reversum

      Выйдя из пригородного барака, где слова «революция» и «переворот» звучали теперь только шепотом, оседая пеплом на языке, Джером буквально ощутил, как тишина повисла над пустыми кварталами.              Прохладный октябрьский ветер гнал по пустой улице пыль и обрывки революционных плакатов, которые их вынудили сдирать и сжигать самостоятельно люди императора — приехали хмурые и раздраженные, наблюдали, как жители Запретных земель приводят в «порядок» свой полуразрушенный дом. У них в руках было оружие, и хоть на глазах Джерома ни в кого не выстрелили, ощущалось это отвратительно и страшно. Даже в былые времена люди мистера Эна предпочитали прятать стволы под пиджаками или за пояс джинсов, а не светить им в открытую.              Октавия после подавления очередного восстания полукровок и низших, а после — государственного переворота, погрузилась в стылое оцепенение.              За захлопнувшейся дверью барака остались Адам и Кэмерон. Адам страшно болел — отравился сперва газом, который пустили в одно из мест встреч повстанцев, а после слег с тяжелейшей пневмонией, прячась от властей. Прятаться оказалось не обязательно: Киллиан навестил его как-то по словам самого Адама, и тот с удовольствием вскрыл бы ему глотку, если бы не был прикован к постели лихорадкой.       Им простили участие в восстании, простили «по старой памяти», как выразился новоявленный император, но прощение действовало ровно до тех пор, пока действовало обещание Адама держать остатки своих людей в узде. Ах, если бы Киллиан только знал, что людей-то и не осталось почти, стал бы он, гонимый мнительной тревогой приходить к полукровке с этим разговором или предпочел бы забыть его, велев объявить в розыск и пристрелить при поимке, как бешеную псину?       Джерому было неловко, но он пришел к ним трижды: в первый раз по просьбе — по приказу — Киллиана, чтобы проконтролировать, жив ли Шерр еще и не задумывает ли что-то против власти; во второй — сам, хоть и в спину после первого визита ему летела отборная адамова брань и жесткий вердикт: «Да ты хуже, чем эта мразь Лоу!»       Кэмерон при том визите Джерома в отчаянии вцепился ему в руку, умоляя без слов помочь — все еще слишком гордый, но сломленный страхом потерять такого важного ему человека после того, как без вести в огне революции сгинули его мать и брат — и Джером, конечно, помог, чем смог. Купил на остатки денег для Адама лекарства в аптеке чистокровок, где его обслужили только лишь потому что его лицо примелькалось всем, как лицо союзника — «жалкого предателя», как окрестил его Адам между приступами кровавого кашля — молодого императора Берко.              Адам был не жилец, но Джерому было совестно, и он бросил эту соломинку утопающему, чтобы после спешно скрыться и не видеть, как на него смотрят с презрением. Утром у него был автобус, который должен был отвезти его в Тритикум, чтобы после Джером мог перейти через границу с Испанией, и напоследок ему хотелось сделать хоть что-то, чтобы не чувствовать себя предавшим Запретные земли окончательно.              Джером присел на ступеньки барака и затянулся.              Тишина вокруг казалась самой усталостью в физическом обличье — тяжелой и давящей. Джером впервые за долгое время понял, что достиг точки, после которой ему уже действительно все равно, что будет дальше с ним, с Октавией, с полукровками и низшими. В попытках сделать все правильно, он сломал все, что только мог, оступился на каждом своем шаге.              Со стороны дороги доносился далекий лай собак и гул моторов — солдаты новой военной полиции Киллиана патрулировали квартал, проверяли паспорта, выборочно задерживая подозрительных людей, чтобы показать Запретным землям: даже той воли, что раньше была у них, больше не будет.              После переворота Киллиан вернул власть роду Берко, сам стал правителем, однако проблема сегрегации так и осталась нерешенной: чистокровные аристократы по-прежнему сидели в верхушках, а полукровки и низшие лишились и тех остатков прав, которыми владели. Для Джерома это означало только одно — он ошибся в выборе стороны.              Ему предложили «золотую клетку» — в обмен на помощь и лояльность Киллиан разрешил ему оставаться в живых, даже, словно издеваясь, велел поставить Джерому в документы печать, позволяющую ему беспрепятственно перемещаться через границу Центра в Запретные земли и обратно, но такая «свобода» подразумевала только права в рамках дозволенного: он мог ходить свободно по клетке, но всегда в тех пределах, какие допускал ее владелец.              Джером давно понял, что поступил как наивный идиот, согласившись на эту игру. С каждой публикацией в сети о новых репрессиях и показательных расправах над несогласными его понимание росло. Теперь он горько смеялся сам про себя: свобода по-киллиановски — будешь хорошим мальчиком, можно будет чувствовать себя самостоятельным, но лишь до первой провинности.              Но до сих пор ему было неясно, какую провинность он совершил, что Киллиан нарушил их сделку.              