Вкус ночного тумана

      Сознание возвращалось к Муичиро медленно, как прилив. Сначала сквозь пелену небытия прорвалось ощущение тела — тяжелого, ватного, пронзенного глухой, ноющей болью. Потом пришло обоняние — резкий, но чистый запах сушеных трав и каких-то мазей. И лишь затем зрение: расплывчатые очертания потолка, солнечный свет, мягко льющийся из окна, и силуэт у его постели.       Он моргнул, и мир постепенно проступил яснее. Рядом на коленях сидела малышка Незуко. Она не двигалась, ее большие розовые глаза были пристально устремлены на него, а в руках она сжимала угол его одеяла, словно стерегла его сон.       Память обрушилась обрывками: ярость боя, отчаяние, луч солнца и темнота. И она — окруженная демонами. Танджиро. Солнце. Он всё же успел ее спасти.       — Незуко. Уходи, пожалуйста, — его голос прозвучал хрипло и тише шепота. Он отвел взгляд в сторону. — Твой брат... если увидит тебя здесь, опять подумает, что я...       Он не успел договорить. Дверь бесшумно отодвинулась, и в комнату вошел Танджиро. На его лице застыла смесь облегчения и тревоги.       — Она может остаться, — мягко сказал Танджиро. — Мне... мне рассказали. Что произошло в деревне. Что ты защищал ее. Я был не прав.       Муичиро почувствовал, как по щекам разливается жар. Он попытался приподняться на локте, но резкая боль в боку заставила его тут же рухнуть обратно на подушки.       — Не двигайся, — Танджиро был уже рядом. Его сильные, но бережные руки мягко, но настойчиво уложили Муичиро обратно. Затем Танджиро достал из стоявшего рядом таза теплую грелку, обтер полотенцем, и осторожно подсунул ее под одеяло к озябшим ногам раненого столпа. Пальцы Танджиро коснулись запястья Муичиро.       — Рука совсем холодная, — пробормотал Танджиро, и его ладони, теплые и шершавые, сомкнулись вокруг его кисти, чтобы согреть.       В это время Незуко, словно пытаясь окутать Муичиро ещё большей заботой, старательно поправляла сбившееся одеяло, подтыкая края.       Муичиро замер. Он смотрел на Танджиро — на его склоненное над ним лицо, на лучистые глаза, полные искреннего участия, на те самые руки, что все еще согревали его кожу. И этот взгляд, и это прикосновение обожгли его сильнее любой раны. В груди что-то сжалось, пойманное в ловушку между надеждой и отчаянием.       И тогда он не выдержал. Он резко дернул руку и отвернулся к противоположной стене, сжимая кулаки под одеялом так, что побелели костяшки пальцев.       — Уходите, пожалуйста, - выдавил он, пытаясь не выдать настоящих эмоций, рвущихся наружу. Если бы он разрыдался от всех этих противоречий, он бы умер со стыда, а не от лап демона, как было предначертано любому столпу.       Танджиро замер в недоумении. Боль и растерянность промелькнули в его глазах.       — Но...       — Просто уходите. Мне надо побыть одному.       Миг тишины. Потом Танджиро тихо вздохнул.       — Хорошо. Отдыхай.       Шаги, шелест одежды, и дверь с тихим стуком закрылась. Комната снова погрузилась в тишину, нарушаемую лишь биением его собственного сердца.       И только тогда, оставшись в полном одиночестве, Муичиро позволил себе ощутить всю глубину физической боли. Раны горели, тело ныло. Но эта боль была благом. Она была ясной, простой, понятной. Она заглушала другое — ту адскую, сжимающую грудь агонию, что поднималась из самой глубины его существа.       Ему нравился Танджиро. До одури. До боли. До того, что одно мимолетное прикосновение его руки отзывалось в душе сокрушительным эхом, оглушающим и прекрасным одновременно. И он понимал, что не имеет права хотеть чего-то большего, чем уже имел сейчас. Не имеет права хотеть присвоить Танджиро, который так нужен был всем им. Который должен был встретить свою настоящую любовь, с которой у него будет большая семья и много-много счастья. И Муичиро не должен сметь впредь тянуть к нему свои руки и мысли, не должен прикасаться снова так, чтобы у него возникала хоть малейшая тень надежды стать ближе.       Он сжал веки, пытаясь выдавить предательскую влагу, и вжался головой в подушку, благословляя каждое колющее ощущение в ранах — ведь они были единственным, что хоть как-то отвлекало от невыносимой, физической боли в груди, которую причиняло ему его собственное, безнадежное сердце.

