Антагонистка. Акт I

      Я надеялась, что у меня будет чуть больше времени, чтобы собраться с мыслями и встретить следующее боестолкновение, если оно произойдет, во всеоружии. Но ситуация, на которую я уже никак не могла повлиять, разворачивалась стремительно: люди обрели дар речи слишком быстро и принялись задаваться вопросами. Что это было? Кто это был? Как такое вообще могло произойти? И самое главное, кто оставил микрофон включенным? А еще через минуту загремела входная дверь, будто кто-то не вписался в створ; надрывно скрипнули два десятка деревянных ножек сцепленных между собой кресел, как если бы по ним сильно пнули и таким образом свезли с места целый ряд; и лишь потом пространство актового зала вспорола грязная брань Антипенко:       – Зачем, сука?! Зачем она, блядь, это сделала?!       Я не оглянулась. Лишь привалилась к подлокотнику и с нажимом потерла пульсирующий тупой болью висок. Большинство присутствующих, включая меня, уже догадывались, кого именно рыжий имеет в виду.       – Угомонись! – раздался командный голос Ильи, а следом – снова царапающий звук ножек кресел о паркет. Видимо, он вернул заднему ряду прежнее положение. – Я уверен, что это недоразумение.       – Недоразумение? – голос нарастал, Антипенко явно направлялся в сторону первых рядов – в мою сторону. – Недоразумение? Ты, блядь, серьезно?!       Я подняла взгляд на нервно топчущуюся в нескольких шагах от меня Хакобян. Она вся скукожилась, втянула голову в плечи и смотрела на Егора как кролик на удава. После я повернула голову и окинула взглядом остальных. Лена Чухрай благоразумно пришипилась в уголке и старалась не отсвечивать. Все прочие тоже затаились в ожидании продолжения сенсационного зрелища.       Антипенко буквально ворвался в поле моего зрения, всклокоченный, раскрасневшийся, дерганый. Он остервенело пнул основание сценического помоста и смерил присутствующих пылающим взглядом. На секунду лицо обожгло и мне, но я вытерпела это без труда.       – Ты! – плюнул ядом Егор. – Зачем ты это сделала?       Все шло ровно так, как я и ожидала: в первую очередь Антипенко набросился на Хакобян, потому что вся школа слышала ее объявление по громкоговорителю и каждый знал, кто именно был в радиорубке последним – кто последним прикасался к злосчастной кнопке микрофона.       Идея подставить бедняжку Соню пришла ко мне не сразу, да и будь на ее месте любая другая кандидатура, я бы тоже особо не рефлексировала. Но раз уж поговорить в общешкольный микрофон и на это время почувствовать себя маленькой, но очень ответственной и важной звездочкой вызвалась именно она… Я всего лишь воспользовалась возможностью, эй. И ничего такого прям ужасающего и сверхковарного не планировала – костяшки домино выстроились в идеальный ряд сами собой, а я лишь толкнула первую. В жизни вообще довольно часто ситуация складывается таким образом, что невольно думаешь: «Эх, вот нашелся бы смельчак, который отважился бы потянуть за одну любую торчащую ниточку – и размотал бы все это ваше мерзкое кубло!..»       Хакобян, кстати говоря, что-то ответила Антипенко, но так тихо, что слов было не разобрать. И не мудрено: учитывая ее нездорово бледный цвет лица, кровь там отхлынула и от мозга тоже.       – Чего? – злился рыжий. – Нихера не понял. Громче!       – Я не… – попробовала та снова, трясясь как осиновый лист. – Я не… В смысле… Может быть, я забыла выключить микрофон…       Ох, серьезно? Как можно так легко и просто начать сомневаться в себе? Жаль, а я ведь ждала, что она хотя бы сколько-то еще повоюет, будет отрицать, предлагать альтернативные варианты, в которых она не виновата. Что там с самооценкой вообще?       – Забыла?! И часто с тобой такое происходит?       – Первый раз, – пискнула Соня, окончательно поплыв в мимике и потеряв жалкие крохи моего уважения.       – Как интересно! – всплеснул руками Антипенко, нисколько не растроганный ее жалостливой моськой, и устрашающе двинулся на девицу. – Именно, сука, сегодня забыла, да?! Случайно! – И зачем-то закатал рукава, как если бы собрался немедленно разорвать свою жертву. Что ж, кажется, сейчас кого-то размажут. – Ах ты маленькая дрянь…       – Еще шаг в ее сторону – и я за себя не ручаюсь! – зарычал откуда-то со входа Огарков, и низкий гул неприкрытой угрозы действительно остановил Антипенко, заставив обернуться.       А у меня мурашки побежали. Я помнила этот пропитанный яростью голос, но совсем иным. В тот раз эмоция Огаркова была отчаянной, но бессильной. Сейчас же она выпукло демонстрировала, что, если потребуется, парень будет решать вопрос на кулаках. Егор тоже наверняка уловил этот посыл.       Огарков в несколько секунд преодолел пространство актового зала и встал между Антипенко и Хакобян, заводя перепуганную девицу себе за спину. Пф-ф, кто бы, собственно, сомневался. Личный страж и защитник. Ни до кого ему дела нет, кроме милашки Сонечки.       Парни смотрели друг на друга исподлобья какое-то время, и воздух вокруг них опасно потрескивал синими прожилками электричества. Пока Егор, наконец, не уступил:       – Ладно, – процедил он сквозь зубы, – спроси у нее, зачем она оставила микрофон включенным.       Огарков развернулся к Соне и тут же изменился в лице: темно-серая хмарь уступила место нежности. Он бережно взял девицу за плечи и заглянул в глаза:       – Сонь, подумай хорошенько, – заговорил он с ней как с маленьким ребенком, – ты помнишь, как выключала микрофон?       Та недолго бродила растерянным взглядом по его лицу, а потом всхлипнула и отрицательно покачала головой:       – Не знаю, – по щекам ее покатились слезы, и Огарков тут же аккуратно стер их. – Я всегда делала это на автомате и сейчас не могу вспомнить…       – Ясно, – кивнул он понимающе. – Может, ты видела, что кто-то еще заходил в радиорубку?       Снова отрицательно:       – Кирилл, прости меня, – окончательно разревелась Хакобян и ткнулась ему в грудь. Парень, не раздумывая, крепко обнял ее.       От этой умилительно-сопливой картинки, мне захотелось проблеваться радугой.       – Даже если она оставила микрофон включенным, – снова заговорил Огарков, оглядываясь на Егора, но не выпуская Соню из рук, – то совершенно точно сделала это не специально.       – Предлагаешь мне просто поверить в совпадение? – не унимался Антипенко. Очевидно, его никоим образом не устраивал подобный расклад. – Вдруг ее кто-нибудь попросил это сделать, и она сейчас просто выгораживает зачинщика? Я ей не верю!       – Зато ей верю я! – заявил Огарков безапелляционно. – А ты поверь мне. Я знаю Соню с первого класса и головой ручаюсь, что уж кто-кто, а она точно не способна на такое… – последние слова он договорил как-то странно, будто мысль его должна была продолжиться, но Огарков осекся. И ровно через секунду я уже знала, почему: он посмотрел прямо на меня. Своим фирменным подозрительным, каким-то полуприщуренным взглядом. Я тут же оцепенела. Не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, опасаясь, что ради защиты своей принцесски он укажет на меня. К счастью, этого не произошло – Огарков просто отвел глаза и продолжил так, будто и не было никакой заминки: – Ты злишься, Егор, это понятно. И ищешь виноватых, чтобы переложить ответственность за свой проеб.       – Я ищу правду!       – Правда в том, что ты давно и с завидной регулярностью топтался по этому минному полю. И рано или поздно должен был подорваться.       – Да что ты за друг-то такой?! – завопил Антипенко, отчаянно сопротивляясь озвученной версии событий. – Выгораживаешь свою подружку! А меня предаешь! Ты… ты знаешь кто?! Меня подставили! Включили долбаный микрофон ровно в тот день, когда Чухрай осталась в школе!.. Кстати… – осененный мыслью, Антипенко зарыскал взглядом по залу, пока не заметил Лену. – Почему твоя мать здесь?       Девица стремительно побагровела и, в отличие от Сони, уперла руки в боки. Нет, Чухрай-младшая была не из тех, кто теряет сознание при встрече с опасностью. Правда, мозгов у нее было что у аквариумной рыбки… Так что я напряглась.       – Она завуч, дебил! – вскинулась Лена. – И иногда задерживается!       Как по мне, аргумент был достойным. И, по-хорошему, девице стоило бы на этом завершить свой оборонительный спич, но, к сожалению, она продолжила:       – И, если хочешь знать, я рада, что так вышло! Давно пора было прикрыть вашу лавочку! Думаешь, никто не замечал, что каждый раз, когда радиорубка пустует, вы там занимаетесь своими… гадостями! Вчера тоже так было, это все видели!       Господи, не язык, а помело…       – Все видели? – уцепился Антипенко. – И стуканули?!       – Даже если так, – брызгала ядом Чухрай, – что с того?       Заткнись. Заткнись. Заткнись!       – Это ты ей сказала? – нехорошо оскалился Егор и весь подобрался, как хищник, наметивший новую цель.       Девица, видимо, это почувствовала и осеклась:       – Что?       – Ты ей сказала?!       Она стрельнула глазами в мою сторону, очевидно, в поисках поддержки. Я еле заметно качнула головой.       – Нет! – тут же воспользовалась девица подсказкой, но паузу и бегающий взгляд Антипенко заметил:       – На кого ты сейчас посмотрела?       – Что?       – Глухая, что ли? На кого посмотрела, спрашиваю?!       – Я…       – Егор, хватит! – жестко оборвал его Илья. – Мы все очень сочувствуем тебе. Правда. Но сейчас ты занимаешься охотой на ведьм. Микрофон забыли выключить случайно, а завуч работает каждый день. Твои подозрения притянуты за уши. В сущности, Кирилл прав. Вся эта ситуация могла взорваться в любое другое время.       Антипенко уставился на Илью ошарашенным взглядом:       – И ты, Брут?! Сука, вы сговорились все, что ли?! Почему виноват я? – в запале он схватился за волосы и потянул так сильно, что, казалось, вот-вот выдернет пару клоков.       Воцарилась тишина. Егор метался беспомощным взглядом от одного лица к другому, но поддержки не находил. И злость его, наконец, уступила место боли. Она кипела и булькала, выпаривалась из агонизирующего тела и нагнеталась в воздухе, делая его густым и горячим, как кисель. Казалось, вот-вот должно было случиться что-то очень некрасивое…       – Антипенко, ты чего тут делаешь до сих пор? – голос Самоделкиной будто предохранитель дернул, разрядил до предела накалившуюся обстановку к досаде или облегчению каждого. – Тебя только за вещами послали! Ну-ка марш в кабинет директора! – Завуч выглядела ужасно злой: видимо, только что получила нагоняй.       Кто-то неуместно присвистнул. И это вывело Антипенко из своеобразной прострации:       – Да пошли вы все…       Пара десятков внимательных глаз проследили, как он быстро собрал свои и Машины вещи, и проводили на выход. А я наконец-то смогла расслабленно откинуться в кресле.       Ну, вот и все. Пронесло. Финита ля комедия.       Вскоре Самоделкина отписалась в чат актива, призвав всех собраться в актовом зале, выгнала Огаркова в радиорубку, скомандовала Хакобян и Ушаковой как можно скорее закончить с оформлением, а в завершение приказала мне вычеркнуть из всех списков Зацепину и Антипенко.       – Только Машу или весь танцевальный ансамбль? – уточнила я.       – Шилова, не неси чушь, – огрызнулась та. – Сегодня генеральная.       Я решила ее пока не доставать лишними вопросами и сделала самостоятельный вывод, что ансамбль, пожалуй, тоже пойдет лесом.       Зверское настроение Самоделкиной позволило провести генеральную репетицию в штатном режиме. Завуч гавкала на каждый неуместный смешок или шорох, так что коллективное обсасывание пикантных подробностей народ, видимо, перенес в мессенджеры. В телефонах сидели все.       Я тоже мельком просмотрела наш классный чат – там лента сообщений тянулась за горизонт. Особенно забавным мне показалось то, что внезапно выяснилось, что все обо всем прекрасно знали или хотя бы слышали, обладали какими-то сомнительными инсайдами и делились свидетельствами столь немыслимыми, будто каждый лично со свечкой стоял. А ведь Антипенко с Зацепиной, наверное, еще даже от директора не вышли. Ужас! Не приведи господи однажды вляпаться в нечто подобное! Такого насочиняют – ввек не отмоешься.       Илья всю репетицию был немного пасмурен, хотя, в целом, держался молодцом. Я спросила, что он намерен делать. Парень ответил, что обязательно дождется Егора, если мы закончим раньше, или пойдет к нему домой. Во всяком случае, одного не оставит. Кажется, он испытывал чувство вины за то, что не принял сторону друга в критический для того момент.       По завершении репетиции он тепло попрощался со мной, а я направилась в кабинет Самоделкиной, чтобы в очередной раз исправлять сценарий завтрашнего мероприятия.       За это время Лизка успела оборвать мне весь телефон. Она, конечно, уже прочитала каждое сообщение в классном чате и теперь жаждала выяснить, как разворачивались события на самом деле. Пока шла репетиция, она успела смотаться на свои языковые курсы и вернуться домой. Я же в данный момент не находила никаких моральных сил на то, чтобы переживать все события заново, поэтому предложила подруге длинное-длинное голосовое сообщение, как вернусь домой, а она взамен прижмет свою нетерпеливую жопу к стулу и не явится допрашивать меня после и без того долгой и изнурительной репетиции, а потом еще кропотливых правок сценария. Я как раз пыталась отпереть радиорубку, когда от Лизки пришло расстроенное, но согласное сообщение.       Ключ почему-то не повернулся. Немного озадаченная, я вынула его из замочной скважины и нажала на ручку двери. Неужели Огарков все еще был здесь?       Дверь поддалась, и я заглянула внутрь.       Там стоял извечный полумрак и навязчивый запах пыли и залежавшихся окурков. Как на виньетированном кадре все по краям помещения постепенно теряло форму, растворялось, проваливалось во тьму – и лишь строго по центру причудливым белесым призраком сидел Огарков и внимательно читал какой-то текст с экрана ноутбука. Такой гибкий, длинный, ссутуленный, в протертом кресле, за старой партой с обглоданными временем углами. Холодное свечение монитора контрастно очерчивало его профиль, делало и без того бледную кожу голубовато-мертвенной, нереалистично гладкой, как под обработкой фотофильтра. Все здесь замерло и упокоилось – даже перистые лоскуты сигаретного дыма над его головой повисли в воздухе недвижимо, как во сне.       