У них был уговор — Джером занимает сторону Киллиана, выдает ему планы Скэриэла и чем может помогает в перевороте, а взамен — Скэриэл остается невредим. Джером понимал, что это жестоко, что Скэриэла — свободолюбивого и взрывного — держать в золотой клетке хуже, чем убить, но все же, услышав по возвращении в Ромус из поездки, куда Киллиан его отослал на пару недель, слова: «Мистер Батлер, вам требуется опознать тело», Джером оказался не готов к такому исходу. Он сразу понял, кого ему покажут, хотя разум отказывался верить в то, что Киллиан — чертова чистокровная мразь, кормившая Джерома обещаниями — все же нарушил их сделку.              Джерома провели по узкому коридору без окон — лампы под потолком скрипели противно, стены отдавали холодом. На повороте молча стоял охранник, рядом — неприметный человек в сером. Дверь в конце коридора была низкой и тяжелой. Никто ничего не объяснял, и не требовалось: Джером понимал, куда его ведут.              Комната оказалась едва больше кладовки. В нос ударил запах спирта, сырости и железа. Вдоль стены тянулся алюминиевый стол, на нем — тонкая резиновая простынь. Под другой, хлопковой, лежало тело.              Серый произнес: «Подтвердите личность погибшего». Никаких «соболезную», никаких «держитесь». И правильно: соболезновать тут было не о ком и не о чем — это была демонстрация власти и наплевательского отношения императора Берко к своим же клятвам.              Простыню сдернули резко. Ткань шуршала, пока спадала, словно упаковочная бумага, обнажая «дар» Джерому от Киллиана. Джером глянул туда, куда не хотел смотреть. Это был он, несомненно. Скэриэл Лоу.              Он лежал как-то криво, лицо его было слегка повернуто вправо, к смотрящим. В смерти он стал другим — словно уменьшился, выглядел трогательно-беззащитным и таким юным… Джером сглотнул, понимая, что Скэриэл едва дожил до своего двадцатилетия и больше никогда не станет старше.              Джерому захотелось укрыть его снова, вернуть ткань, как одеяло ребенку, потому что в голову пришла тупая мысль о том, что в этой страшной комнате так холодно, что Скэриэл, должно быть, замерз лежать здесь без одежды.              Джером прошелся взглядом по его телу и понял — перед смертью его ломали. Не допрашивали, не обрабатывали, а именно что ломали. Синяки на ребрах были густо-синими, разошедшиеся желтизной на краях; на плечах и ключице — четкие полосы, будто ремень или плеть врезались до крови; запястья натерты, как после грубой веревки; кончики пальцев содраны — тонкая кожа сошла, ногти местами треснули и отслоились, под ними застыла кровавая корка.              Он выглядел не просто убитым, он выглядел замученным, и Джером не готов был узнать, что за травмы еще ему были нанесены, наличие которых он не мог определить беглым взглядом.              Лицо Скэриэла было нетронутым, и от этого было еще хуже. Оно выглядело похожим на лик святого с репродукции на обложке той энциклопедии по искусству, которую когда-то Эдвард вручил Скэриэлу на Рождество со словами: «У нас в книжном было только это и динозавры. Вряд ли ты с чистокровными будешь о динозаврах болтать».              Тогда они смеялись — ну какие к черту иконы и возвышенные беседы, когда у них на кухне к Рождеству только дешевый чай и еда из азиатского ресторанчика, ведь все деньги ушли на Дом Спасения и Поддержки. Теперь же Джером вспомнил тот лик, и Скэриэл действительно выглядел на него очень похожим, трагический мученик за свободу полукровок и низших.       Джерому захотелось тряхнуть Скэриэла слегка за плечо, как когда он будил его по утрам, или сесть прямо здесь на пол, прижаться губами к его остывшим пальцам и не отпускать его руки. Скэриэл Лоу был для Октавии чем-то большим, чем просто одним из ее печальных сыновей, он был ее надеждой, и глупо было доверять его жизнь тому, кто однажды сказал: «Предай его, пока он не предал тебя.»              — Подтвердите личность, — повторил серый, отвлекая Джерома от болезненной скорби.              У Джерома дрогнул подбородок. Он попытался собраться.              — Это… он, — выдавил Джером, голос его сорвался и стал чужим. — Скэриэл Лоу.              Серый кивнул. Бумага зашуршала. «Зафиксировано», — произнес кто-то за спиной Джерома.              Джером повернулся к двери слишком быстро, почти споткнувшись. Ручка обожгла ладонь холодом. Он вышел, дверь еще не успела закрыться, а его уже вывернуло. Желчь ударила в горло. Он оперся плечом о стену, втянул носом холодный воздух, пытаясь перекрыть запахом сладковатый привкус рвоты во рту.              — Пусть распишется, — кто-то сказал за спиной.              Ручка царапнула бумагу. Подпись вышла неровной, Джером едва помнил, как поставил ее. Он только заметил, что серый не смотрит ему в глаза.              В коридоре Джерома задержали на секунду.              — В соответствии с приказом Его Величества, — сказал серый, — Тело будет кремировано. Скажите, если желаете получить урну.              «Приказом Его Величества».              Для них это была строка в распоряжении, для Джерома — последняя грань, за которой в муках умирала его человечность. Джером кивнул, не поднимая головы. Он уже знал, что все это — не опознание, ведь кто мог опознать Скэриэла лучше, чем тот, кто провел с ним так близко несколько лет, а после велел расправиться с ним, несмотря на обещание? Это был урок, демонстрация для него и для всех: «Смотрите, как умирает голос свободы.»

