду окончательно потеряла все границы приличия и, не слезая с подлокотника, просто перекинула ногу через Илью, а потом уселась к нему на колени.       – Воу, – охнул парень ошарашенно.       Мне стало дурно. Дальнейшего я не видела. Не могла смотреть. Руки мои тряслись, и в горле встал такой большой и горький ком, что угрожал выдавить из глаза слезы. Я почувствовала, как Лизка крепко сжала мою руку.       Терпеть. Я знаю, Лизок.       Но как же я?.. Как же все эти взгляды, улыбки, полупроизнесенное признание и все прочее?       Твою мать, Илья, ну что ж ты делаешь?       Делаешь не в первый раз… Боже, как больно…       Хотелось кричать. Согнуться пополам и заорать что есть мочи. Выплеснуть, выкашлять, выхаркать эту чертову черноту, затопившую грудь по верхнюю рисочку. Я не смотрела, но перед глазами все равно мелькали картинки их поцелуя, Ильи и Яны. Этого или предыдущего. Или предыдущих? Мамочки…       – Нет. – Илья остановил девушку буквально в паре сантиметров от своего лица. – Я не согласен.       – Это не твое задание, – возмутился кто-то из парней. – Видишь же, Янке невтерпеж!       – Вижу, – подтвердил тот сдержанно, а потом отстранил девицу и снял со своих коленей. – Но отказываюсь. Если нужно выпить – давайте рюмку.       Парни еще немного поворчали, но все же налили ему. Любавина к тому времени уже вернулась на свое место, но уязвленной не выглядела. Наоборот, смотрела на меня с чувством полного превосходства, потому что нынешний отказ Ильи по сути ничего не изменил. Они уже целовались когда-то. И, может быть, не единожды. А значит, она победила. И уже давно, просто я об этом не знала.       – Кажется, битва за кубок Суперзлодейки отменяется, – шепнул мне на ухо Огарков, поднявшись со своего места. А потом направился в сторону балкона.       Я не выдержала и ломанулась за ним.       Мы не разговаривали. Прикурив свой вонючий «Честерфилд», он вообще отвернулся от меня. Наверное, понял, что я вышла сюда не ради великосветской беседы. Мне просто нужно было успокоиться. Передохнуть. Угомонить наконец эти долбаные трясущиеся руки.       «Ашкудишка» не помогала, как бы глубоко я ее в себя не тянула. Огарков докурил раньше и направился обратно в квартиру.       – Не уходи, пожалуйста, – попросила я тихо, чувствуя, что если останусь одна, то расплачусь.       Парень поразглядывал меня пару секунд и не сдвинулся с места.       Хрен знает, что было в этом его молчании, но присутствие Огаркова необъяснимым образом удерживало меня в тонусе и не позволяло расклеиться. Возможно, дело было в том, что он совсем меня не жалел. И потому, из чувства протеста, мне хотелось доказать ему, что еще не пала в бою, что еще на многое способна. Что мне по силам выдать настоящее зрелище, то самое, которое он хотел видеть – достойное звания главной злодейки этой чертовой истории. Пускай с треском проигравшей, но зато мстящей так, что помилуй их всех господи.       Обратно в гостиную мы вернулись вдвоем. Я наблюдала за разворачивающимися событиями и хладнокровно ждала своей очереди. За это время Леха съел пачку масла; Хохлов отправил на случайный номер фразу «Я беременна. Что будем делать?», ему еще потом перезванивали, но он сбрасывал; Огарков поставил в статус телеги «я гей»; Заур сбегал в одних трусах на улицу, чтобы спросить у первого встречного: «Не подскажете, где здесь горы?»       – Ян, правда или действие? – спросила я, когда очередь наконец дошла и до меня.       Рыжуха сверкнула глазами и взяла паузу. Наверное, пыталась угадать, что для нее окажется безопаснее. Но мне и дела не было: коротким мы пойдем или длинным путем – итог все равно будет один.       Вот скажет она «правда» – и я задам ей вопрос про самый стремный зашквар в ее жизни, так как точно знаю, что он был – Огарков упоминал об этом на вечеринке после Дня учителя. Тогда она откажется отвечать, а поскольку крепкий алкоголь девица не жалует – я заставлю ее выпить ту отравленную банку залпом.       