Впечатление чего-то потустороннего, чуть ли не зазеркального, нахлынуло на меня и заставило почувствовать себя неуместно – ярким, звонким, пестрым попаданцем – хотя на мое появление вообще никто не среагировал, даже дым. Так что я и дальше постаралась не создавать лишнего шума, молча положила экземпляр сценария на звуковой пульт и уже почти вернулась к двери, как Огарков внезапно окликнул меня:       – Шилова, – я замерла на месте, будто меня поймали с поличным, в предчувствии недоброго продолжения. – Я знаю, что ты сделала.       Я медленно-медленно развернулась к нему на носках туфель и очень тихо поставила каблуки на пол:       – Что я сделала?       – Дурой-то не прикидывайся. – Оказывается, он даже не оглянулся на меня, так и пялился в монитор. Странно, как он вообще понял, что это я? – Я про Егора и Машу. Это ты их подставила.       Ох, ну разумеется…       Я выразительно закатила глаза, хотя понимала, что мой единственный зритель этого не увидит.       – Интересная версия. Но голословная. Мы уже выяснили, что это Соня не выключила микрофон.       – Это не она. – Кажется, он даже мысли не допускал, что может быть не прав.       – Ну и не я. Во всяком случае, если уж тебе так сильно хочется меня обвинить, советую, сначала собрать доказательства. Пока что у тебя ничего нет, кроме невнятного Сониного лепета…       – И твоей кромешной тупости, – перебил меня Огарков, а затем, потянувшись, трижды стукнул пальцем по каким-то распечаткам на самом краю своего стола.       С нехорошим предчувствием я подошла к ним и пригляделась – это был экземпляр предыдущей версии сценария, еще с Антипенко и Зацепиной, но уже без Любавиной. Я принесла его в радиорубку в качестве прикрытия, если кто-нибудь меня застукает, но из-за нервотрепки совсем позабыла его забрать. Вот черт.       – И? – фыркнула я наигранно. – Это подтверждает лишь то, что я заходила сюда до репетиции, но не доказывает моей вины. Косвенная улика. Так что можешь в жопу меня поцеловать, товарищ прокурор.       А вот от этого заявления Огарков вдруг ожил и крутанулся в кресле. На его лице была настолько неприятная улыбка, что я инстинктивно сделала шаг назад.       – Не меряй меня по себе, Шилова, и не держи за идиота. Потому что лично мне вполне достаточно, как ты выразилась, невнятного лепета и косвенной улики, чтобы сложить два и два.       – С твоими-то способностями к математике… – начала было язвить я, но парень меня перебил:       – Послушай меня очень и очень внимательно, – сменил он скалящуюся улыбку на серьезное выражение лица и ткнул в мою сторону пальцем. – Теперь твоя судьба напрямую зависит от того, как будут развиваться дальнейшие события. Я имею в виду, что твое благополучие отныне коррелирует с благополучием Сони. И если с ее головы упадет хоть один волос – я раскатаю тебя по земле. Это понятно? Перестану придерживаться стратегии невмешательства и сдам со всеми потрохами и Антипенко, и Зацепиной, и Любавиной, и Казанцеву, и вообще всем-всем-всем.       Звучало это все, разумеется, довольно громко и внушительно. Да вот только лично я уже начинала сомневаться, что все это не пустое сотрясание воздуха, а фигура Огаркова не дутая. Одни угрозы и морализаторство, а действий ноль. И не то чтобы я была недовольна текущим положением дел, совсем нет, однако в этот раз испугаться всерьез почему-то не вышло. Рациональная часть меня говорила, что Соня для Огаркова не то же самое, что и Любавина, Антипенко, Зацепина вместе взятые – она важна, и кто знает, на что парень правда был готов пойти, чтобы защитить ее. Рисковать не следовало – тем более, что опасность не миновала, а Огарков не то чтобы дал слабины, а, скорее, не бросился что-либо предпринимать сию же секунду. Отложил козыри до лучших времен. И все же какая-то детская, шкодливо-пакостная часть меня кривенько ухмылялась в ответ на потрясание пальцем разгневанного родителя: еще раз ты, и тогда я… Ну да, ну да.       Скепсиса своего я, однако, постаралась не показывать, дав Огаркову возможность высказаться и напугать меня по-настоящему. Просто стояла и смотрела на него сверху вниз, сложив руки на груди и гордо вздернув подбородок. Ждала продолжения списка требований, готовилась к худшему, что вот, мол, сейчас он заломит такую цену за молчание, что я вечность не расплачусь. И каково же было мое удивление, когда никакого продолжения не последовало.       – И это твое условие? – выгнула бровь я. – Только Соня?       – Да.       – И я заберу распечатки?       – Нет, не заберешь. Они останутся у меня в качестве гарантии Сониной безопасности.       Это меня даже немного рассмешило:       – Да ни хрена они не гарантируют. Если потребуется, я просто скажу, что ничего не знаю и ты сам их распечатал.       Огарков же на это лишь пожал плечами:       – Тогда зачем ты хочешь их забрать? – Уел, зараза. – Этот экземпляр был актуален не больше часа. Уверен, сейчас его даже в электронном формате не найти. Так что мне неоткуда было его достать.       Здесь он был прав. Сценарием занималась только я, и все правки вносила тоже я, а не Самоделкина или кто-то еще. Так что эта дорожка вела прямиком ко мне. О, кстати!       – А что насчет пачки супрастина? Что ты с ней сделал?       – Сохранил.       – Зачем?       – Ну… – Он вздохнул и расслабленно откинулся в кресле. – Примерно по тем же причинам. Если Любавина однажды заинтересуется обстоятельствами своего падения, мне будет что ей предъявить.       – Ну, это уже совсем абсурд. Во-первых, само наличие пачки ничего не доказывает…       – Думаешь, ей нужны будут какие-то железобетонные улики против тебя? – неприятно улыбнулся парень. – Я уверен, там вообще достаточно будет «фас» сказать. А пачка – так, чисто для эффектности момента.       – Я вообще-то не договорила.       Он вздохнул:       – Ну договори.       И я тоже набрала в легкие побольше воздуха:       – Во-вторых, у Любавиной не будет повода идти по следу. Тогда, на кухне, я сама облажалась, когда ты спалил меня. В панике совершила ошибку. Но потом я прогуглила. И знаешь, что выяснила? – Огарков состроил заинтересованную физиономию. – Что при экстренной госпитализации проводят только общий анализ крови, который ничего не покажет толком. И даже если кто-то заподозрит интоксикацию, то все спишут на алкоголь. А хлоропирамин, который содержится в супрастине, выводится из организма меньше чем за сутки. Прибавь к этому еще капельницы, которыми Любавину будут в чувства приводить. Так что никто ничего не заподозрит.       – Да, – согласился Огарков, – это я тоже гуглил. Но Яна – тусовщица бывалая и наверняка знает свою норму и ее эффект. Скорее всего, она уже сейчас что-то подозревает. А если нет, то ее вполне может навести на любопытные мысли какой-нибудь доброжелатель… В жизни ведь, знаешь, как бывает… – И многозначительно развел руками.       Вот сука. Тут мне крыть было нечем, потому что от судебных разбирательств я была прикрыта довольно хорошо, но Огарков говорил совсем не о них, а о линчевании. Народный самосуд, который мне с превеликим удовольствием устроит Любавина и к которому охотно подключится Антипенко, приведя за собой целое полчище из шакалов и гиен – этим ведь даже повода особого не нужно было, чтобы раздуть из мухи слона и буллить человека именно за слона. Ну-ка? Какими подробностями за последние пару часов оброс сегодняшний инцидент? В последний раз, когда я заглядывала в чаты, Зацепиной вменяли еще двух парней за прошлый год там же, в радиорубке. Чушь собачья, конечно, но свиньи катались в этой грязи, восторженно похрюкивая. А про слухи обо мне я вообще, пожалуй, промолчу.       – Ты мне угрожаешь? – оскалилась я, чувствуя, что все мои оптимистичные уговоры самой себя, что у Огаркова ни за что не получится наказать меня из-за нехватки улик, как-то резко померкли.       Не нужны ему никакие улики, потому что убеждать никого не придется. И Любавина, и Антипенко жаждут услышать имя от авторитетного источника – и немедленно броситься в атаку. Без фактчекинга и лишней секундочки призадуматься.       Оттого на мое шипение Огарков лишь фыркнул:       – Удивительная проницательность, Шилова. Пять очков… эм… Слизерину! Да, я тебе угрожаю.       – Уверен, что правда хочешь иметь такого врага, как я?       Засранец сально осклабился:       – Такого врага как ты, Шилова, я поимею даже спросонья.       – Ага-ага, – закивала я на его пошлую подколку. – Но пока, видимо, только дрочишь под одеялом.       Его улыбка выпрямилась в обыкновенное веселье, но продолжения партии не последовало. Неужели утерся? Чудеса.       – Пока да, – только признался он с легких вздохом, будто досадуя на некие обстоятельства, которые останавливают его от непосредственного участия в событиях.       Какое-то время мы еще поиграли в гляделки, не говоря при этом ни слова. Каждый явно пребывал в своих мыслях. Я, например, оценивала собственные шансы на выживание, если та пороховая бочка, на которой мы с Огарковым сидели с самого первого дня знакомства, наконец-то взорвется. Предварительные прогнозы, признаться, оптимизмом не баловали, так что, наверное, безопаснее всего было перекредитоваться и обновить договор о ненападении.       – Ладно, – прервала тишину я. – Значит, я не трогаю Соню, а ты продолжаешь держать язык за зубами, так?       – Да. Но у меня есть еще одна просьба.       – Какая?       Огарков выдержал ощутимую паузу, прежде чем ответить. Пока она длилась, я с нехорошим предчувствием разглядывала его лицо и старалась угадать причины такого драматизма.       – Я хочу, – заговорил он тихо, но твердо, как-то проникновенно, понизив голос, – чтобы ты и ко мне никогда больше не приближалась.       – В… каком смысле? – удивленно моргнула я.       – Не подходи ко мне, – повторил он. – Не заговаривай со мной. Уговор про домашку по математике я аннулирую, консультация твоих переписок с Казанцевым тоже отменяется. Не пиши мне больше никогда и даже в сторону мою не смотри. Взамен я пообещаю то же.       – Настолько меня презираешь? – Я бессознательно перешла на заданную им громкость речи.       – Ты мне вредна.       Хрен его знает почему, но мне вдруг стало обидно.       – Я не понимаю…       – А тебе и не надо, – пожал он плечами. – Главное, что для меня все очевидно.       Я закусила губу и крепче обхватила себя руками. Теперь мне стало совершенно ясно: этим разговором Огарков не собирался соревноваться со мной в догадливости и мастерстве блефа, он не делал свой ход в игре и не добавлял новых условий к уже имеющимся. Нет, он вообще не хотел со мной играть в эти странные игры – только защитить любимого человека, за которым не мог приглядывать двадцать четыре на семь. Демонстрировал карт-бланш против меня не для того, чтобы запугать или добавить перчинки, а для того, чтобы обратить их в длинную палку с гвоздем на конце, которой смог бы отгонять меня до скончания времен.       Ему больше не было интересно и весело наблюдать за соперничеством злодеек – финал сыгран, матч окончен, выключаем трансляцию.       – А ты никогда не задумывался, что у меня могли быть причины так поступать?       Огарков лишь неопределенно качнул головой:       – Что толку мне от твоих причин? Ну вот узнаю я о них, дальше что? Начну тебя лучше понимать? Наверняка. А потом оправдывать? Нет уж. – Он оттолкнулся ногой от пола и развернулся в кресле обратно к ноутбуку, намекая тем самым, что разговор наш себя изжил. – Оправдание зла, в сущности, ничем не отличается от его продуцирования.       Вот значит как. Крест на мне поставил, да? Окончательно и бесповоротно?       – И что ты теперь намерен делать? Просто вернешься в свой темный угол и будешь чахнуть над кучей компромата?       Он усмехнулся:       – Я ведь всего лишь зритель, помнишь? Так что да, продолжу жить своей жизнью и дождусь, когда тебя наконец-то настигает сюжетная карма.       – Какая еще карма?       – Сюжетная, – повторил он услужливо, постучав пальцем по тачпаду, вывел ноутбук из спящего режима и снова уставился в текст. – Никогда не задавалась вопросом, почему у злодеек не бывает счастливой любовной линии?..       Я спускалась по лестнице на первый этаж, снова и снова прокручивая этот разговор в голове.       «... почему у злодеек не бывает счастливой любовной линии?» – я не ответила на это сразу и не была уверена, что смогла бы ответить в будущем. Даже думать об этом, если честно, не хотелось. Но и не думать уже не получалось. Равно как и о том, что мой закадычный враг самоустранился. Практически предал меня. Чувство, по крайней мере, было ровно такое. Кому расскажешь – подумают, что чокнулась.       По всем законам логики, мне бы сейчас визжать от радости и прыгать до потолка! Огарков больше не проблема, если я не нарушу элементарных правил и больше не трону Соню. Мечта, а не расклад! Но я не могла избавиться от кисло-горького ощущения, что проебалась гораздо сильнее, чем это виделось на первый взгляд.       На следующий день вся школа судачила о случае в радиорубке, но у меня не было возможности выяснить, чем же закончилось дело, из-за традиционной предпраздничной беготни. Вчера вечером я все-таки записала Лизке длинное голосовое, после которого мы долго переписывались и взвесили шансы того, что последствия проступка Антипенко с Зацепиной оправдают мои ожидания. Лизка была менее оптимистична, говоря, что настолько крупно ей повезти просто не может. Но вот сегодняшний день настал.       После четвертого урока я не пошла в столовую из-за очередных заданий Самоделкиной и как раз выходила из ее кабинета, когда Лизка буквально набросилась на меня с объятиями, оторвала от пола и закружила:       – Мэй Нюй! Ты была права! Во всем права! Спасибо-спасибо-спасибо-спасибо!       – Господи, ты с ума сошла? Поставь меня на место!       Подруга засмеялась и выполнила просьбу, но тискать меня не прекратила. Кое-как отбившись от ее приступа нежности, я все-таки выяснила причины столь бурного ликования. Оказывается, в столовой к ним с девчонками подсела Лена и вывалила последние сплетни, как всегда, не заботясь, интересовали они кого-нибудь из присутствующих или нет. Хотя, конечно, в этот раз любопытство распирало каждого.       Чухрай поведала, что Зацепиной в школе сегодня не было, а ее мормоно-баптисткая мать буквально только что забрала документы, чтобы перевести дочь «в более благопристойное место».       – Ну каковы шансы были, а? – размахивала руками Лизка, распираемая восторгом.       – Вообще-то, большие, – пожала плечами я. – Я ж тебе говорила, что они сектанты. А с верунами шутки плохи. А с Антипенко чего?       Лизка рассказала, что Егор, слава богу, на уроки пришел, и, судя по всему, его родители от радикальных мер решили воздержаться. Что, в общем-то, и понятно: это же он девочку обесчестил, а не она его. Поэтому, по моим расчетам, великой опасности рыжему не угрожало. Если уж после случая с КПЗ его семья от стыда не сгорела, то и это переживет.       