𓅪

             На следующее утро его разбудил стук в дверь комнаты которую он снял после переворота. Джером не сразу поднялся: ночь он не спал, лежал, уставившись в потолок, вспоминая весь свой путь, и курил, пока пальцы не начали дрожать настолько, что пепел падал прямо на грудь. Ему хотелось разрыдаться, но слезы не шли, словно бы заплакать значило признать, что Скэриэла и правда больше нет. К утру сигареты закончились, остались только усталость и легкое головокружение от голода.              — Откройте, — сказал голос за дверью.              Он открыл. На пороге стоял тот же серый чиновник, только теперь — с небольшим чемоданчиком и папкой в руке.              — Мистер Батлер? — уточнил он, словно не он вчера наблюдал за процессом опознания. А может, это и правда был не он, эти бледные лица чистокровок попробуй различи.              Джером кивнул.              Серый шагнул внутрь, поставил чемоданчик на стол, открыл, и оттуда, завернутая в плотную ткань, показалась урна. Джерома снова затошнило.              — Передача праха завершена, — сказал серый. — Подтвердите получение.              Джером машинально расписался. Серый закрыл чемодан, протянул ему белый конверт, запечатанный сургучом с гербом Берко.              — И это, — добавил он, тоном, в котором слышалась тень неловкости. — Указ Его Величества.              Когда дверь за ним закрылась, Джером опустился на край кровати и сломал печать ногтем. Внутри лежали два листа: официальный документ на гербовой бумаге и маленькая, неровно сложенная записка, будто тот, кто писал ее, торопился.              На документе красовалась императорская печать и строки аккуратного машинописного текста:       

      «Императорский указ № 2047/Берко

      

      Подданному Октавийской Империи Джерому Батлеру разрешается пересечь границу государства в любом направлении, без предъявления иных разрешений или проверки личности.

