reversum

      В следующий раз в сознание Джером возвращается медленно, неосознанно не желая этого делать в принципе.              Он решил закончить свою жизнь там, на дне глубокого и пугающего, но одновременно такого прекрасного моря, которое ласково согласилось принять его в свои объятия.       В забытьи Джером не чувствовал боли, не чувствовал ни холода, ни дискомфорта. Он вообще ничего не чувствовал и находился в благостной пустоте. Так почему же сейчас ему снова приходится открывать глаза и смотреть на этот пропащий мир, который для него потерял смысл существования и лишился всех красок?              Постепенно бессвязные мысли и рассуждения в голове начали складываться, становиться более осознанными. Джерому поразительно легко вспомнился запах сырости и плесени, смешанный с горьким ароматом медикаментов, который ворвался в его сознание настолько резко, что он даже удивился, как кровь не пошла носом. Вспомнились и обрывки едких слов от медсестры в грязном медицинском халате, ее грубые касания.              Будто было недостаточно мерзости из прошлого, Джерома накрыли воспоминания, как его словно прибили к земле грубой холодной фразой: «Подтвердите личность погибшего», а на следующее утро вручили небрежно завернутую в ткань урну с прахом, подчеркивая реальность событий и весь груз из последствий его прошлых решений. Казалось бы — такая маленькая вещь, но в руки Джерому она легла неподъемным весом.       Порядок после любой смуты не наступает без жертв, как сказал бы Киллиан. Но разве только порядок был нужен Октавии?       Полукровки и низшие взбунтовались не просто так, им нечего было терять. Уже нечего, потому что с каждым днем у них становилось все меньше причин для страха, ведь когда они растеряли последние права, бояться уже было нечего. Октавии был нужен не мир и холодный, эгоистично расчетливый порядок, который устраивал в их новом мире только одного человека. Ей нужна была свобода.              Внезапная мысль появилась где-то на задворках сознания: не могло ли все это быть просто сном? Ужасным кошмаром, от которого обычно просыпаешься в холодном поту и еще долго не можешь потом прийти в себя? Все это, что Джерому довелось пережить за последние годы.              Вдруг прямо сейчас он проснется в своей комнате на окраине Ромуса, а рядом с ним будет сидеть Скэриэл, изо всех сил пытающийся скрыть за ухмылкой свое беспокойство. Расскажет, что Джером просто несколько дней метался в лихорадке и бредил, кричал что-то страшное…              Но противный, слишком реалистичный запах, бьющий в нос, заставляет слабый огонек надежды потухнуть, возвращая Джерома в неприятное… настоящее? Ни одно из воспоминаний не было сном. Суровая реальность никогда не перестанет напоминать ему об этом именно тогда, когда будет больнее всего с ней свыкнуться. А может, его бедный разум не выдержал и решил смириться, отпустить его, и у Джерома съехала крыша?       Он представил себя в психушке, замотанного в смирительную рубашку и пускающего слюни. «Отвратительное зрелище», — пронесся слишком реалистичный голос Скэриэла в его голове. — «Джером, ты выглядишь хуже Ноэля. И что мне теперь с тобой делать?»       «Ничего, потому что ты уже мертв. Отпусти меня. Не отпускай меня. Останься со мной еще хоть ненадолго, хорошо? Я просто посмотрю на тебя немного прежде чем окончательно растеряю крохи разума. Скэриэл. С к э р и э л. Пожалуйста.»              Джером зажмурился. Перед глазами у него появился Скэриэл, и Джером в ужасе понял, что не может до конца вспомнить, какое у него было лицо, хотя смотрел на него сотни, тысячи раз пристально, любуясь: искаженное гневом ли или мягкое от улыбки, оно было прекрасно всегда, но теперь вместо лица у него было нечто размытое. Захотелось разрыдаться, но глаза только пекло, а слезы не шли.       Пожалуй, сойти с ума было не самым плохим вариантом. Возможно, Скэриэл начнет мерещиться ему чаще, может даже, будет с ним говорить, и Джером доживет остаток своих дней в сладкой иллюзии, что Скэриэл не оставил его даже после смерти.       Все остальное не имело смысла.              Эти его непривычно маленькие руки и смутно знакомый голос медсестры ощущались, как бред.       