Одно только плохо: кроме прочего, Лена Чухрай сообщила, что мать ее ужасно зла из-за прибавившейся работы. Теперь завучу предстояло протащить Антипенко через индивидуальный воспитательный план, возможно, собирать какие-то комиссии и только потом, если хулиган не исправится, ставить вопрос об отчислении.       – Я уже говорила, что очень-очень благодарна тебе, да? – не унималась Лизка.       – Говорила.       – Так вот еще раз скажу! – и принялась покрывать поцелуями мои щеки. – Ты самый настоящий друг! Спасибо-спасибо-спасибо-спасибо…       А я смотрела на нее и не чувствовала ничего, кроме боли сострадания. Как тогда в женском туалете, когда Лизка весь пол слезами залила; потом, когда почти решилась самостоятельно осуществить задуманное мной злодеяние. А еще вчера во время нашего разговора, когда оправдала меня по всем пунктам, и теперь тоже – когда совсем не демонстрировала угрызений совести. Только облегчение.       Могло ли счастье избавления от страданий быть сильнее вообще всех чувств человека?       Наблюдая за Лизкой последние пару дней, я все чаще задумывалась о понятии болевого порога. Ясное дело, что у всех он разный. Я, например, могу вытерпеть меньше, случай с Любавиной это подтвердил. Лизка же настоящая мученица, но и у нее оказался предел. Предел есть у всех.       Ты можешь сколько угодно рядиться в белое пальто, высказывать брезгливое «фи» чужим поступкам, нравственно возвышаться над теми, кто уже переступил черту… Но что с тобой станет, если однажды тебя за руку отведут куда-то и скажут: «Вот здесь твой предел. А теперь борись», – и начнут толкать.       Сколько вообще может вытерпеть человек, прежде чем нескончаемая агония вытрет начисто все понятия о добре и зле, правильном и неправильном и оставит только ослепительно-яркий свет со стороны выхода из западни? Сколько может вытерпеть человек, прежде чем решится на побег? Прежде чем наплюет на количество голов, по которым придется пройтись, чтобы освободиться.       Разве лучше быть мертвым и правым, чем живым и грешным? А если лучше, то, что ж, Зацепиной повезло! Ну или я не права и буду гореть в аду.       Я встретила маму после уроков в холле. В основном, народ потихоньку рассасывался по домам, оставались лишь участники мероприятия и сочувствующие. Постепенно прибывали дорогие гостьи.       Когда я спустилась, мама уже дожидалась меня, разглядывая поздравительный стенд от Хакобян и Ушаковой.       – Ну и мазня, – прокомментировала она, когда я наконец подошла к ней и поздоровалась. – Кто это рисовал? Первоклашки?       – Эм, нет, – улыбнулась я. – Мои одноклассницы.       – Хм. Разве мы тебя в школу для умственно отсталых отдавали? – Она произнесла это с таким искренним удивлением, что я не смогла сдержать смешка.       Поддерживая легкую беседу, я проводила маму через коридоры, по лестнице на второй этаж и свернула к входу в актовый зал. Все это время меня немного потряхивало от волнения: мама так редко приходила на мои выступления, что сегодняшний день мог считаться не ее праздником, а моим! Смесь нервозности и щенячьей радости заставляла меня болтать без умолку и активно жестикулировать, посвящая ее во всевозможные глупые и совершенно неинтересные детали. Но я не могла остановиться – рассказать хотелось буквально обо всем, что она пропустила со своего последнего визита сюда два года назад. Мама не перебивала.       – В общем, тебе туда, – подвела итог я, когда мы остановились возле приветливо распахнутых дверей в актовый зал. – А мне надо бежать по делам.       – Хорошо, – кивнула та и мельком заглянула внутрь. – Найдешь для меня местечко получше? На правах хозяйки концерта.       Я закатила глаза и не сдержала улыбки.       – Как всегда блат и кумовство, мам, да? – Но не успела и шага ступить за порог, как меня отбросило в сторону что-то большое и твердое, при этом больно приложив в лоб.       – Ой, вы в порядке? – перепугался обидчик и опустил ниже увесистую звуковую колонку, открывая лицо. – А, это ты…       Огарков. При виде меня его виноватая физиономия тут же потускнела и стала безразличной.       Я терла место ушиба и мысленно обкладывала говнюка трехэтажным матом. Не хватало мне еще синяка на лице прямо перед выступлением!       Огарков тем временем перехватил колонку поудобнее и протиснулся мимо с четким намерением уйти. Однако мама ему этого не позволила. Она сцапала его за рукав рубашки и приказала ледяным тоном:       – Ну-ка немедленно извинись перед ней.       Огарков действительно затормозил и посмотрел на нее с искренним недоумением, с секунду разглядывал лицо, а потом опустил глаза на когтистую руку, безжалостно сжимающую ткань рукава.       – Дай угадаю, – усмехнулся Огарков и перевел взгляд на меня. – Мать твоя?       – Извиняйся!       – Отпусти, мам, – попросила я, отчего-то почувствовав ужасную неловкость. – Порвешь.       – Ничего страшного, новую купит. – И демонстративно размяла ткань в пальцах, как бы проверяя ее качество.       Но в конце концов все же отпустила его. Глаз при этом не отвела. Я смотрела на их противостояние взглядами и забывала дышать. Длилось оно секунд десять, не меньше, и ни тот ни другая сдаваться не собирались. Я уже думать забыла про потенциальный синяк на лбу и все остальное. Единственное, чего мне хотелось, это броситься между ними и растащить по разным углам.       – Будешь извиняться? – настаивала мама.       – И не подумаю.       – Ах ты…       – Успокойтесь, матушка Готель, – перебил ее Огарков нагло. – А то морщины появятся.       А потом развернулся и пошел прочь.       – Это еще что такое! – неистовствовала она. – Хамло! Кто тебя воспитывал? Подворотня? Нахал!       Но того и след простыл.       Я взяла маму под руку и направила в сторону актового зала:       – Не бери в голову, мамуль. Пожалуйста, не злись, – уговаривала ее я, поглаживая по плечу. – Такие люди тоже бывают. Ничего страшного не случилось. Я в порядке. Не переживай.       – Настя, не позволяй с собой так обращаться!       – Я и не позволяю. Все нормально, честно. Иди, пожалуйста, у меня еще дел куча.       В конце концов мама сменила гнев на милость и согласилась пойти поискать себе место самостоятельно. Но, перед тем как уйти, оглянулась на меня и коснулась пальцами ушибленного места:       – Ты очень красивая.       Я смиренно опустила голову и, крутанувшись на каблуках, направилась в конец коридора, к запасной двери.       В целом, концерт прошел хорошо. Если не считать Илью, который, возвращаясь за кулисы, немедленно доставал из кармана телефон и принимался с кем-то чатиться. Гадать не приходилось: хоккей и сегодняшний матч не покидали его мыслей и заставляли дергаться и метаться по небольшому пространству закулисья, будто посаженному на цепь зверю. Мне хотелось успокоить его и сказать, что я кое-что придумала, но делать этого не стала: если Илья узнает детали, то, скорее всего, откажется. Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как вырабатывать энергию килотоннами, чтобы и его подзарядить, и концерт отработать.       