Еще она может сказать, что никаких зашкваров за ней не водится. И тогда я привлеку Огаркова в качестве свидетеля. Все равно не расскажет, тут же Илья сидит, куда ей! Придется пить.       – Действие, – решила Любавина наконец.       Я сделала вид, что расстроилась, что собиралась задать какой-то очень коварный вопрос, и явно выдала это мимикой. Это ожидаемо успокоило рыжуху и вселило в нее ложное чувство победы. Значит, дело пройдет как по маслу.       – Хм… – задумалась я наигранно. – Даже не знаю… Может… О! А выпей целую банку своей «Пина Колады» залпом! А то ты как будто самая трезвая сидишь. Непорядок.       – У меня желудок лопнет, – нахмурилась девица.       – Если откажешься – придется пить крепкое.       Она какое-то время покусала губы, прикидывала, что для нее будет лучше.       – Я тебе даже принесу и открою, – настаивала я.       – Ну… ладно. Давай.       Я мигом метнулась до кухни и обратно. С затаенным сердцем наблюдала, как девица охает и морщится, но пьет. Народ подбадривал ее, хвалил и восхищался.       Вот и все. Злорадное удовлетворение, как угарный газ, заползало в мое тело, занимало собой каждый укромный уголок, оскверняя все, чего только могло коснуться. Оно вытравило из меня сомнения и окончательно разъело совесть.       Ближе к часу ночи народ иссяк в фантазии. Игру было решено свернуть, но вместо нее начался какой-то лютый трэш. Я накидалась так, что сама уже с трудом ходила по прямой и то и дело задевала плечом дверные косяки. Перед глазами все плясало. Оттого занявшуюся суету различала плохо. Когда музыка стала громче, а освещение полностью сменили приглушенные подсветки, я решила, что надо бы поесть, иначе до утра не дожить. Пошла на кухню жевать засохшие остатки пиццы.       Я стояла перед микроволновкой и старалась понять, куда тут вообще жать, чтобы все заработало. У меня никак не получалось выбрать нужный тайминг. Почему-то вместо одной минуты микроволновка настойчиво предлагала мне час.       – Да блядь… – ругалась я, тыкая в кнопки заново.       Вдруг прямо перед моим лицом возникла чужая рука. Она как-то быстро выставила нужный режим и нажала запуск. Я обернулась и тут же чуть на пол не осела на ослабших коленях.       Илья стоял так близко, что, казалось, между нами совсем не осталось пространства и воздуха – я не могла вздохнуть.       – Насть, – заговорил он проникновенно, – я хотел объясниться.       – Зачем? – мой голос предательски осип.       Тот чуть нахмурился, откровенно разглядывая мое лицо, и качнул головой:       – Чтобы ты все правильно поняла. Мы с Яной… друзья и только.       – Такие же, как мы с тобой?       – Нет. – Он поморщился, словно само это сравнение было ему очень неприятно. – Не как мы с тобой. С ней… вообще все не так.       – Я заметила, – желчно усмехнулась я, но почти сразу же растеряла пыл.       Меня страшно затягивало в эту бездонную черноту его глаз. Он был так прекрасен… Так несправедливо, преступно красив, что хотелось плакать. Как греческая статуя, как произведение искусства, как сказочный принц – он был таким знакомым и таким чужим одновременно. Находился так близко и в то же время бесконечно далеко. Принадлежал всем и никому конкретно. И эти губы, которые целовали другую…       Я отшатнулась от него. Хотелось срочно нарастить дистанцию, чтобы не разрыдаться от жгучей обиды, какой-то глупой детской ревности, когда то, что ты горячо хотел, получил другой.       Но ведь Илья не предавал меня. Потому что ничего не обещал.       К сожалению, далеко убежать у меня не вышло. Полшага – и в спину воткнулся жесткий край столешницы.       – Это она меня поцеловала, – наконец сдался парень, видимо устав подбирать слова и ходить вокруг да около. – Где-то пару месяцев назад по пьяни. Я сразу ей сказал, что отношения меня не интересуют и что мы можем только дружить. Она ответила, что все это было простым пьяным любопытством, не всерьез и ее вполне устраивает дружба. Все. Клянусь тебе, это все.       – Ты шутишь сейчас, что ли? – замотала головой я, ушам своим не веря. – Или правда все это время считал, что она с тобой просто дружит?       – А ты? – парировал Илья, и взгляд его внезапно вспыхнул, обжигая меня каленым железом. – Ты тоже со мной «просто дружишь», Насть?       Вопрос застал меня врасплох и застопорил воздух в легких.       Что значит, я тоже? Он что, издевается сейчас? Зачем вообще все это? Для чего он пришел на самом деле? Объясниться или добить?       – Я не понимаю, – заскулила я, чувствуя, как вместе с наконец-то вышедшим воздухом из меня выветривается что-то еще – важное, фундаментальное, склеивающее воедино весь мой организм, – и вот теперь я почти разваливаюсь на части. – Не понимаю, чего ты от меня хочешь. Не понимаю, почему ведешь себя так… Это несправедливо. Несправедливо…       – Правды, – тихо выдохнул Илья, подходя ко мне ближе. – Я хочу правды, Насть. Хочу ответов на прямо поставленные вопросы, как сейчас. Хочу, чтобы ты говорила то, что думаешь, а не притворялась моим закадычным другом. Я же… не слепой, и все вижу. Так почему бы нам просто не поговорить начистоту?       Не знаю, что именно меня дернуло. Может быть, та пылкость, с которой Илья взывал ко мне. Может, накопившаяся усталость от чересчур бурных эмоций, которые варились во мне на протяжении всего этого вечера и наконец закипели. А может быть, дело было в той крохотной надежде, что зародилась с того самого разговора у раздевалок и только крепла во мне день ото дня: я заблуждалась в Илье, на самом деле он не такой, не мнительный нарцисс, способный лишь критиковать и подстраивать всех под себя. Он лучше, он все поймет, как понял когда-то Егора, и не отвернется от меня.       – Это я предложила твою кандидатуру на роль ведущего.       Судя по расширившимся в изумлении глазам, Илья ожидал совсем не этого признания, однако никакого другого я ему дать не могла, пока мы не разберемся с главным.       – Ты? – выдохнул он, медленно выпрямившись – будто немного отдалившись от меня.       – Я.       Несколько секунд после парень просто стоял молча, переваривая услышанное, и его еще минуту назад идеально красивое лицо как будто покрывалось мелкими трещинками. Я затаилась в ожидании приговора.       Отвергнет? Накричит? Обвинит во всех смертных грехах? Просто развернется и уйдет? Какая кара ждала меня за мои грехи?       – Ты не знала, – вдруг мотнул головой парень, с явным усилием возвращая себя в состояние равновесия.       – Не знала… чего? – Я растерянно моргнула.       – Всего, – он абстрактно махнул рукой. – Того, что происходит у меня дома. Ты просто не могла знать.       Того, что происходит дома… Того, что…       – Ты про синяк? – внезапно осенило меня, когда реплика Ильи наконец-то встроилась в одну из логических цепочек, по которым мог двинуться наш разговор. И эта была, наверное, самой безопасной.       – Да.       – Твой отец, – продолжала я сыпать догадками, двигаясь по цепочке дальше. – Это он сделал, да? Когда узнал, что ты сопротивляешься.       На это Илья уже не ответил, но по его резко помрачневшему лицу я и так прочитала все довольно однозначно. Парень отступил еще на пару шагов назад, увеличивая дистанцию между нами. Каждый сантиметр резал меня по живому, но я понятия не имела, как это прекратить.       Милый… Милый, я правда… правда не знала…       Просигналила микроволновка, но я даже не обернулась на нее. Где-то глубоко в квартире поднялся шум.       Если он сейчас просто уйдет… Если ничего так и не скажет…       – Народ! – крикнул вдруг кто-то из коридора. – Там Яне плохо!       Сука, опять эта Яна!!! Когда она уже сдохнет?!       Илья вздрогнул:       – Пойдем. – И вышел с кухни. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.       В спину раздавался укоряющий сигнал микроволновки.       Но не успели мы пересечь коридор, как в дверном проеме, тяжело опираясь на стенку, появилась сама Любавина.       Плохо ей, как же.       – О, – усмехнулась девица, а после всхлипнула. – Опять ты возле него трешься, – ее язык ужасно заплетался, речь давалась крайне тяжело, но злость рыжухи это не угомонило.       – Оставь уже ее в покое, Ян, – раздраженно бросил Илья. – Хватит этой дешевой драмы.       – Да как же! – расхохоталась Любавина. – Хватит. Так все взяли и прекратили по твоей команде! Какой ты наивный, Казанцев. Нельзя таким быть. Эта стерва всегда начеку!       – Ян, прекрати. – Зацепина взяла девицу под руку и попыталась оттащить в сторону, но та уперлась:       – Не надо со мной как с психбольной! Я уже вызвала такси. Все хорошо будет.       – Может, лучше тут останешься? – предложил Антипенко.       – Нахуя? Смотреть, как эта шлюха ему в трусы залезет? – и хохотнула. – Потом расскажете.       Это был пиздец. Я не знала, куда себя деть. Кто-то откровенно угорал, наблюдая за разворачивающейся драмой, кто-то просто поглядывал на меня с любопытством и перешептывался. А мне хотелось закрыть лицо руками, спрятаться ото всех и не слышать всей этой грязи.       – Ты пьяна, – покачал головой Илья, обращаясь к Яне, и загородил меня собой. – И завтра тебе будет стыдно за эту сцену.       Любавина криво ухмыльнулась и нетвердым шагом подбрела к нему.       – Защищаешь ее, значит. А защищать-то надо тебя, Казанцев.       – Иди домой, Ян.       – Не думай, что это пьяные бредни. Я ее насквозь вижу! – Девица каким-то сверхъестественным образом вывернулась и плюнула мне прямо в лицо. – Шлюха!       Такое со мной было впервые. Я даже среагировать не успела. Никто не успел. Все стояли и ошарашенно смотрели, как по моей щеке стекает чужая слюна.       – Так, все нахуй! – взорвалась Лизка, а потом грубо, не церемонясь, вытолкала Любавину из квартиры и тут же захлопнула дверь.       Повернулась ко всем и угрожающе зарычала:       – Никто не пойдет за этой мразью! Не пущу!       – Лиз, а если что-то случится? – воспротивилась Зацепина.       – Ну и хуй с ней! Не умеешь пить – не пей! Не умеешь вести себя как человек – не живи в обществе!       – Но она плохо себя чувствует!       – Она заебись себя чувствует, раз устроила такое!       Они спорили еще о чем-то, но Лизка грудью встала перед дверью. К тому же, кажется, никто и не собирался, кроме Зацепиной, проверять, счастливо ли добралась Любавина до такси.       Все мое внимание снова было сосредоточено на Илье, который, оттеснив меня подальше от остальных, принялся бережно вытирать с моего лица влагу. Я тихо давилась слезами унижения.       – Ну все, все… Не плачь, – уговаривал он меня, как маленькую.       – Ты… почему ты… – Я никак не могла понять, почему он так себя вел, будто напрочь позабыв о том, что пару минут назад случилось на кухне. – Я же…       – Потом, – шепнул он, привлекая меня к себе. – Все потом, Насть. Я с тобой, не бойся.       – Спасибо, – всхлипнула я, чувствуя, как сил моих на то, чтобы держать себя в руках, больше нет. – Спасибо…       Илья стиснул меня в своих объятиях так крепко, что я заревела в голос. Уткнулась в него носом и хлюпала, разводя безобразную сырость на белой футболке. Он гладил меня по волосам и горячо дышал в макушку.       Мельком глянув поверх его плеча, я увидела, как народ потихоньку начал расползаться. Только Огарков стоял, привалившись к стеночке, и рассматривал нас с каким-то странным, холодным любопытством… Клянусь, ему только ведра с попкорном не хватало. Но в конце концов и он вернулся в гостиную.       Мне потребовалось минут десять, чтобы немного успокоиться.       – Тебе надо умыться, – сказал Илья, выпустив меня наконец из уютных объятий.       Я кивнула и принялась вытирать щеки:       – Ты иди. Там остальные наверняка активно обсуждают произошедшее. Даже музыку тише сделали.       – А ты?       – Умоюсь и приду.       – Может, не стоит?       – Чего не стоит? – усмехнулась я горько. – Оправдываются виноватые. Если я сейчас убегу и спрячусь, все подумают, что Любавина была права.       Парень понимающе кивнул:       – Буду ждать тебя.       