      Настоящий документ действует в течение трех суток со дня выдачи.

      Подписано лично Его Величеством Киллианом Парисом Берко.»

                    Сколько же указов он успел настрочить? Была ли казнь Скэриэла тоже регламентирована им, а может, он велел убить его тайно? Или тот просто не выдержал какой-то невыносимой боли и скончался, не дождавшись Джерома, который… А собственно, что он бы сделал против императора? Джером вздохнул, потом развернул второй листок. Почерк был узнаваемый.              

      «У тебя три дня.

      Если хочешь уйти — уходи.

      Если хочешь остаться — сожги все бумаги и приходи во дворец.

      Он просил передать, что простил тебя.

      — К.»

             Всего четыре строчки. Ни «сочувствую», ни «мне жаль». Только три дня, чтобы решить, жить ли дальше в золотой клетке или уйти, куда глаза глядят, и, возможно, сладкая ложь — поверить в то, что Скэриэл простил бы его за предательство, Джером не мог.              Он провел пальцем по строкам, будто хотел нащупать между ними хоть намек на сожаление, и усмехнулся безрадостно.              — Три дня, — повторил он вслух. — Щедро, черт побери.              Урна стояла на столе, из окна на нее легла тонкая полоса утреннего света. Джером долго смотрел на нее, пока не понял, что сжимает бумаги до боли в ладони. Хотелось разорвать их или бросить в пепельницу и смотреть, как они горят, но он не сделал ни того, ни другого, просто сложил их и сунул в карман.              Он подошел к окну: редкие прохожие, вооруженные полицейские на перекрестках, флаги Берко на каждом углу. Все это уже не казалось реальным миром — лишь декорацией, в которой его оставили доигрывать роль свидетеля.              Джером задернул штору, тихо пробормотал себе под нос:              — Ну что, Скэр… У нас три дня.              И впервые за долгое время почувствовал, что голос звучит не просто устало — в нем появилась пустота, похожая на покой.