После финальной песни я сразу спустилась в зал и подошла к маме, которая, разумеется, не преминула отметить, как хорошо мы с Ильей смотримся вместе и какой он славный сам по себе. Кивая, краем глаза я наблюдала за тем, как парень общается с собственной матерью, которая, как и обещала, тоже пришла. Он был изрядно раздосадован.       Еще секундное колебание – и вот я уже достала мобильник из кармана и набрала Илье сообщение в телеге.       << Если хочешь успеть на матч, подыграй мне.       – Ты куда? – удивилась мама, когда я двинулась в их сторону.       – Надо кое-что, – отмахнулась я, оставляя позади любые сомнения.       – …так что я не буду больше покрывать тебя перед отцом, и не проси, – донесся до меня обрывок фразы мамы Ильи.       – Здравствуйте! – улыбнулась я широко и искренне, игнорируя небольшую неловкость между сыном и матерью из-за прерванного разговора. – Меня Настя зовут.       – Вероника, – рассеянно кивнула женщина, явно не ожидав такого поворота.       – Вероника Григорьевна, – поправил ее сын.       Мне было не принципиально:       – Приятно познакомиться! Илья, ты решил или нет насчет Яны?       – Что? – парень непонимающе свел брови.       Пришлось как бы невзначай повертеть телефон в руках и выразительно стрельнуть глазами в сторону кармана брюк парня. К счастью, недостатком ума он не страдал и среагировал мгновенно. Пока возился с разблокировкой и чтением сообщения, я решила забить паузу и обратиться прямо к Веронике Григорьевне:       – Видите ли, Яна наша общая близкая подруга. Она очень готовилась к этому концерту, но, к сожалению, сломала ногу и теперь лежит в больнице. Так что мы с ребятами хотим устроить ей сюрприз и поддержать. В больницах ведь так тоскливо и одиноко, правда?       – Не то слово, – внезапно поддакнула моя мама, которая, оказывается, тоже подошла, но осталась чуть в стороне.       Вероника Григорьевна перевела растерянный взгляд на сына.       – Не знаю, – отозвался он, убирая телефон обратно в карман. – У нас вроде были планы уже.       И что-то в его тоне было такое, что заставило меня лишь усилить напор:       – Важные, да? Очень жаль, – надула я губы. – Яна была бы на седьмом небе от счастья, если бы ты пришел. Она ведь влюблена…       Еще одна неловкая пауза провисела секунд пять:       – А… во сколько вы планируете? – спросила Вероника Григорьевна, на лице которой читалась неловкость.       – Прием посетителей с четырех до шести… – Я стрельнула глазами в Илью, тот отрицательно качнул головой, мол, недостаточно, и я ударилась в чистый экспромт. – Но… всех, понятное дело, не пустят, и мы… мы хотели еще выложить из свечек сердечко под окном ее палаты. И зажечь. Темнеет сейчас относительно рано, так что, думаю, часов в семь уже разойдемся по домам.       Повторная проверка реакции Ильи показала, что тот еле сдерживает поднимающиеся от удивления брови. Да-да, любимый, сердечко из свечек. Посмотрела бы я, что бы ты придумал на моем месте!       – Ох, это очень мило, – снова вклинилась моя мама, сложив руки на уровне сердца и всем корпусом поворачиваясь к Веронике Григорьевне, будто призывая пойти ей навстречу – к этим честным-честным глазам и улыбке. – Дети такие молодцы, правда? Эта бедная девочка, даже не представляю, каково ей сейчас…       Вероника Григорьевна тем не менее мялась, о чем-то сосредоточенно размышляла, переводила взгляд с Ильи на меня и обратно и как будто бы очень нервничала. Мне было стыдно за то, что причиной всех этих эмоций была я, но что было делать? Позволить Илье и дальше себя изводить?       – Во сколько, – спросила она сына как-то сдавленно, – ты будешь дома?       – К половине восьмого, скорее всего, буду.       Та еще немного подумала, но все же кивнула:       – Ладно. Попробую… уговорить его перенести бронь в ресторане.       Мне показалось, что мама Ильи как-то чересчур тревожится, и я чувствовала, что сильно ее сейчас подставляю своей выходкой. Возможно, Огарков прав и меня действительно лучше держать от людей на расстоянии длинной палки с гвоздем?       Мы распрощались. Илья ушел провожать Веронику Григорьевну к выходу, и больше я его не видела. Наверное, слишком торопился по своим делам.       Мы же с мамой возвращались домой на такси, и я ощущала себя выжатым до капли лимоном: сказывались общая усталость и нескончаемый шквал сильных и преимущественно негативных впечатлений, которые вконец перегрузили мне мозг. Я не находила в себе сил не просто двинуть рукой или ногой лишний раз, но даже поддерживать более-менее живую беседу.       – Что с тобой творится в последнее время? – спросила мама в лифте.       Я лишь отрицательно помотала головой.       – Милая, – ласково позвала мать и взяла в ладони мое лицо, заставляя поднять на нее глаза. – Ну я же вижу. Расскажи.       Двери лифта открылись, и я с чувством облегчения выскочила из кабинки первой – не сейчас, мам. В данный момент мне больше всего хотелось тишины и… помыться.       В ванне я в итоге пролежала не меньше полутора часов. Проделала все возможные уходовые процедуры, натерлась самой жесткой мочалкой дважды, чтобы кожа скрипела от чистоты. А если бы могла, еще бы и внутренности себе все отдраила от этой черной вязкой смолы, которая перманентно отдавала горечью на языке.       Я слышала, как мама передвигается по квартире, ходит иногда мимо ванной бессловесным призраком, как бы намекая, что мочалка тут не поможет – поможет исповедь и материнский совет. Оспорить это у меня так и не получилось.       Я застала ее в спальне, сидящей перед трюмо в окружении своей тысячи склянок с омолаживающими кремами и сыворотками. Она увидела меня в отражении и тепло улыбнулась:       – Пришла наконец-то, – звучало это, скорее, как утверждение, нежели вопрос. – Садись.       Я подчинилась и на цыпочках преодолела пространство от двери до кровати. Уселась, подвернув под себя ноги, и затаила дыхание, понятия не имея, что делать дальше.       Мама поднялась из кресла и легковесной тенью скользнула к шкафу, в котором держала все свои эзотерические вещи. Длинная полупрозрачная туника разлеталась при каждом ее движении как черные крылья сказочной птицы, выдувая в воздух сладкие ноты парфюма. Мама погасила электрический свет и зажгла несколько ароматических свечей, расставленных то тут, то там по периметру спальни. Вся эта сумеречная, мягкая, приятно пахнущая атмосфера необычайно располагала к исповеди души.       И я начала. Безоглядно, бесповоротно бросилась в уютные объятия момента и принялась выливать все обиды и жалобы, все страхи и сомнения, что так долго сдерживала внутри. Я не кривила душой, ничего не утаивала, не пыталась оправдаться и полностью брала ответственность за все поступки. У меня больше не было сил врать. Ни кому-то другому, ни себе самой.       Когда я дошла до конфликта с Огарковым у Егора дома, мое чистосердечное признание превратилось в слезную исповедь. Пересказывая его слова об абсолютном зле, я почувствовала, что глаза защипало и не стала сдерживаться. Давилась слезами, но признавала возможность того, что он прав. Говорила, что сегодня перед концертом Огарков не извинился не потому, что он плохой человек, а потому что плохой человек я. И, положа руку на сердце, ему вообще не за что извиняться перед кем-то вроде меня. Я злилась и обижалась на него за это.       