***

      Ночь была безжалостно холодной. В доме Бабочки было просторно, и прохлада расползалась по коридорам, просачивались в комнаты и сквозь тонкое одеяло, заставляя Муичиро содрогаться в полудреме. Раны ныли глухим, настойчивым гулом, сливаясь с ознобом. В конце концов, он сдался. С трудом поднявшись, он накинул на плечи хаори и, тяжело опираясь ладонью о шершавую стену коридора, поплелся в сторону кухни.       Каждый шаг отзывался болью в боку, темнота плыла перед глазами. Он слышал собственное прерывистое дыхание, громкое, как никогда. На кухне, в слабом свете керосиновой лампы, он дрожащими руками наполнил грелку горячей водой из стоявшего на очаге котла.       Обратный путь казался бесконечным. Ноги подкашивались, в глазах темнело. На полпути к своей комнате он почувствовал, как мир резко уходит из-под ног, и приготовился к неизбежному, болезненному падению.       Но вместо холодного пола его встретили крепкие, надежные руки.       — Прости.       Этот шепот прозвучал прямо над его ухом. Прежде чем Муичиро успел осознать происходящее, Танджиро, не говоря ни слова, бережно подхватил его на руки. Первым порывом была яростная, инстинктивная попытка вырваться — гордость столпа восстала против такой беспомощности. Но силы покинули его в тот же миг. Голова кружилась, тело горело, и единственной реальной, твердой точкой во всем этом хаосе были эти руки.       И он обмяк. Позволил голове упасть на твердое, теплое плечо Танджиро. Он чувствовал каждый его шаг, мерный и уверенный, слышал ровный стук его сердца так близко. Вдыхая знакомый, успокаивающий запах уверенности, солнечного света и чего-то неуловимо родного, Муичиро подумал, что это, возможно, единственный раз в жизни, когда Танджиро будет нести его так. И этот миг, украденный у боли и одиночества, был так прекрасен, что за него не было ни капли стыда.       Танджиро молча внес его в комнату, бережно уложил на размятый футон, вложил ту самую грелку и укутал одеялом, подоткнув края с той же тщательностью, с какой это делала Незуко.       Муичиро лежал с открытыми глазами, пытаясь запомнить каждое движение сосредоточенных глаз Танджиро, каждое мимолетное выражение, пока тот заботился о нем так, как мог, если бы у них был хотя бы шанс.       Танджиро закончил свой молчаливый ритуал и присел на колени рядом, опуская голову и отчего-то сжимая пальцы на коленях. Муичиро еще чувствовал на себе тепло его рук.       — За что? — тихо спросил он. — За что ты извинялся?       Танджиро сидел на коленях рядом, его лицо в сумраке было серьезным.       — Я не знаю, что случилось между нами, — так же тихо ответил он, перехватывая руку Миучиро. — Я вижу, что ты избегаешь меня. Я зря думал, что ты желаешь Незуко зла. Прости меня за это. И мне... мне жаль, если я сделал ещё что-то не так. Но я все равно хочу с тобой дружить. Хочу проводить время вместе.       Он говорил просто и прямо, как всегда. И в этих простых словах была такая бездна искренности, что Муичиро пришлось на миг прикрыть глаза, чтобы скрыть навернувшуюся влагу.       Он не мог ответить. Не мог ни объяснить, ни солгать. Он мог только молчать, сжимая в пальцами край одеяла, чувствуя, как грелка у живота отдает тепло, ничтожное по сравнению с тем огнем, что жег его изнутри от близости того, кого он так отчаянно и так безнадежно любил.       Слова Танджиро повисли в тишине комнаты. Такая же теплая и невыносимая ловушка, как и его забота. Муичиро лежал с закрытыми глазами, собирая остатки воли в кулак, чувствуя, как каждый слог отзывается болью в истерзанном сердце.       — Нет, — его голос прозвучал хрипло и глухо. — Это мне следует извиняться. Танджиро встревоженно поднял голову, и на его лице застыло недоумение и та самая, знакомая до боли готовность взять вину на себя, даже не понимая, в чем она заключается.       Муичиро едва не рассмеялся сквозь подступающие слезы — горький, безнадежный смех.       — Я не хочу с тобой дружить, Танджиро, — выдавил он, чувствуя, как в горле встает огромный, колючий ком. Слова шли наперекор каждой клетке его существа, но это была единственная правда, которую он мог ему сказать.       — Почему? — в голосе Танджиро не было осуждения, лишь искреннее, неподдельное недоумение.       — Мне бы хотелось быть рядом с тобой как можно чаще и больше. Но... это невозможно. И от этого очень больно.        — Я тоже хочу проводить с тобой время. Мы ведь можем его найти! Так почему?..       — Потому что ты мне нравишься! — перебил его Муичиро, и это прозвучало как крик, хотя он говорил почти шепотом. Он резко выдернул свою руку, которую все это время согревали ладони Танджиро, и отвернулся к противоположной стене, подтянув одеяло к самому подбородку. — Не как друг. И я... я не хотел перекладывать ответственность за это на тебя. Ты слишком добрый для этого. Ты начнешь винить себя, пытаться что-то исправить, а исправлять тут нечего. Это мои чувства. Ты не виноват. И ты не должен из-за них страдать. Если хочешь меня ненавидеть и осуждать за это, пожалуйста. Мне будет от этого только легче. Знаю, что не будешь. Будешь пытаться помочь. Как всегда. И как всем.       