𓅪

             Граница встретила его туманом и равнодушием.              В утреннем воздухе пахло бензином и мокрым после дождя асфальтом. Шлагбаум стоял поднятым, но никто не проезжал: очередь растянулась на несколько машин, редкие фигуры чистокровных, вышедшие из своих машин, мерзли, кутаясь в пальто и шарфы. Джером стоял последним в очереди — с потертым чемоданом, где лежала урна, и императорским документом, который уже начинал терять силу, в кармане. Ему предстояла дальнейшая дорога пешком, если его пропустят — машина, на которой его подвезли к границе, спешно удалилась в направлении Тритикума. За возможность быстро добраться к границе Джером отдал последние деньги, но деньги теперь не имели значения.              Пограничник, молодой чистокровный с равнодушными глазами, долго вглядывался в строку «действует в течение трех суток». Потом мельком взглянул на лицо Джерома, на его паспорт, и что-то в его глазах дрогнуло — то ли узнал его лицо, то ли просто устал.              — Проезд разрешен, — произнес он, возвращая документ.              — Так просто? — невольно вырвалось у Джерома, и пограничник усмехнулся.              Джером шагнул за шлагбаум.              Табличка с надписью «España», обклеенная яркими стикерами по бокам, показалась впереди, и Джером невольно расправил плечи. Здесь, в Испании, он не был низшим, он знал это, хоть и пока не чувствовал. Он был Джеромом Батлером.              С этой стороны все было проще: никому не было дела до его паспорта, до его лица, омраченного усталостью, и до его чемодана. В Испании никто не спрашивал, какой он крови, и не смотрел на него презрительно, мимо чего бы он ни шел: города или деревни, подбирали ли его по пути усатые дальнобойщики или болтливые парочки, которые искали на трассе свободы и приключений.              Как-то его, идущего вдоль дороги, настигла машина чистокровок, и Джером вздрогнул, увидев октавианские номера. Захотелось скрыться, но прятаться было уже некуда.              — Мистер Батлер? — окликнул его робкий женский голос. Молоденькая чистокровка сидела на переднем сидении рядом с пожилым мужчиной, то ли любовником, то ли родственником.              Джером хотел притвориться немым, но его позвали по фамилии, а глаза чистокровки были такими же, как у него — усталыми и слегка заплаканными.              — Мистер Батлер! — позвала его девушка громче, более настойчиво. Машина сбросила скорость и теперь ехала рядом с ним. — Да остановитесь же! Пожалуйста…              Джером замер, повернулся к машине лицом. Та затормозила.              — Чего вам надо? — грубо спросил он, не желая обмениваться любезностями. Неужели Киллиан был настолько не в себе, что решил вернуть его, только успев отпустив. Или убить? У Джерома внутри, несмотря на пустоту, сжалось что-то.              Чистокровка улыбнулась ему уголками губ и качнула головой в сторону заднего сиденья.              — Мы можем вас подвезти. Вы ведь идете к городу, правда? Мы с отцом туда едем тоже, и… — она заговорила торопливо, сбиваясь, — Мы видели вас мельком в новостях, император объявил вас перебежчиком вчера вечером, но отец… Да, отец был редактором местной газеты в Тритикуме, и он писал о вас ранее… О вашем участии в революции! Он говорит, что все намного сложнее, правда, папа?              Она стукнула кулачком в замшевой перчатке по кромке опущенного стекла.              — Так здорово, что вы помогали избавиться от Совета Старейшин! И так жаль, что ваш друг… мистер Лоу, я имею в виду, предал ваше дело! — горячо завершила она свою речь.              Ее отец поморщился и тронул плечо дочери рукой, бросил на Джерома извиняющийся взгляд.              — Прошу нас простить, мистер Батлер, — неожиданно мягко сказал он. — Софи очень импульсивна и романтизирует революцию, а еще мы не слишком знакомы с произошедшим, поэтому судим по доступным публичным источникам.              Джером хотел выпалить что-то резкое, но после остановил себя и вдохнул глубоко.              — Я не хочу слышать ни единого слова, порочащего Скэриэла Лоу, — предупредительно сказал он. — Ни единого.              Софи скуксилась, но тут же расцвела.              — Так это неправда? Конечно, это не могло быть правдой… Скэриэл Лоу был таким, — лицо ее запылало едва ли не в горячке, и Джером ощутил неловкость, — Таким самоотверженным! Так и знала, что этому Берко нельзя верить…              Она снова стукнула по дверце кулачком. Ее отец едва заметно закатил глаза, видимо, привыкший к перепадам убеждений дочери.              Джером, секунду подумав, открыл дверцу — должна же быть от этих чистокровок какая-то польза — осторожно разместил на сидении чемодан, нисколько не стесняясь того, что испачкал пылью светлую обивку, и плюхнулся рядом.              