Когда я рассказывала о Зацепиной и Антипенко, то уже лежала у мамы на коленях, а она ласково перебирала пряди моих волос. Я в подробностях поведала о шантаже с поцелуем, о моей манипуляции на квизах и о том, чем все в итоге закончилось.       Когда я договорила, то чувствовала себя опустошенной досуха. Ни слез во мне больше не было, ни энергии, ни интереса, что будет дальше. Просто отругают меня или запрут до конца жизни под замок, чтобы я больше не смогла кому-либо навредить – любой исход я приняла бы с покорностью и смирением, полным пониманием правомерности всякой кары. Я замерла в ожидании.       – Мне так грустно видеть, как ты страдаешь, моя девочка, – вздохнула мама. – Что-то я тебе совсем волосы запутала, давай расчешу.       Я без возражений подняла голову с ее колен и повернулась спиной. Слышала, как мама сходила к трюмо за щеткой и вернулась обратно. Потом нежные руки коснулись моей головы. Я с детства любила, когда она так делала, было в этом что-то медитативное, успокаивающее. Мама говорила, что каждую прядь нужно непременно расчесать сто раз, не больше и не меньше, тогда сердце освободится, а волосы будут красивыми и здоровыми. Я не очень улавливала взаимосвязь, но какая, в принципе, разница.       – Я думаю, что этот Огарков плохо на тебя влияет, – заявила вдруг она. – Он мне сразу не понравился. Не общайся с ним больше.       Я не перебивала, тем более что сам Огарков просил о том же. Просто полностью погрузилась в ощущения и звук, с каким расческа пропускает между щетинками волосы.       – Внес сумятицу и отгородился. Да еще слушать не стал, когда ты упомянула о своих причинах. Это нечестно. Я не оправдываю тебя, поступила ты очень… необдуманно. Но все, что я услышала, рассказало мне о чудовищной борьбе внутри тебя. За себя, за подругу, за право быть счастливой. Мне так жаль, милая, так жаль, что тебе пришлось справляться с этим в одиночку… Приди ты ко мне раньше, мы бы обязательно придумали что-нибудь получше. Я понимаю, что ты уже взрослая и пытаешься справляться со своими проблемами сама. И справилась как смогла. Пусть хуже, чем хотелось бы… Сделанного не воротишь, но… плакать тоже больше не надо. И пеплом голову посыпать. Все это пустое, девочка моя. Посмотри на ситуацию с другой стороны. Вот не сделала бы ты всего этого, что бы было? Где бы находилась сейчас? Забитая и притесненная, никому не нужная. Валялась бы на свалке истории. Но нет же, ты сильная. Очень сильная. Я рада, что ты не позволила вытирать о себя ноги. А они именно это и делали, так разве они не несут ответственность в той же мере? Знаешь… реакция невозможна без первичного импульса. Никто никого не обижает без причин. Вот и не кори себя зря. Раз ответила – значит, было за что. Я всеми силами старалась воспитывать тебя правильно, не растить очередную бессловесную мученицу. Подчиняться нужно только тому, кто имеет над тобой реальную власть, от кого зависит твоя жизнь и благополучие. Но не всем подряд. Если от человека вреда больше, чем пользы, зачем он нужен? Если за ним не стоит никаких перспектив, чего время тратить? А раз еще и под ногами мешается, то, знаешь ли, от такого надо избавляться. Так что не мучайся больше. А тоску мы твою успокоим… Все будет хорошо… Я помогу тебе с этим справиться… Ты моя красавица… Ты моя умница… Ты моя волшебная девочка…       – Мне не хочется быть злодейкой, – произнесла я полушепотом, потому что мамины уговоры действовали на меня почти гипнотически, как хорошая доза седативных. Я чувствовала, что с каждым движением расчески по волосам, из меня постепенно уходят все противоречия, вопросы теряют смысл, становится легче дышать. Утекают куда-то вся печаль и вся радость – наступает абсолютная, долгожданная тишина.       – Не слушай ты этого мальчишку. Много он понимает. Вопреки мнению вот таких вот дурачков-идеалистов, мир держится совсем не на благочестивцах. Великие люди не были праведниками, а праведники... они… Вот скажи мне, милая, видела ли ты когда-нибудь памятники хорошим девочкам?       – Нет…       – Этому может быть только одно объяснение: либо хороших девочек нет совсем, либо никто не разбежался ставить им памятники.       Тишина. И покой. Ни сомнений, ни желания спорить. Мама всегда права – истина эта непреложна. Сердце мое окончательно освободилось. Как и голова.       Потом мы вместе сготовили ужин. В процессе включили телевизор на кронштейне, там шла какая-то глупая передача про проблемы маргиналов. Мы комментировали происходящее на экране, много шутили и смеялись. Мама устроила мне маленькую викторину ради развлечения. Прятала в ладони очередную склянку со специями, чтобы я не подглядывала, и подносила к моему носу. По одному лишь запаху я угадывала название и иногда даже могла рассказать, с какими блюдами лучше сочетается та или иная приправа.       Времени было ближе к десяти вечера, отца дома все еще не было, и мы с мамой устроились на диване в гостиной за просмотром какого-то турецкого сериала, когда мой телефон просигналил пришедшим сообщением.       >> Привет. Не спишь еще?       Это был Илья.       << Привет. Нет, а что?       >> Хочу встретиться и поговорить. Если для тебя это не слишком поздно.       Я почувствовала прилив паники – уж слишком серьезно это все звучало.       << Сейчас?       >> Да. Это не займет много времени. А если скажешь свой адрес, я прям к подъезду подойду.       Я перевела округлившиеся глаза на маму:       – Илья просит встретиться с ним. Прямо сейчас.       – Чего хочет? – спросила она с очень слабой искрой любопытства.       – Не знаю, но выглядит все странно. Может, отмазаться?       – Это уж как хочешь. Но я бы не стала.       – Отпустишь?       – Иди, пока отец не пришел.       Я тут же отправила Илье свой адрес и побежала в комнату. Парень ответил, что будет минут через десять. Мне поплохело вдвойне – я категорически не успевала накраситься и привести себя в божеской вид за это время.       Минуты истекали слишком быстро. Джинсы, свитер, волосы в косу, тональник и пудра, тушь на ресницы, куртка, сапоги и шарф – вот, собственно, все, что я успела.       Спускаясь на лифте, старалась дышать глубоко и медленно, но все равно не могла избавиться от мандража.       – Привет. – Илья уже сидел на лавочке возле подъезда.       На такси приехал? Все равно слишком быстро.       Я кивнула в ответ и предложила отойти чуть подальше от дома, мотивировав это нежеланием попасться любопытным соседям, но, конечно, опасалась я возвращения отца. Мы прошли в соседний скверик.       – Как матч? – поинтересовалась я, желая прервать эту чрезвычайно натянутую тишину.       – Выиграли, три-два, – ответил парень, не выказывая при этом никакой радости. – Чудом.       – Две шайбы, значит, пропустил, – подначила его я в попытке разрядить обстановку, но тот будто и не слышал вовсе.       Мы остановились возле лавочки под фонарем, но ни один из нас так и не сел. Красивое лицо Ильи выражало какой-то сложный мыслительный процесс, и сердце мое захолонуло.       – О чем ты хотел поговорить? – первая подала я голос, внимательно его разглядывая.       