Антагонистка. Акт I

      Ночевали мы в итоге у Евы. Она уступила нам с Лизкой свою кровать, а себе и Алиске постелила в комнате мамы. Сон, однако, не шел ни к одной из нас: слишком яркие события минувшего вечера тревожили и вдохновляли воображение, формулировали все новые и новые вопросы касательно ближайшего будущего. Что будет с Любавиной? Как поведет себя полиция, когда увидит на камерах толпу пьяных малолеток? Вдруг камеры вовсе не работали? Или, наоборот, записывали видео в качестве Full HD, на котором будут видны лица вплоть до мелких родинок? Будут ли у этого последствия и, если да, то какие?       В итоге Лизке пришлось звонить старшему брату Артему, курсанту Академии МВД, чтобы успокоить наши кошмарные предположения о допросах, обвинениях, административной ответственности, гневе родителей и комиссии по делам несовершеннолетних. Артем, вероломно разбуженный в половине пятого утра, сначала чисто из вредности и потому в ярких красках расписал наше будущее в тюремных камерах и жизнь под шконками, но потом, удовлетворившись тем, что напуганы мы до усрачки, все же сменил гнев на милость. Выспросив все детали, он в итоге сделал вывод, что если родители Любавиной не выдвинут обвинений, то все обойдется и наши жопки вообще никого интересовать не будут. И именно в этот момент, когда мы почти что выдохнули с облегчением, Алиска вдруг вспомнила, что мать рыжухи – адвокат, и оборвала нам всем, и особенно мне, сердца. Однако Артема эта информация, наоборот, подбодрила.       «Если она адвокат, то тем более должна знать, что фактуры для возбуждения дела маловато. Ее никто не толкал, пила она по доброй воле, никто ей ничего в стакан не подмешивал. Так что состава преступления не вижу и причин напрягать весь отдел, чтобы допросить толпу малолетних дебилов, тоже. У нас тут отрубленную женскую стопу в мусорном бачке нашли в среду, так что, поверьте, ребятам есть чем заняться».       Новости об отрубленной конечности парадоксальным образом напугали девчонок в той же мере, что и успокоили. А вот я расслабиться так и не смогла: никто ей ничего в стакан не подмешивал…       Насколько высока вероятность, что анализы, которые возьмут у Любавиной в больнице, покажут интоксикацию антигистаминными? Чтобы это выяснить, сперва мне пришлось дождаться, когда девчонки наконец-то натреплются и уснут. И только потом я бросилась пытать ИИ-шку.       Ожидание неизбежного наказания за содеянное настолько пугало меня, что любые угрызения совести, если они вообще были, затмевались этим самым страхом – страхом предстать перед общественным судом.       Страхом, что все-все-все вдруг узнают, кто я есть и на что способна на самом деле. Это уничтожит меня, обнулит многие и многие годы кропотливой работы по выстраиванию собственного реноме – энергичной, трудолюбивой, дружелюбной девочки, которая готова брать на себя и тащить такой груз ответственности, какой не вывез бы вообще никто. Староста класса? Да. Лидер школьного актива? Безусловно. Правая рука Марины Александровны Самоделкиной? Само собой. Автор всех сценариев, ведущая каждого лицейского мероприятия, победитель или хотя бы призер любых творческих конкурсов? А то! Местная звездочка, отчаянная идеалистка, палочка-выручалочка – та, без кого вам всем только в гроб ложиться, не иначе. Ведь в противном случае никто не поверит, что я лучше всех.       Все верили. Верили примерно до того момента, пока не подходили ко мне достаточно близко и уже с этой дистанции начинали четко видеть, за что именно меня можно не любить.       Так было с Мацкевич и Тимом, Алиской и Евой, Лизкой, Артемом, их родителями, моими отцом и матерью – каждый из них не уставал напоминать мне, в чем я недостаточно хороша и где дала маху. Зато все остальные, кого я бдительно держала на расстоянии, чтобы пускать в глаза пыль издалека, души во мне не чаяли. А если и был кто-то, кто практически на животном уровне все же чувствовал во мне угрозу или просто завидовал, как, например, Хакобян с Ушаковой, их голоса все равно звучали слишком тихо, чтобы поколебать общественное мнение.       Но с появлением Ильи все пошло наперекосяк и я начала страшно подставляться сама. Сперва Самоделкина и Огарков, потом Антипенко, а теперь еще и Любавина… Черт возьми, если все вскроется, я совершенно точно этого не переживу.       Никому ведь и дела не будет до того, что у меня тоже есть своя правда. Свои страхи. Своя боль. Как до этого не было никакого дела Огаркову.       В комнате было уже совсем светло, а девчонки дрыхли без задних ног. Но я продолжила ворочаться с боку на бок в попытках разогнать неясную тоску, которая сводила меня с ума. Она сверлила мне мозг маленькой дрелью, не давала отвлечься, забыться и уснуть. Я все думала и думала о том, что я – персонаж фэнтезийных романов. Абсолютное зло. Живая иллюстрация к слову «антагонист». Но вашу ж мать… А протагонист тогда в этой истории кто? Стерва Любавина? Или мямля Майя?       Я злилась. Злилась от обиды и потому, что не смогла возразить Огаркову прямо в лицо. Обозвать его чертовым моралистом и наивным любителем делить все на черное и белое. Злодейка, порочное существо… Каким идиотом, нужно быть, чтобы упрощать жизнь до уровня фэнтези? Вот есть непогрешимые эльфы, а есть порочные орки – одних нельзя ругать, а другие не заслуживают того, чтобы разобраться в их мотивах. Воины света и воины тьмы, без оттенков вообще. Камон, мы что, в пятом классе? Ксенофоб хренов.       Во-первых, антагонист – это не злодей, а всего лишь контрпозиция главному герою. Следователь Порфирий Петрович из «Преступления и наказания» – антагонист убийцы Раскольникова. Так что «двойка» тебе, Огарков, по литературе!       Во-вторых, у всех поступков, хороших или плохих, есть свои первопричины. Разве не могут корыстные цели побудить на внешне благое деяние? Разве не могут альтруистичные намерения обернуться бедой? Конечно могут! А раз так, то границы между добром и злом размываются нахрен! В жизни же все намного запутаннее. На что тогда опираться? На совесть?       Моя мама, например, считает совесть своего рода рудиментом. Говорит, что мы живем в слишком сложном мире, чтобы раскрашивать окружающую действительность в однозначные цвета. Так не работает.       У каждого своя правда, свои мотивы, желания, ценности. Все это может конфликтовать не только среди разных людей, но и внутри одного конкретного человека. И что бы ты ни делал, хорошее или плохое, все равно останутся довольные и недовольные. А раз так, то совестливый человек будет мучиться постоянно.       «Зачем страдать, когда можно не страдать? – раздался в моей голове мамин голос, словно защищая от враждебных нападок. – Если в любом случае кто-то останется с носом, тогда уж лучше, если это буду не я! Это называется здоровым эгоизмом, милая».       Причем, вот чья бы корова мычала! Сам-то тоже не образец для подражания! Сплетник, торгаш, мошенник и вообще крайне подозрительная личность.       «Если ты кругом ищешь профит, то почему мне нельзя? Нет-нет. Не имеешь ты никакого морального права меня осуждать! Если то, что я делаю, оборачивается мне на пользу – значит, поступок хорош, если во вред – значит, плох. Куда проще? Выгода-выгода-выгода. Твоя ж философия? Так что заткнись, Огарков, заткнись, заткнись, заткнись! И дай наконец-то поспать…»       Слухи разносились быстро. В воскресенье, проснувшись в обед, мы с девчонками обнаружили в классном чате больше двухсот непрочитанных сообщений.       Оказывается, Давыдкин поведал о случившемся с Любавиной. Потом рассказал, что скорую в итоге дождались Антипенко с Зацепиной, а полиция приехала намного позже. Доблестные стражи правопорядка взяли показания, опросили соседей, изъяли видеозаписи с камеры на этаже и уехали. Как, собственно, и предсказал Артем.       Места я себе не находила из-за другого: Огарков мог что-нибудь рассказать своему столь внезапно и горячо обожаемому другу Антипенко, а тот в свою очередь – Илье. К понедельнику я успела нафантазировать самое худшее. Однако все опасения развеялись уже во время обеда. Илья подошел к нашему столу, отозвал меня в сторону и мягко поинтересовался, как я себя чувствую. В глазах его не было ни презрения, ни ненависти – лишь участие и нежность.       Этот факт порадовал меня в той же степени, что и озадачил: выходит, Огарков до сих пор держал язык за зубами? А почему? И хоть на уроках мою спину страшно припекало, будто в нее направили два смертоносных лазерных луча, вслух Огарков так ничего мне и не высказал, да и в глаза напрямую тоже ни разу не посмотрел. Все это вместе сильнейшим образом распаляло во мне паранойю и заставляло съежиться, затаиться в предчувствии громкого взрыва. Которого почему-то все не было.       Разумеется, моего настроения никто не разделял – окружающие жили так, будто вообще ничего не произошло. Более того, к концу учебного дня новость про падение пьяной Любавиной обсуждали разве что причастные к пьянке, остальным же это перестало быть интересно. А Лизка, например, и вовсе над землей парила, вдохновленная близким общением с Антипенко на вечеринке. Они с девчонками обсуждали это на каждой перемене, а в обед постановили, что Лизка просто обязана прогулять сегодня свои языковые курсы и еще раз помаячить перед глазами Егора, придя к нам на репетицию, коих, к слову, оставалось всего две: эта и генеральная завтра. А потом все – День матери.       Так что после уроков мы направились прямиком в актовый зал.       Антипенко был среди тех, кто заметил нас еще со входа и что-то сказал Зацепиной, которая удобно устроилась у него под боком. Та живо среагировала, отыскала меня глазами, подорвалась со своего места и побежала навстречу. Я даже немного шаг замедлила от непонимания, что девица намерена делать. Однако уже через секунду Зацепина сгребла меня в крепких объятиях и поцеловала в щеку:       – Привет, дорогая!       Я вежливо улыбнулась и встретилась с Лизкой взглядом. Та смотрела на меня так, будто я не с человеком обнималась, а со скользкой жабой.       – Я очень рада тебя видеть! – улыбалась Зацепина искренне. Она хоть и отстранилась, но все еще удерживала руки на моих плечах. – Янка только что звонила из больницы. Все хорошо. Благодаря тебе!       – Да ну брось, – стушевалась я.       – Нет не брошу! Ты настоящая героиня! Боже, даже представить не могу, что бы могло случиться, если бы ты не приняла меры!       – Особенно после того, что она устроила, – недовольно добавила Ева.       – Да, я бы на такие подвиги, после того как мне в лицо плюнули, не отважилась, – поддакнула ей Алиска.       Зацепина согласно кивнула и немного залилась краской, стыдясь за поведение подружки, а потом подцепила меня под локоть и потащила к остальным, продолжая говорить:       – Это правда. Твой поступок, Насть… Боже, я даже выразить не могу, насколько это было благородно и… по-христиански. Мы все очень тебе благодарны. Очень! Я бы и раньше спасибо сказала, но хотела лично.       Новость о том, что народ ни о чем не подозревает и считает меня чуть ли не Матерью Терезой, скинула целую гору с моих плеч.       – Любавина тоже так считает? – поинтересовалась Лизка.       – Она… Я думаю, когда она вернется в школу, то обязательно тоже поблагодарит Настю за все.       – Что-то я сомневаюсь, – заметила тем не менее я и оглянулась по сторонам.       С конца седьмого урока прошло не так много времени, поэтому больше половины участников репетиции еще не собрались. Народ, сбившийся в небольшие кучки по интересам, расположился по всему пространству актового зала. Огарков стоял на стремянке под арлекином и вешал шарики. Снизу ему помогали Хакобян с Ушаковой. Мое появление он, конечно же, вниманием не удостоил.       – Это все было так несправедливо по отношению к тебе, Насть, – сочувственно произнесла Зацепина, остановившись в стороне от актива. – Я и Янке, и вообще всем говорила, что она слишком предвзята к тебе. Что ты очень и очень хороший человек. Добрая, сердечная, отзывчивая.       Я чувствовала, что у меня начинают гореть уши. Нашла, блядь, где встать! Прям под стремянкой!       – Может, хоть теперь она задумается над своим поведением и извинится, – подлила масла в огонь Лизка.       Зацепина активно закивала:       – Конечно задумается! Насть, ты не держи на нее зла, пожалуйста. Янка… она просто по старой памяти, скорее всего, подозревать тебя во всяких глупостях начала.       – Какой памяти? – не поняла я.       – Ну… – девица призадумалась. – Не уверена, что имею право это говорить. Но, наверное, ты имеешь право знать. В общем, когда-то давно ей мальчик нравился. Сохла она по нему, сохла, потом наконец-то решилась признаться в чувствах, а он сказал, что ему нравишься ты.       Ого, вот это поворот.       Оказывается, у Любавиной не столько чуйка сработала насчет Ильи, сколько старые травмы и комплексы. Никогда бы не подумала, что понесу наказание за чужую драму, о которой даже не знала. Совершенно незаслуженное, между прочим, наказание. Наверное, примерно так выглядит темная сторона известности: когда тебя знают все, а ты никого. И буквально рядом ходят люди, хранящие в себе какую-то очень личную историю, связанную с тобой, а сам ты об этом ни сном ни духом. Общаешься со своей парой-тройкой закадычных друзей, здороваешься с теми, чьи лица особенно примелькались, а остальные – просто сливаются в однородную человеческую массу и ни на секунду не занимают твоих мыслей. Но именно там, в этой безликой толчее, бродят те, кому не все равно как ты выглядишь, что говоришь, о чем думаешь, какие фотки и видео выкладываешь в тг-канал… Сколько было таких людей? Или есть до сих пор?..       – А что за мальчик?       Зацепина улыбнулась:       – Я почти уверена, что ты и не помнишь такого. Глеб Новожилов. Из «в»-класса. Он после девятого ушел.       