В дороге от болтливой Софи он узнал, что они с отцом спешно покинули Октавию после того, как отцу по секрету рассказал владелец газеты, что его ждут проверки и обыски за спорные заметки о ходе революции и излишнюю симпатию к освещению дел террористической организации «Союз проклятых»; что в Испании у ее отца есть друзья, которые дадут им на первое время жилье; что она должна была поступить на следующий год в Академию Святых и Великих, но очень рада, что не попадет в это место «полное снобов, помешанных на чистоте крови».              — Академия Жалких Грешников, — с тоскливой усмешкой сказал Джером.              Софи залилась смехом:              — Остроумное название!              — Ее так называл Скэриэл, — тихо продолжил Джером. — Это он придумал. И революцию, и свободу — это он все придумал и воплотил. Это он боролся за нас — и за вас — за всех. Напишите про него что-нибудь…              Он поймал взгляд отца Софи, который так и не представился, в зеркальце.              — Напишите, что он ошибался, как и все люди. Но хотел сделать Октавию счастливой равноправной страной, где место было бы всем. Что он был непростым, но хорошим человеком.              Голос его дрогнул. Чистокровный коротко кивнул ему, а Софи вдруг притихла и тихо всхлипнула, тронутая то ли джеромовыми словами, то ли своими фантазиями о благородном революционере.              С чистокровками Джером распрощался, когда они под вечер въехали в небольшой городок, и Джером решил, что пора ему найти дорогу к морю.              Он помнил, как Скэриэл когда-то читал, сидя на подоконнике комнаты Джерома, при свете настольной лампы, шурша страницами сборника стихов, найденного на барахолке.              «Et la mer et l'amour ont l'amer pour partage,       Et la mer est amère, et l'amour est amer,       L'on s'abîme en l'amour aussi bien qu'en la mer,       Car la mer et l'amour ne sont point sans orage.»              Тогда Джером отмахнулся, сказал: «Ерунда какая…», а Скэриэл, улыбнувшись, добавил:              — Если бы я только мог утонуть не в своих мыслях, а в прекрасном море… Только это, наверное, и есть свобода. Джером, ты хотел бы увидеть море?              Джером ответил что-то о том, что Скэриэл придурок, и никакого моря им не надо, он плавать-то умеет вообще? А теперь воспоминание об этих словах Скэриэла засели у него на подкорке.              Автобусы ходили редко. Он ехал теми, что шли к побережью. На промежуточных остановках его угощали хлебом, кофе, кто-то дал одеяло. Люди здесь были теплые, открытые — спрашивали, не простудился ли он, не нужна ли помощь. Он благодарил, кивал, но не чувствовал тепла. Сердце его застыло.              Иногда ему казалось, что мягкость этих людей только усиливает пустоту и холод внутри. Что чужая доброта больнее равнодушия, потому что она напоминает, что мир все еще жив — просто теперь он не для него.              Он добрался до уединенного пляжа к вечеру второго дня.              Холодный ветер гнал по небу темные тучи, а само небо казалось низким, будто собиралось рухнуть в воду. Джером шел вдоль берега медленно, тяжело, ноги его вязли по влажном песке, а прилив намочил ботинки. Море было не таким, как в книгах Скэриэла или в сериалах и документалках — не синее, не сияющее, а мутное и темное.              Джером сел на песок, опустил чемодан рядом и достал урну.              Урна выглядела невыносимо маленькой. Он положил ладонь на крышку.              — Вот, — выдохнул он. — Мы у моря, Скэриэл. Как ты и мечтал.              Джером закрыл глаза, и ему послышался голос — резкий, с насмешкой: «Обещал, значит? После того, как сдал меня, чтобы спасти собственную шкуру?»              Он шумно втянул соленый морской воздух в легкие.              — Да. После этого.              «Не поздно ли теперь, Джером?»              — Поздно, — тихо ответил Джером. — Но лучше поздно, чем никогда.              Он замолчал. В шуме моря было все: ярость, прощение, тоска. Он представил, что Скэриэл сидит рядом — плечом к плечу, как в прежние дни, в дурацкой футболке, с закатанными до колен штанами и босой, несмотря на осенний холод. Представил его лицо и дерзкую улыбку, которой тот всегда прикрывал ранимость.              «Ты что, думаешь, море тебе отпустит грехи? Думаешь, если утопишь нас вместе — искупишь вину?»              — Я ничего уже не думаю, — ответил Джером в пустоту. — Просто хочу, чтобы тебе было не больно.              «Мне? Мне не больно уже несколько дней. Меня больше нет, Джером, а ты болтаешь сам с собой, тупица.»              Джером усмехнулся, сжал урну крепче.              — Я скучаю.              А после опустил урну рядом на собой на песок и упал на спину, раскинув руки и ноги в позе морской звезды. Если бы Скэриэл был сейчас рядом, он бы не упустил шанса начать его щекотать с грозным видом, доводя до смеха и превращая их возню в шуточную борьбу.              Но его коснулась лишь пена воды, лизнула ноги, намочила штаны почти до колена. Джером не обратил на это особого внимания, разглядывая звезды на темном-темном небе. Звезд в Октавии тоже никогда не было видно.              