Парень держал руки в карманах куртки и немного сутулился, что было для него нехарактерно. Потом он набрал в легкие побольше воздуха и наконец заговорил:       – Наверное, мне стоило поговорить с тобой сразу после… того вечера. Ну, когда Яна упала. Но сначала все были на нервах, а потом концерт, матч и… весь этот трэш с Егором. – Он вздохнул и, чуть поморщившись, словно от короткой вспышки головной боли, потер пальцами переносицу. – И то, что ты сделала сегодня… Не представляешь, как я рад и как зол одновременно.       – Почему? – мяукнула я и поняла, что вся скукоживаюсь под его серьезным взглядом.       – Почему рад или почему зол? – невесело усмехнулся он, но потом продолжил, не дожидаясь моего ответа: – Рад, потому что ты буквально спасла меня – и всю команду, если уж на то пошло. Появилась в последний момент, как бог из машины, когда я уже утратил всякую надежду. А зол… – тут он на мгновение запнулся. – Зол, потому что все это было неправильно.       – Имеешь в виду то, что мы соврали твоей маме? – уточнила я, с некоторым удивлением обнаружив, что больше не испытываю за тот эпизод чувства вины.       – Это тоже. Я… очень не люблю врать, знаешь ли. Особенно ей и особенно… в таких важных вещах. Но дело не только в этом. Ты и сама понимаешь, разве нет? – Парень нахмурился, пытливо и вместе с тем с какой-то обреченностью вглядываясь в мое лицо.       – Не… совсем.       Еще пару секунд он молчал, а потом с его губ сорвалось какое-то тихое, почти отчаявшееся:       – Черт, если бы ты только знала, какая ты красивая сейчас.       Я рефлекторно вдохнула, шумно и резко, не ожидав ни этого признания, ни того, как больно из-за него рвануло мое сердце.       – К чему ты ведешь? – голос мой тоже осип и выцвел, будто вся его сила только что выпарилась и растаяла в стылом воздухе: на улице сегодня было необычайно морозно.       – Я больше так не могу, Насть. Не могу делать вид, что между нами ничего не происходит. Когда на самом деле единственное, чего я хочу, оказавшись рядом с тобой, это забрать тебя ото всех, прижать к себе как можно крепче и… – Он неловко усмехнулся и покачал головой: – Черт, ты… все внутри меня… воспламеняешь. Будоражишь до дрожи и полной потери контроля над собой. Даже сейчас – говорю все это, а сам думаю только о том, как здорово, наверное, тебя целовать.       Я округлила глаза и бессознательно облизнула губы.       – Я… понимаю, о чем ты, – закивала я, ощущая, как горячо и тесно становится в грудной клетке, будто вся она наполнилась расплавленным металлом. – Я тоже так чувствую, Илья.       Я сделала небольшой шаг к нему. Не специально, по наитию. Просто не было у меня больше сил держать от него дистанцию и делать вид, что мне совсем не хочется забраться к нему под самую кожу и жить там до скончания времен. После всего, что было – всего, что я сделала ради того, чтобы стоять сейчас к Илье так близко, – я нуждалась в нем, в его ласке, в его любви, как в воздухе. Только бы преодолеть еще полшага. Крепко обнять, пусть даже через чертову толщу курток, уткнуться носом, втянуть полной грудью его запах и – наконец-то остановиться.       Сорвать финишную ленту и, доказав, что я лучше всех, больше никуда не бежать.       – Илья… пожалуйста.       На его лице отразилась мучительная борьба над собой, и на секунду мне показалось, что парень сейчас не выдержит и уступит – поддастся тому импульсу, что, кажется, сжигал нас обоих заживо. Но я, черт побери, забыла о его хваленой выдержке тибетского монаха.       – Я бы очень этого хотел, – еще раз повторил он, и его охрипший голос был в равной мере наполнен томительной жаждой и сожалением. – Но я не могу, Насть. Потому что если позволю себе, то… просто утону в тебе с головой. Я себя знаю, и я знаю, где проходит моя черта. Вот прямо тут. – Он кивнул нам под ноги. – Дальше нельзя.       – Но… почему? – воспротивилась я, болезненно поморщившись от той страшной магнетической силы, что тянула меня вперед и расплющивала о невидимый барьер, что Илья выставил между нами. Я, кажется, даже немного присела, чтобы справиться с сильнейшим желанием топнуть ногой и начать капризничать. – Ты мне нравишься, я тебе нравлюсь. Так почему? Зачем мучить нас обоих? Что будет дальше? Просто останемся друзьями и продолжим делать вид, что… – я чуть не сказала «сходим друг по другу с ума», но, слава богу, сдержалась, – нет никаких чувств? Это… это все из-за хоккея, да?       – Помнишь, ты меня спрашивала про любимые книги? – не отвечая мне прямо, уточнил парень. Я раздраженно кивнула, совершенно не понимая, при чем тут вообще это. – Ну так вот, была одна, которую я так и не дочитал пару лет назад – про один маленький северный городок, выживающий только благодаря существующему в нем хоккейному клубу. Не помню, почему тогда забросил, но там была… одна фраза, которая запала мне в душу. – Илья на мгновение сдвинул брови и беззвучно зашевелил губами, будто бы вспоминая – или зачем-то проговаривая нужные слова прежде про себя. – И тогда я понял, что она про меня. Про то, как я хочу жить и как я… чувствую, что жить правильно. А фраза была до жути простая: «Все, что нужно хоккею, это всего лишь ты сам. Весь без остатка». – Он сделал небольшую паузу, словно давая мне возможность проникнуться этими словами, а потом с тихой горечью уточнил: – Понимаешь, Насть? Иначе не получится. Я не хочу и не могу разрываться между тобой и… самым главным в моей жизни. Прости, я… просто не могу.       – Но… как же…       То, что творилось сейчас в моей груди – невозможно было описать словами. Не выразить ни одной, даже самой изобретательной метафорой. Мне потребовалось какое-то время, но по мере того, как слова Ильи и правда достигали моего ума, как все их безжалостные смыслы впитывались и усваивались – все поднятое и взбаламученное еще минуту назад снова опускалось.       Все без толку. Беспощадно расправившись с каждым препятствием, стоявшим у меня на пути, я не смогла справиться с самым важным – с самим Ильей. И его чертовыми амбициями и кодексом чести, которые оказались намного крепче, чем его сердце.       Сука.       – И ты сможешь? – спросила я уже ровнее и спокойнее, когда наконец-то смогла отмести все горящие чувства за ненадобностью и осталась один на один с разочарованием и смертельной усталостью. – Здороваться со мной при встрече и идти дальше по своим делам?       – У меня нет выбора, – отозвался парень. – Если не смогу, перестану себя уважать. А я должен знать, что контролирую свою жизнь – хоть в чем-то. Поэтому… спасибо тебе за все, что ты для меня сделала, но давай, начиная с этого момента, сохранять дистанцию, ладно?       Что бы, интересно, сделала в такой ситуации хорошая девочка? Смиренно опустила голову, покорилась чужой воле, потом ушла плакать в свой темный угол?       А что бы сделала плохая? Когда столько жертв принесено, столько крови пролито, нервов вымотано – взять и отпустить? Если так разобраться, я вообще здесь сейчас стояла и выслушивала отрепетированный бред заблудившегося в себе мальчишки только потому, что шла по головам.       Вывод? Только один: злодейкой быть выгодно. И не стыдно.       Поджав губы в подобии смиренной и понимающей улыбки, я кивнула:       – Как скажешь. Доброй ночи тогда. – И побрела в сторону дома, глубоко и с удовольствием втягивая холодный, необычайно вкусный воздух.       Илья не ответил, но я была почти уверена, что он смотрит мне в спину не отрываясь.       В свете фонаря над моей головой замельтешило. В ту самую ночь выпал первый снег.