Он сделал паузу, пытаясь унять дрожь в голосе.       — Все будет как раньше. Просто... дай мне немного времени. Успокоиться. Принять это все. Я клянусь, что мои чувства, — Муичиро чуть не задохнулся на этом слове, — не причинят тебе неудобств. Больше точно нет. Прости.       Он обнял ногами мягкое одеяло, прижал к груди постепенно остывающую грелку, словно ища хоть какой-то опоры в этом рухнувшем мире.       — Иди, пожалуйста. И не переживай. Мои чувства не доставят тебе больше хлопот.       Он зажмурился, ожидая услышать шаги, отступающие в коридор. Но вместо этого услышал тихий шорох. Ткань одеяла и футона слегка натянулась от движений. А потом сильные, теплые руки обняли его через толстую ткань, притянули к сильной, надежной груди. Танджиро не говорил ни слова. Он просто опустился рядом и держал его — крепко, но бережно, не сковывая, а заключая в невидимую, но прочную защитную оболочку. И в этом молчаливом объятии не было ни жалости, ни осуждения. Была лишь тихая, непоколебимая сила, которая, кажется, наконец-то услышала ту боль, что он так тщательно пытался скрыть. И от этого рыдания, рвущиеся из груди Муичиро через сжимающееся горло и зажмуренные глаза, показались ему ещё более неуместными и невыносимыми.       Муичиро застыл, превратившись в острое, хрупкое стеклышко, способное разлететься на мелкие осколки от малейшего движения. Любой вздох, любая дрожь могли разбить этот невозможный, украденный у реальности миг. Он не понимал, почему Танджиро так поступил, что значило это молчаливое объятие, но его тело, измученное борьбой и тоской, действовало само. Он прижался спиной к его груди еще сильнее, прижимая его сцепленные на своей груди руки, словно боялся, что они вот-вот разомкнутся. Танджиро просто нашел самый верный способ поддержать его, самый правильный. Но для Муичиро это было то мгновение, о котором он не должен был мечтать.       — Не корми меня ложными надеждами, — выдохнул он в подушку, и голос его был беззащитным и надтреснутым. — Я все понимаю. Но прямо сейчас... я ничего не могу с этим поделать.       Тишина за его спиной была живой и плотной. Потом он почувствовал, как Танджиро тихо вздохнул, и его дыхание шевельнуло пряди его волос.       — Почему ты решил, что я не могу чувствовать то же самое? — прозвучал тихий вопрос. Голос Танджиро был непривычно серьезным. — Если я не показывал этого, то не потому, что ничего не чувствовал. А потому что мне было страшно. Самому. Боялся испортить все. Боялся разрушить дружбу с тобой. А мне очень нравится быть рядом с тобой. Проводить время. Тренироваться. Пускать самолетики из цветной бумаги. И мне бы хотелось болтать с тобой по вечерам. И обнимать тебя, когда грустно.       Слова обрушились на Муичиро лавиной, сметая все барьеры и защиты. Он медленно, будто во сне, перевернулся к нему лицом. В полумраке комнаты черты Танджиро были расплывчаты, но его глаза светились тем особенным, ясным светом, который не мог лгать.       Муичиро боялся понять не правильно, боялся, что слышит то, что хочет, не мог поверить в эти слова и во вложенный в них смысл.       — Правда? — прошептал Муичиро, и в его голосе звучало неподдельное, детское неверие. — Ты... ты не просто говоришь это, чтобы я не расстраивался?       В ответ Танджиро чуть двинулся ближе. Его действия были плавными и неспешными. Он наклонился, и его губы, теплые и мягкие, легонько, почти невесомо прикоснулись к его губам. Это был не поцелуй, а скорее вопрос, тихое признание, едва слышный шепот.       Муичиро вздрогнул, отпрянув на дюйм.       — Ты... что ты делаешь? — вырвалось у него испуганно, хотя сердце бешено колотилось в груди.       — Отвечаю на твой вопрос, — просто сказал Танджиро, и в его голосе снова зазвучала знакомая, солнечная улыбка.       Смущение, жаркое и стремительное, залило Муичиро с головы до ног. Он, сбивчиво бормоча что-то невнятное, выпутался из своего одеяла и, словно укрывая самое дорогое сокровище, набросил его край на плечо Танджиро.       — В доме холодно, — пробормотал он в оправдание, пряча взгляд в подушке.       Танджиро тихо рассмеялся, счастливо и легко.       — Вдвоем правда будет теплее.       И они снова обнялись, уже под одним одеялом, уже не скрываясь и не отстраняясь. Муичиро прижался лбом к его плечу, вдыхая его запах, чувствуя под щекой ровный, спокойный стук его сердца. Боль, страх и одиночество медленно отступали, растворяясь в этом простом, безмолвном единении. И когда сон смежил его веки, впервые за долгое время на его губах играла легкая, почти неуловимая улыбка.