В уборной я не провела дольше пяти минут. Мне отчаянно не хотелось оставлять долбаных сплетников наедине со своими фантазиями. Нужно было собрать всю волю в кулак и выступить альтернативным мнением, попытаться прогнуть свою линию. Те обличительные речи, которые выпалила Любавина в припадке ревности, были мне сейчас совсем не в кассу.       Приведя себя в порядок, я вышла из ванной комнаты и, отдышавшись для душевного равновесия, направилась в гостиную. Как вдруг услышала сигнал телефона. Не просто песня, а стандартный рингтон играл откуда-то из подъезда. И странное чувство не позволило мне пройти мимо.       Я открыла входную дверь и выглянула наружу. Звонок тут же оборвался, но я успела отследить, что шел он буквально с соседней площадки – с промежуточного этажа.       В подъезде тут же зажегся автоматический свет, и я прошла дальше.       – Твою мать… – охнула я и практически слетела по лестнице вниз.       На площадке лежала Любавина в ужасно неестественной позе. Рядом с ней валялся телефон.       Похолодевшими руками я откинула волосы с лица девицы – та лежала с закрытыми глазами и не подавала признаков жизни.       – Блядь, блядь, нет… Что ж ты удумала? – Я нашла на ее шее пульс, зажала вену и замерла. Даже дыхание затаила, чтобы лучше слышать.       В подушечки пальцев тихо-тихо пульсировало. Жива. Просто без сознания.       – Слава богу! – Нужно было звать на помощь.       Первой мыслью, пришедшей мне в голову, была позвать Влада. Сложно сказать почему. Может, многолетнее тесное сотрудничество, приятельские отношение и тот факт, что Хохлов был самым старшим среди нас, сделали свое дело.       – Милый! – влетела я в гостиную к остальным и стала искать парня взглядом, но сначала наткнулась на Огаркова и Илью. – Скорее! Там… Там… – И тут же убежала обратно.       Мой всклокоченный, до смерти перепуганный вид подорвал со своих мест буквально всех. Через несколько мгновений мы всей толпой высыпали в подъезд. Я снова упала на колени рядом с Любавиной.       – Дайте ему пройти! – крикнула я, видя, что Влад фактически застрял среди толпы.       – Что с ней? – твердо спросил парень, оказавшись рядом с нами.       – Не знаю… Упала, наверное, с лестницы.       – Ясно. – И прижал два пальца к артерии на шее Любавиной.       – Пульс есть, уже проверила, – сказала я, рассеянно наблюдая за его действиями.       – Как ты ее нашла? – спросил кто-то.       – Услышала звонок телефона. Выглянула. Не знаю…       – Скорую вызвала? – вернул меня к насущному Влад.       – Сейчас.       Я тут же набрала «112». Ответили мне быстро, спрашивали по протоколу, фиксировали информацию четко: девушка, несовершеннолетняя, без сознания, в состоянии алкогольного опьянения, упала с лестницы, адрес, имя позвонившего. Я выдавала это на автомате, не особенно задумываясь, что говорю. И параллельно наблюдала за тем, как Влад аккуратно прощупывает Любавиной руки и ноги.       – Надо привести ее в сознание, – сказал он, и я тут же повернулась к остальным:       – Там нашатырь! В аптечке, в ящике на кухне. Принесите кто-нибудь!       Первым среагировал Огарков, а я подключилась к пальпации бедра и голени, которые были ближе. И вдруг ощутила что-то неладное. Слишком твердое уплотнение. Закатала штанину джинсов. Кто-то тут же выматерился.       Передняя сторона голени Любавиной была фиолетово-красной, страшно распухшей, неестественно выгнутой.       – Похоже на перелом, – заключила я.       Влад кивнул и оглянулся на Огаркова, прибежавшего с нашатырем:       – Не надо уже. Пусть лучше без сознания останется.       – Может, отнести ее домой? – предложил кто-то.       – Нельзя трогать. Вдруг у нее не только нога сломана.       Повисла напряженная пауза. Кто-то тихо хныкал.       – Возвращайтесь все в квартиру, – скомандовал Огарков. – Егор, уведи Машу отсюда и успокой. Все нормально будет.       Народ медленно потянулся обратно. Я смотрела им вслед, переводила растерянный взгляд с одной спины на другую, оглядела подъезд. И там, в углу, под потолком увидела камеру видеонаблюдения.       – Стойте! – сказала я громко, и кое-кто обернулся. – Валите отсюда все. Скоро полиция приедет.       – Зачем? – переспросил Макс.       За меня ответил Огарков:       – Несовершеннолетняя бухая упала с лестницы. Перелом ноги, потеря сознания. Они обязаны будут среагировать. Может, уже едут.       Народ нервно задергался – никому не хотелось оказаться причастным к этому происшествию.       – Идите все, я останусь, – заявил Влад, но я схватила его за руку:       – Нет, милый!       – Почему?       – Ты… совершеннолетний.       Через пару секунд в глазах его вспыхнуло понимание: совершеннолетний в компании бухих малолеток. Одни накуренные, другие просто в стельку. Кто доставал алкоголь и траву? Кому продали? Это статья.       – Вот блядь, – выдохнул он испуганно и, подскочив на ноги, ломанулся в квартиру.       – Останьтесь с ней! – попросила я Лизку с девчонками и умчалась следом.       Там происходило черте что. Народ метался из угла в угол, собирая бутылки и банки, пипетки, зажигалки, личные вещи. Набивал сумки и пакеты. Экстренно впрыгивал в ботинки и пуховики и вылетал из квартиры. Все они спасались бегством, как крысы с корабля. Пара минут – и почти никого уже не было. Лишь Егор заперся с Машей в своей комнате.       Илью мне удалось выставить, только клятвенно пообещав, что я буду прямо за ним – парень ответил, что подождет меня внизу.       Но я бежать не собиралась – моя цель была иной. Я прошерстила все заново в поисках пустых Яниных «Пина Колад» и облегченно выдохнула, когда поняла, что ребята забрали все. А потом побежала на кухню.       В больнице у нее обязательно возьмут анализ крови на токсины. И тот непременно выявит лошадиную дозу опасного вещества – в этом уж сомневаться не приходилось. Что если делу дадут ход? Что если я где-то наследила?       От нервного перенапряжения мои руки ходуном ходили. Благо аптечка лежала разворошенной прямо на рабочей поверхности гарнитура. Все перекопав, я вытащила упаковку злосчастного супрастина. Бинго! Теперь нужно незаметно вынести это из квартиры нахуй. Будто здесь вообще никогда ничего похожего на антигистаминные не было.       – Что ты делаешь? – раздался голос у меня за спиной.       Я медленно-медленно обернулась, перекладывая таблетки за спину. Огарков.       – Ищу…       – Что?       И правда, что я ищу? Хули мне здесь надо?       – Успокоительное, – мяукнула я неуверенно.       Тот нехорошо оскалился, в два шага преодолел расстояние между нами, схватил меня за запястье и больно выкрутил. Я рефлекторно разжала ладонь, из нее выпала помятая пачка таблеток.       – Супрастин? – как будто бы совсем не удивился Огарков.       – Нет…       Тот гаденько фыркнул и отпустил мою руку:       – А я все гадал, чего ты такая притихшая весь вечер ходишь? Терпеливая, смирная… – Он поднял с пола упаковку и повертел в руках. – И даже не просек неладное, когда ты задала Любавиной плевое действие в игре. И сама принесла уже открытую банку. Прикинь? Не обратил внимания! Я даже не придал значение тому, как быстро Яну развезло. Буквально в течение часа, хотя она весь вечер держалась бодрячком. Нет, – развел он руками, – ничего не заметил!       А потом он резко изменился в лице, почернев. Навис сверху грозовым штормом и пригвоздил к месту одним только взглядом. Страшным, молнеметательным, каким-то хтонически злым, как у языческого божества. Я словно под гипноз попала, не в силах шевельнуться. Мою волю подавили.       Я дышала его злобой, она заползала мне в легкие и парализовывала.       Во второй раз, на том же самом месте, меня снова приперли к столешнице. Той, возле которой мы с Ильей стояли совсем недавно, охваченные сложными эмоциями. Полные щемящих чувств и недосказанности.       Но теперь эмоция в глазах напротив имела совсем иную природу. Огарков не злился – он неистовствовал. Его эмоция была чиста, первородна, неукротима. Мне было страшно. По-настоящему страшно, потому что я впервые видела его таким… таким… пугающим. И понятия не имела, чего ожидать.       – А потом меня осенило, – зашипел он, склонившись к самому моему лицу. – Прямо здесь. Где ты сейчас стоишь. Я подумал: а откуда она, черт возьми, знает, где лежит аптечка? В квартире, в который сама впервые. Откуда тебе знать, Шилова, что там есть нашатырь?       Он поймал меня. Загнал в ловушку. Отпираться не было смысла. Да и был ли вообще когда-либо смысл противостоять Огаркову? Я же всегда выходила из наших стычек проигравшей.       Нет, он слишком умен, слишком наблюдателен, слишком… Мне никогда не спрятаться от него. Он как долбаный голос совести, преследует меня на каждом шагу. Голос, который я категорически не хочу слушать, иначе он сведет меня с ума. Сожрет заживо.       – Сдашь меня? – спросила я, сглатывая ком.       Парень разглядывал меня пару мгновений и снова изменился в лице, надломился. Его подвижная мимика всегда сдавала его с потрохами. Может, поэтому Огарков вечно прикидывался хихикающим дурачком?       Но сейчас я видела эту гримасу омерзения. Будто ему стало невыносимо находиться со мной в одном помещении. Он оттолкнулся от столешницы и сделал шаг назад.       – А тебя только это волнует, да? Сохранность собственной шкуры. Плевать на Любавину – хер с ней, сама напросилась. Так ты считаешь?       Я не ответила. Зачем? Мы оба знали, что именно так все и было. Любавина жива, я к ее падению имею лишь косвенное отношение. Тем более после всего, что она сделала… Нет, ему не заставить меня испытывать вину.       – Ты хоть понимаешь, что в любой момент все могло пойти не так? Вдруг у нее хроническое заболевание? Аллергия? Нет? Тоже плевать? Если бы она словила передоз. Или сломала шею!       Теперь, когда он находился на относительно безопасном расстоянии, я снова смогла ощущать свое тело, силу воли и начала ими управлять:       – Ты мне нотации читать собрался? Не трать силы!       Огарков поморщился. Так, как если бы мои слова ему всерьез сделали больно. Он нервным движением запустил руку в волосы и навернул круг по кухне. А потом снова заговорил с почти осязаемым отчаянием:       – У меня нет слов. Блядь, не слов, серьезно! Ты сама-то представляешь, насколько ты темное и порочное существо? Я раньше считал тебя типичной злодейкой, тупой и прямолинейной. Такой клишированной антагонисткой в окружении своей ехидной свиты. Проходным персонажем, который нужен в сюжете только для того, чтобы герой преодолел очередное испытание и отправился в путешествие дальше. Мелкий квестовый босс! Но я ошибся. Ты лживая, хитрая, мерзопакостная и ужасно скользкая тварь.       Я стояла с гордо поднятой головой и принимала каждую летевшую в меня стрелу. Все они попадали точно в грудь. Но я терпела – боли моей этот урод не увидит.       – Так что ж ты со мной так мило общался все это время? – съязвила я, и по глазам его, затравленным, разочарованным, воспаленным, поняла, что, выстрелив наугад, внезапно попала в цель.       – Дурак потому что! – выпалил он. – Потому что в страшном сне не мог вообразить, что в жизни бывают настолько зловещие гадины. Думал, есть в тебе хоть что-то светлое. Одна, совершенно любая спасительная черта, которая доказала бы, что ты тоже человек. Но нет, ты реально будто сошла со страниц фэнтезийных романов, в которых зло абсолютно! Как… Как долбаный Волдеморт! Как, блядь, Саурон! – И отвернулся к окну.       Думал, что я лучше? И теперь разочарован? Что ж, shit happens, как говорится.       Сука, нет… Кого я обманываю… Все не так. Слова его стекали по моему сердцу множественными ядовитыми плевками, в сто крат хуже, чем от Любавиной. Грудь от них шипела и дымилась, словно оплавленная кислотой.       – Вали отсюда, – произнес Огарков замогильно. На меня он больше не смотрел.       Я сделала шаг в сторону выхода, но остановилась:       – Отдашь мне пачку? Надо спрятать…       – Вали домой, я сказал!!!       Меня тут же как ветром сдуло, но в спину все же прилетел звук бьющегося стекла.