Он медленно повернул голову в сторону урны, коснулся влажной ладонью ее гладких стенок и едва заметно улыбнулся.              Он смог показать Скэриэлу море. Хотя бы так, но смог прийти вместе с ним на пляж и провести здесь целую ночь, как воодушевленно себе представлял такую прогулку по берегу Скэриэл, рассказывая Джерому свои фантазии о будущем.              Джером не гулял, он просто лежал, пытаясь представить, что было бы сейчас с ними обоими, если бы когда-то давно он не поддался страху и негативным эмоциям, если бы он не оставил Скэриэла в момент, когда был ему нужен сильнее всего.       С горечью ему пришли воспоминания — наивные и глупые — о планах, на которые он рассчитывал. Почему-то ему казалось, что получив трон, Киллиан непременно изменит внутриполитический курс, а Скэриэл, лишенный материи и свободы, не будет казаться ему опасным.       Джером предполагал, что император их отпустит. Зачем ему они двое? Зачем ему ранить Скэриэла, которого он, несмотря на их противостояние, продолжал звать по имени до самого конца и запретил Джерому еще в самом начале их сделки причинять Скэриэлу вред? Что же случилось между ними? Или все это было манипуляцией чистокровки, а Джером, как последний тупица, повелся?       Он хотел попросить для них свободы. Увезти Скэриэла подальше, куда-то в Тритикум, хоть тот бы и упирался страшно, и жить с ним где-то в горах, а может и вовсе вдали от городов, где-то у берегов Бискайского залива, переждать первое время, пока волнения улягутся, а после вернуться в Ромус, когда там станет поспокойнее. Джером был уверен, что смог бы найти слова, чтобы объясниться со Скэриэлом, пусть бы даже тот избил его или попытался придушить, Джерому было все равно. Он был готов к тысячам разговоров. К тысячам объяснений. Но чертов Берко внес свои коррективы в его планы.              Джером пролежал так всю ночь, а когда заметил первые лучи солнца, восходящие из-за горизонта, присел на влажный песок.              Рассвет был действительно волшебным. Скэриэл любил философствовать на эту тему, несмотря на то, что никогда у моря-то и не был. Он всегда говорил, что даже после самой темной ночи, после ужасной бури, наступает штиль и рассвет.              Но даже тогда он лгал, потому что для Джерома рассвет не наступит больше никогда.              Джером вытащил из кармана императорский указ, зажег спичку из коробка, выменянного на десять данаров у щербатого мальчишки на заправке. Бумага вспыхнула сразу, язычок пламени задел пальцы. Джером не дрогнул. Пепел сдуло в сторону моря.              — Вот тебе, Скэр, твоя свобода, — сказал он негромко. — И мое прощение, если оно тебе вообще нужно. Знаю, что ты меня не простишь никогда.              Он представил, как Скэриэл смотрит на него — злой, насмешливый, обиженный, но живой.              «Идиот. Я хотел, чтобы ты жил, а не бегал за мной даже после смерти.»              — А я хотел, чтобы ты остановился, — тихо ответил Джером. — Или хотя бы остался в живых.              Он опустил голову.              — Мы все что-то сделали не так, да? Накосячили от души. Ты пустил псу под хвост мое доверие, я — твой план, а гребанный Хитклиф — нас обоих и Октавию заодно.              «Все пошло не так с самого начала», — будто откликнулся ветер.              Джером закрыл глаза. Море перед ним бесновалось, поднималось, дышало, манило. Он поднял урну, обернув ее плотнее в ткань, и шагнул к воде. Вода обвила его щиколотки, потом колени, и с каждым шагом он все больше терял опору.              Он шел вперед, навстречу рассвету, навстречу своему черному солнцу. Он исполнил одно из желаний Скэриэла. Они вместе провели ночь на пляже и встретили рассвет, пускай не поговорили, потому что один из них не заговорит больше никогда, но они были снова вместе.              Джером крепко обнимал урну, цепляясь за нее так, будто этот небольшой сосуд с прахом — все, что у него осталось. Впрочем, так и было.              Когда вода была ему по талию, он тихо усмехнулся.              Довольно эгоистично получается. Джером оставил Скэриэла одного тогда, когда тот нуждался в нем сильнее всего. Скэриэл умирал в одиночестве, отверженный и брошенный всеми.              Но Джером так не мог. Возможно, он так и остался трусом, но ему действительно было тяжело решиться на такой шаг в одиночестве.              Первым пришло чувство легкого удушья: горло сжалось, сердце забилось быстрее. Холод мгновенно впился в тело, дыхание стало резким и рваным.              Легкие заполнила вода, и все в груди вспыхнуло болью. Перед глазами мелькнула последняя мысль.              «Вот бы увидеть тебя снова», — прощальный мысленный шепот пробудил в сознании мутный образ смеющегося Скэриэла, но тут же свет померк, волна удушья сменилась иррациональным покоем, и тьма накрыла сознание Джерома.       