Я попыталась накопать в своей голове хоть что-нибудь, отдаленно похожее на это имя, но не смогла:       – Не помню.       Ничего. Ноль ассоциаций. Неосязаемое прозрачное пространство.       – Вот и я ей всю дорогу твердила, что ты его в упор не замечаешь! И с Казанцевым так же. Говорила, что вовсе не ты причина, почему Илья ей… эм… отказал. Видно же было, что вы тогда просто общались, да и то по работе – ничего более.       О, так значит, поцелуй их произошел в тот период, когда мы с Ильей работали над сценарием ко Дню учителя? Или чуть позже? Или… на пьянке в подвале? Когда рыжая тварь сперва сидела у Ильи на коленях, а потом утащила танцевать – вот тогда?       – Но она уперлась как баран! – меж тем продолжала Зацепина. – Вот и вышло все так некрасиво… Извини, пожалуйста. Ужасно стыдно.       От того, как искренне Зацепина сожалела о случившемся, будто в этом была ее вина, я даже немного растаяла. Боже, ну что за милейший человечек!       – Маш, успокойся, – не сдержалась и погладила я ее по плечу. – Тебе вообще не за что извиняться. Думаю, когда Яна вернется в школу, мы поговорим с ней и все решим. Ладно? Не переживай только.       – Угу, – та кивнула, и я постаралась как можно скорее увести ее поближе к остальным.       С опаской глянула вверх. Огарков с невозмутимым видом разматывал какие-то веревки. Но я знала, что слышал он каждое долбаное слово.       В ходе непринужденной болтовни с Зацепиной, Антипенко и прочими я выяснила, что Любавиной диагностировали сотрясение мозга и перелом большеберцовой кости с незначительным смещением, так что в гипсе девица обязана будет проходить не менее трех месяцев, но с костылями или тростью она сможет вернуться в школу гораздо раньше, чуть ли не после зимних каникул. В любом случае, все это были однозначно хорошие новости, ведь они означали, что до самого Нового года Илья окажется в моем безраздельном распоряжении.       – А чего вас как мало? – сотряс пространство возмущенный голос Самоделкиной. – Где все?       Никто ей не ответил, но я окликнула Хакобян:       – Сонь, сходи, пожалуйста, объяви о начале репетиции.       Та послушно кивнула и отдала свою связку шариков Ушаковой.       – Погоди, – остановил девицу Огарков. – В радиорубке нет никого. Ключи возьми.       – Как нет никого? – удивилась Самоделкина, подошедшая тем временем к сцене.       – Ну вот так, – развел он руками. – Влад готовится к пробнику завтрашнему, мелких тоже нет. Вы же их не допускаете до ответственных мероприятий. Так что я за всех отдуваюсь.       – А-а-а! – протянула завуч понятливо. – Точно! Одиннадцатые классы же пробное сочинение пишут. Блин, как не вовремя… – А потом, будто придя к какой-то закономерно вытекающей мысли, развернулась в сторону девчонок-младшеклассниц, хихикающей стайкой расположившихся в первом и втором ряду зрительного зала: – Оля!..       – Никого нет, говоришь? – встрепенулся Антипенко.       Огарков скинул ключи Соне и ответил ему понимающей ухмылочкой:       – Никого.       – Долго ты тут еще провозишься?       – Полчаса точно.       – Ясненько, – подмигнул приятелю Егор и побежал за Соней. – Эм… Привет. Давай я тебе помогу… дверь открыть, например.       Огарков посмотрел ему вслед и прыснул, покачав головой от безнадежности случая, а потом вернулся к прежнему занятию.       Я смотрела на все это и, конечно же, понимала, что происходит. Удивлена не была – подобное повторялось с раздражающей регулярностью – однако сегодня оказалось совсем не в кассу. Ведь Лизка в кои-то веки решила прийти на репетицию, но теперь будет вынуждена наблюдать за тем, что случается, когда радиорубка, так сказать, остается свободной.       По громкоговорителю отзвучал Сонин голос, Зацепиной пришло сообщение, от которого она порозовела и резко засобиралась уходить. Потом Хакобян и Маша столкнулись в дверях. Боковая форточка окна в радиорубку закрылась.       – Пиздец, – выругалась я еле слышно.       – Они что, трахаться пошли? – ошалела Лизка и вся задергалась. Жизнь испарилась с ее лица.       Я не ответила и попыталась взять подругу за руку, но та вырвалась и направилась к выходу.       – Ты куда? – перепугалась я и бросилась ее догонять. – Ворваться туда надумала?       – Нет! – огрызнулась та. – Просто послушаю.       На мой взгляд, это было как-то ненормально. Но остановить подругу у меня не вышло: Лизка поднималась на третий этаж, перешагивая через ступеньку и не слушая никаких увещеваний, а я едва за ней поспевала. Дверь в радиорубку была закрыта, однако, оставалось неясным, заперта ли она на ключ. Проверять это мы, конечно же, не стали. Просто подошли чуть ближе и затаили дыхание.       Даже если там что-то и происходило – слышно не было ни черта. Массивная железная дверь блокировала мелкие шумы, возню и тихую речь. Расслышать более или менее отчетливо что-то удастся, если по ту сторону начнут разговаривать на повышенных тонах или типа того.       Простояв в полной тишине минуты три, я шепотом предложила:       – Лизок, давай уйдем. Все это ужасно глупо. А если они выйдут?       Но подруга лишь отмахнулась от меня и, наоборот, преодолела последний шаг до двери. Приложилась ухом. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать ее примеру.       Я смотрела на ее хмурое лицо и ждала беды.       Подумать только, еще недавно Лизка освещала весь мир своей улыбкой, болтала без умолку об Антипенко, гитаре, болящих пальцах и всем таком. Я искренне радовалась за подругу, узнав, что Егор потом написал ей в ТГ и попросил скинуть ссылки на образовательные ролики, по которым она училась своим гитарным приемчикам. Переполненная счастьем, Лизка дала почитать их переписку, которая, на удивление, оказалась чуть длиннее простого разговора по делу. Мы с Алиской и Евой даже высказали несколько далекоидущих предположений, а та согласно покивала в свою очередь, но... Все всё понимали.       Она, я и девчонки старательно не замечали слона в комнате, дабы не омрачить и без того редкий момент девичьего счастья. Но игнорировать очевидное слишком долго нам, конечно же, не удалось бы.       За дверью раздался первый «ах», и сердце мое оборвалось. Я широко распахнутыми глазами смотрела, как Лизка чуть ломается в мимике, как делает рваный вдох и медленно выпрямляется.        Я молчала, ожидая от подруги бурной реакции или хотя бы слез, но та лишь коротко кивнула мне, предлагая следовать за ней, и направилась в сторону туалетов.       – Я больше не могу, Мэй Нюй, – сказала она бесцветным голосом, сложила руки на груди и подперла задом раковину.       Я уселась на подоконник напротив и внимательно посмотрела на нее: краше в гроб кладут.       – Ты обещала помочь мне избавиться от нее, – напомнила подруга, уставившись пустым взглядом в одну точку где-то возле моих ног.       – Я помню, – согласилась я.       – И?       – Есть кое-какие мыслишки, – неопределенно повела я плечом, – но я не была уверена, что в тот раз ты в полной мере отдавала себе отчет, о чем просишь.       Она задумчиво кивнула и взяла долгую паузу. Я ждала.       Лизка все еще не знала ни одной детали моего плана: ни действующих лиц, ни очередности событий, ни предполагаемого итога – который я, как и полагает клишированной антагонистке, изобрела на-гора практически в тот же день, когда подруга меня об этом попросила. Но команды «фас» мне с тех пор никто так и не давал, и я надеялась, что сворачивать Маше шею не придется. Так план и провалялся в самом дальнем ящике моей головы, успев за два месяца порасти пылью. Впервые я вспомнила об этом ящике на вечернике Егора, когда Илья вплотную подвел меня к мысли, что отомстить рыжему за оскорбление я смогу лишь через Зацепину. Но в тот момент я так и не решилась открыть свои злодейские закрома, потому что, как ни крути, а Машка мне нравилась. Но вот теперь…       – Иногда я думаю, может, хрен с ними, – выдернула меня подруга из задумчивости на белый свет. – Они выглядят счастливыми…       – Но?       – Но их счастье причиняет мне боль. Каждый раз, глядя на них, я так злюсь… Снова и снова ловлю себя на ужасных мыслях. Эта черная, жгучая ненависть… она подавляет все хорошее во мне…       Лизка подняла взгляд, и в нем было столько боли, что у меня все сжалось внутри. Уж лучше бы она, как в тот раз, рыдала белугой и рвала на себе волосы, чем вот это. Теперь Лизка выглядела как загнанное животное, натужно дышащее и смертельно усталое, в глазах которого не было уже ничего: ни сил бежать, ни воли бороться – только немая мольба поскорее ее пристрелить и тем самым покончить со всеми этими бессмысленными, беспросветными мучениями, которые лишь продлевают агонию, не обещая награды или хотя бы избавления.       Я спрыгнула с подоконника, подошла к подруге и крепко обняла ее.       – Я желаю для нее самого плохого, – зашептала она мне на ухо, будто делясь страшным секретом, и у меня мурашки по спине от этого голоса побежали. – Хочу, чтобы с ней что-нибудь случилось. Чтобы ее не было в моей жизни. Как не стало Любавиной в твоей. Мне… так стыдно за свои мысли, но я ничего не могу поделать. Их не прогнать. Я устала испытывать боль, устала страдать, смотреть на все это и делать вид, что справляюсь. Я нихера не справляюсь, Мэй Нюй, я… уже почти себя не контролирую. Когда Зацепина рядом, у меня буквально руки сводит от желания сделать ей больно… Я больше не могу бороться с этой ненавистью. Она захватывает меня целиком… Я раздавлена, унижена этими чувствами. Я ненавижу себя, ее, его… Кромешная чернота перед глазами. Порой мне даже кажется, что… – Она сделала небольшое усилие, чтобы что-то сломать в себе и наконец признаться: – Я желаю Зацепиной зла намного сильнее, чем хочу быть с Егором.       Я гладила ее по волосам и леденела от ужаса. Моя девочка… Мой добрый, честный, бережливый до чужого комфорта и чувств человечек – мой нравственный камертон – отравлен скверной ненависти. Как долго, как упрямо, как доблестно Лизка билась со своей внутренней тьмой, спасая себя и свою душу ничего не значащей мелкой чепухой: короткими встречами в коридоре, небрежным приветствием, парой легкомысленных фраз, сомнительным комплиментом. И вот когда ставки повысились, когда интерес Антипенко впервые в жизни показался Лизке ненадуманным, а Его Величество разорилось аж на пятнадцать минут личного разговора и просьбу скинуть ссылки на видеоуроки – именно в этот момент судьба ударила ее наотмашь. Будто ждала, когда толстая Лизкина броня, наращенная за долгие годы, даст трещину, чтобы просунуть в нее нож поглубже. И вот теперь она ранена как никогда прежде. Зализывать эти раны уже нет сил. И уже совсем скоро в угольно-черном подземелье боли перестанет петь еще одна канарейка.       И самое поганое заключается в том, что даже если Лизка отпустит себя и утолит жажду мести, это не позволит ей наслаждаться победой – нет. Потому что всю свою жизнь она была человеком совестливым, и потому, совершив зло, девушка зароется с головой в чувство вины и запретит себя откапывать.       – Я не хочу все это чувствовать, – всхлипнула наконец она, уткнувшись лицом мне в плечо, и я покрепче сжала руки на ее талии, чтобы удержать, если холодная и совсем исхудавшая Лизка окончательно сломается и начнет разваливаться на куски. – Пусть… это прекратится, Мэй Нюй… пожалуйста, пусть это… прекратится, я больше не могу…       Она задыхалась. Словно какая-то страшная тяжелая рука так сильно давила на ее грудь, что пережала легкие.       – О господи, Лиз…       – Больно… я… хватит… пожалуйста…       Глаза мне заволокло слезами жалости и бессилия, потому что как бы тесно я ни прижималась сейчас к Лизке, как бы крепко ни обнимала ее, все равно не могла забрать хотя бы часть того, что она в данный момент испытывала. И больно мне было по совершенно другой причине – отчаяние и злость ожесточенно грызлись между собой за право нажать на красную кнопку и запустить режим аффекта.       – Пусть они умрут, Лизок, пусть все они умрут, – шептала я, покрывая ее лицо горячечными поцелуями.       В голове моей сделалось тесно и громко, как происходило всякий раз, когда я вспоминала о том вечере: об Антипенко, о его наглой роже и отвратительном поступке. Урод лишил меня гордости и самоуважения, подавил мою волю, воспользовался. Он сделал больно. Сначала мне, а потом моему близкому человеку. А значит, не имел права на прощение. Как не имела Зацепина, потому что оказалась слишком тупой, чтобы связаться с этим человеком. Лес рубят – щепки летят.       Лизка удивленно моргнула и посмотрела на меня. Будто моя решительность проступила в мимике, и тем самым произнесенные слова приобрели еще больший вес и силу. Они подействовали на нее, стали настоящим откровением. Коснулись чего-то более глубокого, нежели просто слуха. Осели на подкорке.       Что-то темное шевельнулось в глубине Лизкиных глаз – и мне это очень не понравилось. В висок острой иглой вонзилось осознание, что прямо сейчас, уже вот-вот, подруга перестанет сопротивляться инстинкту самосохранения и сбросит путы морали. А потом позволит боли и ненависти загнать себя на лестницу, ведущую прямо в ад.       – Ты права. Я все сделаю, – заявила Лизка так уверенно, будто эта самая тьма, колыхнувшаяся внутри, вдруг придала ей сил и вернула волю к жизни – дала цель, ради которой стоило дышать и двигаться дальше. – Расскажи мне о том, что задумала.       Я отрицательно покачала головой и снова прижалась губами к ее лбу, покровительственно, по-матерински.       – Нет, не сделаешь. Ты себя потом не простишь.       – Но какие у меня варианты?       – Позволить сделать это мне, – мягко попросила я, проводя ладонью по ее щеке.       – То есть… ты себя простить сможешь?       Я горько усмехнулась, вспомнив о том, как шантажировала Антипенко и как травила коктейль Любавиной:       – А мне нечего терять, Лизок. – И снова крепко прижала ее к себе.       