𓅪

      Его выдернуло из тьмы так резко, что сперва показалось — он все еще тонет. Воздух ударил в легкие, Джером захрипел, кашлянул, пытаясь выдохнуть воду, которой не было, закричал испуганно. И тут же получил шлепок по щеке, резкий и звонкий.              — Хватит орать, сопляк! — чья-то рука грубо шлепнула его по лицу еще раз. — Падай и бейся головой чаще, глядишь — ртов голодных меньше станет.              Он распахнул глаза. Белый потолок, неровно побеленный, с паучьими прожилками трещин. Справа — окно, немытые стекла, за ними серый двор, белье на веревке. Запах — противная смесь половой тряпки и дегтярного мыла. Кровати в два ряда, серые простыни и шум — кашель, скрип металла, чьи-то шепотки.              Щека горела от ударов. Он медленно повел взглядом наверх — над ним склонилась женщина в белом халате с хмурым, почти злым лицом.              «Море… Скэриэл…»              Мысли липли друг ко другу, не собираясь в единую картину. Он хотел поднять руки, прижать урну к груди, но ничего у него в руках не было. Джером резко сел, и голова закружилась так, что мир качнулся. Он опустил взгляд на ладони и замер.              — Эй! — Женщина щелкнула пальцами у него перед глазами. — Вставать не смей, пока не скажу.              Джером сглотнул и попробовал говорить — голос из его глотки вышел детский, хриплый, давно им забытый.              — Где… — он осекся, сбился на шепот. — Где я?              — Где-где, — женщина неприятно хмыкнула. — В раю! Интернатский лазарет, что, последние мозги отбил?              Интернат. Обрывки воспоминаний заполонили память: длинный коридор с потертым паркетом на полу, запах перловки в столовой, урчащий живот после отбоя, чья-то ладонь, теплая и маленькая — его ладонь? — и имя, отпечатанное в памяти навеки.              — Пить… — выдавил он и, памятуя об отношении к воспитанникам, спешно добавил, — Пожалуйста.              Женщина отодвинулась, налив воды в эмалированную кружку из-под крана умывальника в углу, и протянула ему. Пока он судорожно глотал воду, она раздраженно предупредила:              — Ты кричал во сне. Будешь так орать ночью или снова рыдать по матери — лечиться в подвале будешь. Там стены потолще, не слышно будет твоих концертов, а еще там куча крыс и пауков. Понял?              Она говорила это с таким удовольствием, пытаясь запугать его, и будь Джером и правда тех лет, когда он попал в интернат, он бы скорее всего разрыдался от страха. Он кивнул быстро и попытался дышать медленнее. Получалось плохо.              Память посыпалась медленно: он был здесь. Когда-то давно, до всего. До Киллиана. До сделки. До… Скэриэла, вернее до их первой встречи.              Ни следа урны рядом, ни намека на море. Ничего, кроме него самого — малолетней версии, которую он успел забыть.              «Я умер», — сказал он себе мысленно с поразительным спокойствием. — «И Ад, судя по всему, все же существует.»