Пусть ее руки и совесть останутся чистыми. А месть свершится без ее участия. Пусть моя девочка встретит итог как новость, как данность, как финал, на который не могла повлиять. Я не оставила ей ни права голоса, ни возможности разобраться в деталях, дать им нравственную оценку, ужаснуться и остановить меня. Ответственность за содеянное полностью ляжет на мои плечи, я же буду расхлебывать последствия – потому что моя девочка достойна такой жертвы. И сердце ее не почернеет.       Я спущусь по этим ступеням в ад вместо нее.       – Слушай сюда, Лизок, – решилась я, выпуская подругу из объятий. – Сейчас ты пойдешь домой и постараешься отвлечься. Не будешь думать о случившемся. Я все сделаю. А завтра ты не станешь прогуливать свои языковые курсы, не придешь на репетицию и вообще проживешь свой день так, как должна его прожить хорошая девочка Лиза. Ясно тебе?       – Ты сделаешь это завтра? – охнула подруга.       – Да. Судя по тому, что сказал Огарков про Влада… Либо завтра, либо следующая возможность представится еще через месяц.       – Мэй Нюй…       Я прервала ее возражения взмахом руки:       – На этом все, Лиз. Я так решила. Ты не будешь иметь к этому никакого отношения, слышишь? А теперь иди.       Лизка потопталась еще какое-то время в нерешительности, но все же поцеловала меня в щеку и вышла из помещения. А я осталась в задумчивом одиночестве. Ну, или почти в одиночестве…       Над той раковиной, возле которой стояла подруга, висело зеркало, и при таком ракурсе у меня все еще была компания – просто одно лицо сменилось другим. В этом освещении глаза напротив казались совсем черными.       В актовый зал я вернулась раньше Антипенко и Зацепиной. Остальной народ к тому времени уже тоже подтянулся и откровенно скучал, ожидая начала репетиции, которая задерживалась из-за Огаркова. Невооруженным глазом было видно, что тот оттягивает время специально, каждое движение совершает преувеличенно медленно, лениво, выводя тем самым Самоделкину из себя. Конечно, ведь ей было невдомек, почему единственный оставшийся звукач продолжает возиться с шариками, вместо того чтобы вернуться в радиорубку.       Мне понадобилось некоторое время, чтобы, перебрав почти все лица собравшихся, наконец-то отыскать Чухрай. Та сидела в стороне ото всех с видом гордой отрешенности и копалась в телефоне.       Я плюхнулась в соседнее с ней кресло с громким вздохом и откинулась на спинку:       – Если репетиция не начнется прямо сейчас, боюсь даже представить, во сколько мы разойдемся по домам.       Девица не ответила. И даже глаз от телефона не подняла. Ну, конечно: чтобы завладеть ее вниманием, нужен был предлог посущественнее. Так что я продолжила:       – Если Огарков и остальным своим дружкам начнет сдавать радиорубку как секс-гостиницу, – я заметила, что Чухрай перестала набирать сообщение, – можно будет раскладушки приносить и прям в школе ночевать.       – Что ты имеешь в виду?       Мы встретились взглядами. Я скептически выгнула бровь, дескать, не тупи – а потом склонилась к девице поближе и зашептала, будто выдавала страшный секрет:       – Я видела, что Антипенко опять заперся там с Зацепиной.       Ее глаза округлились, но, кроме прочего, я разглядела в них пламя азарта. Еще бы.       – Хочешь сказать, Огарков специально еле двигается? Чтобы дать им побольше времени?       – Конечно, – фыркнула я. – Мужская солидарность и все дела.       – Это возмутительно! Надо срочно рассказать Марине Александровне! – Девица сделала рывок, намереваясь встать, но я жестко это пресекла:       – С ума сошла?! – и снова перешла на шепот, призывая тем самым Чухрай успокоиться и сделать так же. – Не надо Самоделкиной ничего знать.       – Почему это?       Хороший вопрос. Потому что она запорет мне все дело? Потому что не среагирует так, как нужно? Хотя… если переформулировать…       – Потому что она не тот человек, который разберется с ситуацией раз и навсегда. Что ты ее, не знаешь, что ли? Сегодня разгонит, отчитает. А потом заметет все улики под ковер и сделает вид, что ничего не произошло. И уже завтра, когда ситуация повторится, ей и дела не будет.       Девица явно задумалась. Она мало общалась с Самоделкиной лично. Но я была уверена на сто процентов, что вечно всем недовольная Чухрай-старшая рассказывала про раздолбайку Марину Александровну достаточно часто. Поэтому, когда Лена смиренно кивнула, я не удивилась.       – Мама, кстати, у тебя знает об этом?       – Нет еще.       – Ты ж хотела сказать.       – У меня все еще нет доказательств, – нехотя призналась та.       – Ну, – хлопнула я себя по коленям, как бы подводя итог, и засобиралась вставать, – уверена, возможность тебе еще представится. Завтра радиорубка, как я поняла, тоже свободна будет, раз у Хохлова итоговое сочинение. – Я заговорщически подмигнула ей и поспешила скрыться с места преступления.       Антипенко и Зацепина вернулись минут через пять. Не в себя довольный Егор отдал Огаркову ключи, но вместо дружеской подколки получил чрезвычайно хмурый взгляд. Ох, мальчики, только не вздумайте ссориться накануне судного дня!       Репетиция тем временем пошла своим чередом. Еще на вводном собрании Илья пообещал, что явится дополнительно хотя бы на одну репетицию, кроме генеральной, и, разумеется, слово свое сдержал. Большой радости, однако, я по этому поводу не испытывала – голова моя была плотно занята ситуацией с Лизкой, а начатый еще в квартире Антипенко разговор почти осязаемо прощупывался в воздухе между нами и отравлял его своей незавершенностью. Впрочем, судя по сегодняшнему настроению Ильи, парню сейчас тоже было не до выяснения отношений.       Как и было условлено, к предчистовой репетиции он выучил свой текст почти наизусть, но читал его безо всякого выражения. Я старалась не лезть. А вот попросить не докапываться до него Самоделкину было невозможно. Сто раз закатив глаза и выразительно вздохнув, она перешла к более ощутимым шпилькам и тычкам. Каждый раз я была готова спорить, что вот сейчас-то он точно огрызнется и завуч, получив наконец casus belli, пропесочит парня по первое число. Но Илья, намеренно или нет, удовольствия ей этого не давал.       Терпение Самоделкиной в итоге лопнуло первым – когда парень начал читать подводку к выступлению Любавиной, хотя ему заблаговременно напомнили вычеркнуть этот кусок.       – Ну это совсем уже ни в какие ворота не лезет, Казанцев! – вспылила та, опасно повысив голос. – Ты на бренную землю спустишься сегодня или как?       – Я здесь, – вернул он так холодно, что у завуча снова не осталось других вариантов, кроме как еще немного покипеть внутри себя и выдохнуть. – К сожалению.       Последнее он добавил так тихо, что услышала только я.       – Уверен? – скривила лицо неудовлетворенная Самоделкина.       – Увы.       – Ну вот будь любезен, соберись!       Илья зачитал следующую подводку, а когда мы отправились за кулисы, я встретилась с завучем взглядом. Та сложила пальцы крокодильчиком, изображая рот, и красноречиво кивнула на Илью, мол, поговори с ним. Я вздохнула поглубже.       Не хотелось. Такое настроение Ильи, когда что-то в его жизни шло не по плану, а реальность даже издалека не была похожа на ожидания, производило на меня тягостное впечатление. Становилось неуютно, зябко, тревожно – и немного стыдно, будто бы именно я была виновницей его злоключений. Ну или как минимум постаралась недостаточно сильно, чтобы их предотвратить. Хрен знает, что особенного было в харизме Ильи, но лично я с подобным уже встречалась и прекрасно знала, как следует себя вести. Мой отец, когда был не в духе, тоже словно весь воздух из помещения выкачивал. Тогда мы с мамой старались слиться с местностью и не отсвечивать. И я бы с радостью не трогала Илью до конца дня, но работа была превыше всего.       – Ты… – начала я через силу, – кажешься грустным.       Парень подпирал плечом стену и сосредоточенно смотрел в сценарий. От моих слов он чуть скривился, и я тут же передумала подходить к нему ближе, но все же спросила:       – Что-то случилось?       – Случилось, – подтвердил Илья, но продолжать не стал.       В голове тут же вспыхнул с десяток вариантов. Опять проблемы дома? На тренировках? Или… вдруг он переживает за Любавину и мучается чувством вины, ведь тоже был непосредственным участником событий того злополучного вечера?       – Я… могу чем-то помочь? Если нет и надо просто отвалить, ты скажи. Я отвалю, правда.       Парень наконец-то оторвался от своего сценария и поднял на меня глаза. Несколько секунд смотрел каким-то странным, слишком пристальным взглядом, словно пытался разглядеть меня в темноте. Будто бы прямо сейчас я была очень-очень далеко от него, и он пытался нащупать путь, чтобы вернуться ко мне.       – Тебе правда интересны мои проблемы?       – Ты ведь знаешь, что да.       – Ладно, – едва заметно кивнул он, подумав еще пару секунд. – Но тут нет ничего такого… интересного или… драматичного. Просто сейчас я должен быть не здесь. Как и всегда. – Он покачал головой и хмыкнул с явно проступающими нотками досады: – Черт, все это так… не вовремя. Поверь, в любое другое время я бы кайфанул от возможности… побыть с тобой, даже несмотря на Самоделкину. Но только не сейчас.       Я понимающе поджала губы и постаралась не выпадать из реальности только потому, что Илья сказал о возможности побыть со мной.       – У тебя сейчас тренировка, да? – спросила я, хотя прекрасно знала ответ: разумеется да, ведь куда еще он может хотеть попасть, если не на свой обожаемый хоккей. – Что-то важное?       – Да.       – Ясно… – вздохнула я. – Так почему ты здесь?       – Ну, начнем с того, что я обещал тебе, что в этот раз приду не только на генеральную репетицию, – веско отметил он.       Я пожала плечами, все еще не понимая ситуации:       – Но ты же мог вообще не участвовать.       Илья протестующе покачал головой:       – Не мог.       – Из-за мамы? – Я вспомнила, как он вроде бы упоминал о том, что она собирается прийти.       – Не только. Я уже сказал: я хочу быть здесь. Хочу быть с тобой, и в целом концерт-то не такая большая проблема. Он… вообще не проблема. – Парень поймал мой взгляд и выразительно двинул бровями, как будто придавая дополнительного веса своим последним словам.       И сердце мое, встрепенувшись, подскочило к самому горлу – а потом залило язык кровью. Слишком много жертв было принесено, слишком много издержек и побочного ущерба, чтобы я смогла добраться до этой самой точки истории и этого прямого, обескураживающего, но трогательного в своей неприкрытости признания – у Ильи ко мне чувства, – и потому признание его отдавало металлическим привкусом.       – А что тогда проблема?       Илья помолчал, снова переведя взгляд на сцену. Выступление там уже заканчивалось, и я начала переживать, что мы не успеем закончить этот разговор до того, как придется объявлять очередную подводку. Не факт, что после этого удастся продолжить с того же места.       – У нас сейчас идет сезон, – неожиданно издалека начал парень. – Матчи играем все чаще и чаще. Скоро начнутся сборы, и мне кровь из носу нужно на них быть. Да и на тренировках тоже… Видишь ли, в том году «Чайка», нижегородская молодежка, взяла в состав двух вратарей. При уже действующих. Ребята талантливые, я ничего не говорю, но, как не трудно догадаться, вакансии у нас закрыты надолго.       – И ты… хочешь засветиться в других городах? – Мне стало дурно от одной только мысли, что он планирует покинуть Нижний. Может быть, даже не доучившись в лицее очно.       – Да. Иначе мне придется… – Илья вдруг осекся и даже закусил нижнюю губу, а потом продолжил с другой формулировкой: – Иначе я не попаду в молодежку.       Металлический привкус на языке усилился, намекая, что жертвы в итоге могут оказаться недостаточными. И потребуется больше. Намного больше.       Мне захотелось протестно замотать головой, топнуть ногой и строго возразить, что нахрен ему не нужна никакая молодежка, и уж тем более в других городах! А если с ним подпишет контракт какая-нибудь команда из Магнитогорска или Челябинска? Я же не поеду туда за ним! Это же не Москва и не Питер! Блядь, правильно делает его батя, если ставит палки в колеса именно по этому поводу. Чтобы Илья бросил свой дурацкий хоккей и занялся нормальным делом. Тут, со мной.       К сожалению, я скорее бы язык себе откусила, чем произнесла все это вслух. Спросила иное:       – Так а концерт тут при чем?       – Как и сказал, конкретно сам концерт ни при чем. Даже если он часа в три закончится, я все равно бы успел на матч. Но вот после отец настаивает на моем присутствии в ресторане, мол, День матери, важный повод, нельзя пропускать.       – Но это правда хорошая традиция, разве нет?       Губы Ильи дернуло кривой усмешкой, сочившейся одновременно горечью и злостью:       – А это и не традиция никакая. Он так впервые делает. Назло.       Я притворно охнула:       – Манипулирует мамой? Ужас какой! А ты выкрутиться не пробовал? Соврать что-нибудь?       – Думал, конечно, – честно признался парень. – Но ни одной уважительной причины не нашел.       Во мне плескались смешанные чувства. С одной стороны, Илью было очень жаль. С другой – извините, но в этой войне я болела за Казанцева-старшего.       – В общем, как и сказал, ничего интересного, – резюмировал он, посторонившись, чтобы пропустить уходящих со сцены ребят, и поудобнее перехватил сценарий в руке. – Но все равно спасибо, что выслушала.       – Спасибо, что рассказал, – обронила я задумчиво и последовала за ним на сцену.       С репетиции ушла одной из первых. Громко со всеми попрощалась, оделась и выбежала из лицея. Но пошла не на остановку, как обычно, а скрылась за углом соседнего жилого дома. Осталась ждать. За следующие полчаса я продрогла до костей и разрядила «ашкудишку» в ноль, обматерив каждого, кто не сильно торопился домой. Без конца выглядывала из своего укрытия, откуда было видно крыльцо лицея, но таки дождалась, когда один за одним школу покинут Илья, Антипенко, Зацепина, Огарков и Самоделкина. Завуч тормозила сильнее всех. Когда же и ее силуэт наконец-то скрылся из виду, я решительным шагом устремилась обратно в школу.       – Здравствуйте еще раз, – сладко улыбнулась я вахтерше, – а можно ключи от актового зала? Я, кажется, телефон забыла.       Некрасивая сухая женщина преклонных лет посмотрела на меня с укором:       – А до завтра это не подождет?       – К завтрашнему утру я умру от ломки, – пошутила я, но тетка меня явно не поняла.       – Чего?       Я улыбнулась шире:       – Зависимость от гаджетов. Современная молодежь. Ни минуты без своих телефонов прожить не могут. М? – Но лицо напротив оставалось непробиваемым, и я решила сдаться: – Ладно, забейте. Так можно ключики?       Вахтерша смерила меня сомневающимся взглядом, но все же потянулась к ящику с ключами и с лязгающим хлопком выложила передо мной заветную связку.       – Давай по-быстрому.       – Ага! Спасибо!       Я буквально на крыльях взлетела по ступеням на второй этаж, пересекла коридор и отперла дверь актового зала. Огляделась по сторонам.       Внутри было темно и немного душно. Богато украшенная сцена, поздравительные растяжки на стенах, детские рисунки на тему «Я и моя мама» – все замерло в ожидании грядущего праздника. И едва ли предвидело катастрофу в лице меня.       Я скинула с себя сумку и верхнюю одежду, разулась, чтобы двигаться быстрее и тише, а потом направилась прямиком к стремянке, которую так и не отнесли на место. Кряхтя и охая, втащила ее на сцену и полезла наверх. Нас сильно трясло. То ли лестница была неустойчива, то ли меня колошматило от переизбытка адреналина.       Выудив из заднего кармана брюк телефон, я включила фонарик и подсветила арлекин. Шарики были прилеплены к ткани на скотч. Хорошо, что не на булавки, магниты-зажимы или что-то еще в таком духе. Иногда скотч и ткань прекрасно выполняют свою функцию, но иногда…       Резким движением я сорвала первую связку шариков и позволила им упасть на пол. Что-то в моей груди оторвалось вместе с ними и так же осело на самое дно. Сердце бешено заколотилось в инстинкте самосохранения – оно умоляло прекратить.       «Пусть… это прекратится, Мэй Нюй… – мозг тут же вытащил это из своих темных хранилищ в качестве контраргумента. – Пожалуйста, пусть это… прекратится, я больше не могу…»       «Я просто хочу, чтобы ее не было».       Я набрала в легкие побольше воздуха и рванула вторую связку.       «Я что-нибудь придумаю. Обещаю».       Потом спустилась и передвинула стремянку чуть дальше.       «Шилова… – окликнул меня в мыслях Антипенко. – Думаешь, у нас получится окончить школу, не поубивав друг друга?»       Я резко мотнула головой, то ли скидывая наваждение, то ли отвечая категорическое «нет». Поднялась по стремянке вновь.       «Значит, это я виноват? – его тон сменился на отчаянный. – Да ты поехавшая на всю голову!»       Я сдернула еще две связки и бросила их на пол. Грудь снова заболела, как если бы я не шарики с полотна дергала, а жилы из сердца.        «Ты охуела! Ты, блядь, вконец охуела, Шилова!»       Я рвала и рвала эти чертовы украшения, стараясь игнорировать голоса в голове. Они кричали на разный лад – негодовали, злились, подбадривали, давили на жалость, умоляли прекратить и помиловать.       «Я и Янке, и вообще всем говорила, что она слишком предвзята к тебе. Что ты очень и очень хороший человек. Добрая, сердечная, отзывчивая».       «У меня нет слов. Блядь, слов, серьезно! Ты сама-то представляешь, насколько ты темное и порочное существо?»       Да. Да! Представляю! Но разве я могу иначе? Кто еще отомстит за меня и Лизку? Кто расплатится болью за боль?       «Я больше не могу, Мэй Нюй…»       «Я буду нежен…»       Я с каким-то извращенным старанием вымазывалась в предчувствии чужого горя по локоть, слизывала его с рук, глотала. Оно разъедало кожу и внутренности.       «Пусть они умрут… Пусть все они умрут».       Когда последние украшения с арлекина опали, я слезла со стремянки и на внезапно ослабевших ногах потащила ее на место. С кулис по обеим сторонам сдернула лишь то, что выглядело достаточно увесистым, чтобы не пережить ночь и оторваться самостоятельно. А потом, оценив проделанную работу, обулась, оделась и покинула актовый зал. Хотелось курить и плакать.       – Большое спасибо, – сказала я вахтерше, демонстрируя якобы найденный телефон. – До свидания.       – До свидания, – буркнула она, забирая ключи.       Странно. Вместо того, чтобы нарастать, саднящее чувство в груди стало успокаиваться уже в трамвае. И дальше, от часа к часу, оно лишь слабло и притуплялось. А потом будто вовсе исчезло. Как если бы вместе с шариками я случайно выдернула некий важный шнур, соединяющий мою душу с внешним миром. И она теперь болталась в теле, как колокольчик в мячике, и, вроде, отзывалась при каждом движении, но вообще больше не питала тело.       К вечеру я поняла, что больше ничего не чувствую – меня душевно парализовало. А весь следующий день прошел как под убойной дозой обезболивающих. С той разницей, что в сон не клонило. А в остальном – один в один. Я совсем не ощущала себя. Нервные окончания онемели: мне не было страшно, тревожно или тоскливо. Кромешное ничего. Темнота. И лишь огненно-красная точка конечной цели где-то вдалеке. Она пульсировала во мраке, как маяк, как костер в ночной степи, и призывала добраться до нее во что бы то ни стало.       За обедом Лизка о чем-то меня спросила. Весь день подруга вела себя крайне аккуратно по отношению ко мне. Внимательно рассматривала, далеко не отходила, но до сего момента ни о чем не спрашивала.       Я подняла на нее рассеянный взгляд и переспросила.       – Говорю, не заболела ли ты? Выглядишь не очень.       Я отрицательно мотнула головой и снова уставилась в тарелку, чтобы продолжить бессмысленное и беспощадное потрошение котлеты – аппетита что-то сегодня не было совсем.       Подруга приложила одну ладонь к моему лбу, а второй коснулась своего:       – Хм… Температуры вроде нет.       Я отстранилась от ее руки и сказала, что все окей и я просто задумалась.       Повисла пауза. Я надеялась, что продолжения разговора не последует и меня оставят в покое, но Лизка все же тихо уточнила:       – Задумалась о… сегодняшнем?       Я молча посмотрела на нее. Не знаю, что было в моем взгляде и выражении лица: может, укор или недовольство; может, усталость или что-то еще. Как бы то ни было, Лизка взгляда не выдержала и покорно опустила голову. Больше она ни о чем не спрашивала.       Сразу же после звонка с седьмого урока я приказала ей идти домой, а сама направилась к Соне Хакобян и попросила ее объявить по громкоговорителю о сборе в актовым зале через пять минут. Дескать, чтоб как вчера не получилось.       Девица как раз закончила укладывать вещи в сумку и послушно кивнула.       Краем глаза я наблюдала, как она подходит к Огаркову, что-то ему говорит, тот соглашается, и они вместе уходят из кабинета. А я как будто из тела вышла. Словно от третьего лица наблюдала за каждым своим движением, шагом, жестом. Даже мысли мои будто бы отдалились и зазвучали так тихо, как если бы кто-то разговаривал за стенкой – даже не в одной со мной комнате. Мир потерял цвет, запах, фактуру. И лишь красная точка горела впереди.       Ноги вели меня по коридору неспеша – торопиться было некуда. Слуха коснулся голос Сони из динамиков, он произносил какие-то слова. Тело мое лавировало меж людей, поймало пару неаккуратных тычков, но не отозвалось ни рефлексом, ни болью.       Самоделкина как раз выходила из своего кабинета, когда столкнулась со мной:       – Ты куда? – спросила она.       Я ответила, что нужно исправить и распечатать сценарий без Любавиной. Кажется, это ее удовлетворило. Завуч не стала запирать кабинет и просто ушла.       На все про все понадобилось несколько минут – и вот меня уже несло в сторону радиорубки. Там было ожидаемо пусто и тихо. Лишь сквозь приоткрытую форточку доносилась ругань Самоделкиной. Мой взгляд выцепил суету в зале – народ обнаружил опавшие украшения. Огарков что-то эмоционально доказывал завучу, жестикулировал и тоже демонстрировал недовольство.       Положив сценарий на ноутбук, мои пальцы коснулись круглой кнопки на основании микрофона громкоговорителя. Она подсветилась кроваво-алым, ярким до рези в глазах индикатором, оглашая рабочий режим, и тут же исчезла – поверх нее, заслоняя, лег рандомный лист бумаги.       Еще через несколько мгновений меня в радиорубке уже не было.       В актовом зале народу осталось немного. Навстречу, по проходу между зрительскими рядами, вальяжно вышагивал Антипенко. На пальце он крутил связку ключей. Зацепина шла следом.       – Можешь гулять пока, – уведомил меня Егор, улыбаясь от уха до уха. – Звукач опять занят.       Губы мои растянулись в ответной улыбке, а взгляд выцепил лицо Чухрай. Та смотрела парочке вслед не мигая.       Вот и все.       Теперь никому не остановить этот принцип домино. Даже мне.       Я отдала Илье его экземпляр сценария, и он предложил мне устроиться на ступеньках сцены, чтобы перенести пометки из уже неактуального текста. Рядом прыгал Огарков в сопровождении Хакобян и Ушаковой. Самоделкина настаивала на том, чтобы в этот раз подойти к делу серьезнее – клеить намертво или как-то там еще. Похер. Все мое внимание было сосредоточено на звуках из коридора.       Колонки школьного громкоговорителя висели по всему зданию, кроме туалетов, подвала, радиорубки и актового зала. Поэтому, если что-то и начнет происходить, здесь это услышат в последнюю очередь.       Микрофон был низкочувствительным. Говорить в него полагалось почти вплотную. Он отсеивал тихие звуки и посторонние шумы, зато качество речи на выходе получалось изумительным. Я это знала, как никто другой, ведь сотню раз объявляла что-нибудь на всю школу еще до Хакобян. Поэтому не переживала, что возня Антипенко с Зацепиной польется из колонок раньше времени – до того, как они перейдут к самому интересному и самому громкому. Единственное, очень напрягало то, что Чухрай не предпринимала никаких действий. Неужели вчерашние намеки пролетели мимо ее тупой головы?       С конца седьмого урока прошло минут двадцать. Школа, скорее всего, уже опустела. Большинство учителей тоже рассосались по домам. Весомая доля актива где-то шлялась. В коридорах стояла неприятная тишина.       Из сосредоточенного ожидания меня выдернул голос Ильи. Он чем-то интересовался.       Я переспросила.       – Чего не пишешь, говорю?       Я ответила, что просто задумалась, и расслабила пальцы, которые все это время сжимали ручку так крепко, что ногтевые фаланги побелели:       – О чем?       Пришлось отмазаться первым попавшимся поводом. Сказала, что просто мысль пришла насчет одной строчки текста, и, мол, не стоит ли ее изменить. А потом указала в случайное место в своей распечатке.       Илья склонился ко мне, чтобы прочитать. Мои легкие тут же наполнил запах его парфюма. Впервые в жизни он не вызвал у меня никаких чувств.       – Нормально все, не надо ничего переделывать. А то… – из коридора донесся то ли всхлип, то ли стон, оборвав Илью на полуслове.       Мы оба затаились, прислушались.       Звук повторился. Я видела, как брови парня удивленно поползли вверх, а потом оглянулась.       Остальные тоже замерли, явно не понимая, что происходит.       – Это еще что такое? – нахмурилась Самоделкина и умчалась в коридор.       И в этот же момент прозвучал стон, который было ни с чем не спутать.       – Твою мать… – выругался Огарков, спрыгнув со стремянки. – Егор!!! Егор!!!       Но форточка в радиорубке была закрыта.       – Он не слышит… – отозвался Илья и полез в карман брюк. – Я позвоню ему!       – Не возьмет, – ответил тот и, спрыгнув уже со сцены, помчался на выход.       Илья рванул за ним. Звуки из колонок тем временем не прекращались.       Мой взгляд курсировал от одного ошарашенного лица к другому, Чухрай была удивлена не меньше остальных, но продолжала стоять на месте – лишь крепко сжимала телефон в руке.       Почему она ничего не предпринимала? Зачем топталась здесь, а не в эпицентре событий?       Мой взгляд снова обратился к окну из радиорубки – не видать ни черта. Хотя, судя по звукам, там творилась настоящая суета: Егор матерился, что-то падало на пол... Микрофон до сих пор не выключили, так что была слышна еще и яростная долбежка в дверь. Видимо, ни Антипенко, ни Зацепина так и не поняли, в чем дело. Наверное, единственные из всей школы.       Ну же, Лена, давай! Почему ты ничего не делаешь? Все же в этой многоходовке было на тебе завязано! Что происходит?       Раздался нервный голос Антипенко:       – Я открываю!       Еще через секунду эфир порвал разъяренный рык:       – Вы что тут устроили?! Ни стыда ни совести!!! А ну выключите микрофон!!! – Голос принадлежал Чухрай-старшей.       Ах вот в чем дело, Лена. Ну что ж… Теперь оставалось только ждать.       Ее мать сожрет их и не подавится – а потом выплюнет пережеванные в кровь останки, которые растащат в разные стороны разъяренные родители. Как бы там ни было, для них это был конец: быть может, Антипенко со своей зазнобой этого еще не понимали, зато прекрасно понимала я.       Понимала с самого начала.       Я неторопливо, ступенька за ступенькой, спустилась со сцены в самый низ. Огненно-красная точка перестала быть далеким маяком, превратившись в адское пекло вокруг. Подойдя к креслу в первом ряду зрительного зала, я медленно опустилась в него, как на трон.