Нахмурившись, он все же открыл глаза, превозмогая головную боль. Слепящая картинка перед глазами сперва поплыла, но довольно быстро обрела четкость. Выдохнув от неприятных, граничащих с болью ощущений, Джером все-таки поднял руку перед собой. Тело ощущалось ватным и безумно тяжелым, его будто не из воды достали, а из-под камаза.              А ладонь действительно была маленькой, совсем мальчишечьей. Точно ли это его тело? Джером несколько раз моргнул, покрутил своей рукой перед лицом в разные стороны, но результат остался тем же.              Тяжело вздохнув, он с трудом присел на скрипящей пружинами кровати, опираясь на стену, тут же обдавшую спину холодом — тело его оказалось таким же маленьким и слабым, как и руки — и в полном непонимании осмотрелся вокруг.       Действительно, лазарет интерната. Так же уныло, жутко холодно и сыро, как помнилось из детства. Те же ободранные полупрозрачные занавески и толстые решетки на окнах. Та же лампочка, с божьей помощью все еще удерживаемая хлипким проводом, свисающая с потолка и готовая сорваться кому-нибудь на голову от малейшего колебания воздуха. Те же обшарпанные голые стены, с которых слоями слезала цветная штукатурка, покрытые плесенью по углам, и знакомые железные кровати с пятнистыми от въевшейся грязи матрасами.              Сошел ли он с ума окончательно или просто спит? Может, его вытащили из воды, и он в коме? Или то, что рассказывал Скэриэл про мозг, проигрывающий в последние минуты жизни человека самые дорогие сердцу моменты из жизни, правда? Но, похоже, даже мозг у Джерома дефектный, раз воспоминания об интернате посчитал за что-то хорошее.       Он снова окинул комнату беглым взглядом, пытаясь зацепиться за что-то нереалистичное, как бывает во снах, но все было до боли настоящим. Судя по пробежавшему по телу холоду, звонкой тишине и свету за окном, сейчас стояло ранее утро.              Невольно вспомнился разговор с женщиной и протянутая кружка с водой. Тут же захотелось пить. Он повернул голову. Та самая кружка действительно стояла рядом на облезлой деревянной тумбе. Джером потянулся к ней, скривившись от ломоты в теле, но пальцы его замерли в сантиметре от ручки, а взгляд зацепился за темные кудри, разметавшиеся по серой от многочисленных стирок наволочке на соседней койке. Глаза Джерома расширились от внезапной безумно яркой надежды.              Скэриэл.              Джером не доверял своему разуму, осознающему себя в этом нелепо крошечном теле в колючей безразмерной пижаме, но если он не тронулся умом, и если это все не вариация ада, скрупулезно подобранная кем-то жестоким специально для него, то… Это может быть и реальностью?              Джером хотел сию секунду броситься к соседней кровати, чтобы проверить, но от чего-то так и замер с протянутой к кружке рукой. Если это все же такой своеобразный ад, и ребенок перед ним — просто иллюзия, Джерому хотелось сначала хотя бы на него насмотреться, прежде чем тот снова рассыплется пеплом в его руках. Что-то подобное ему снилось, пока он пребывал в беспамятстве.              Скэриэл спал в своей обычной позе, подогнув под себя колени. Тонкое одеяло сползло с него наполовину, и он сжался от холода. Его брови были чуть нахмурены, волосы спутались на лице и, скорее всего, мешали дышать спокойно, судя по тому, как он морщился то и дело. С такого ракурса видно было не все, но даже так было понятно, что его лицо выглядит как одна сплошная гематома. Огромный синяк вокруг заплывшего глаза, запекшаяся кровь в уголке рта, даже след от ботинка на щеке…              Джером поджал губы, пытаясь совладать с эмоциями, но продолжал рассматривать каждый участок кожи, не скрытый одеялом и пижамой. Множественные синяки, наслаивающиеся друг на друга, желтеющие и синеющие, на ключице и открытом плече, с которого пижама, слишком большая для тощего Скэра, сползла.       Джером ясно помнил и был уверен, что все его тело, а не только одно плечо, выглядит прямо сейчас точно так же, если не хуже. Не слишком ли эта иллюзия жестока даже для ада?       В книгах, которые ему читал Скэриэл, людей в аду манили к себе образы родных людей, раскрывая руки в объятиях, улыбались, соблазняя человека намерено, чтобы потом было гораздо больнее терять их снова и снова, и так до бесконечности.              Но для Джерома, по всей видимости, приготовили персональные воспоминания.       Скэриэл выглядел просто ужасно. Джером не видел его в настолько плохом состоянии уже очень давно, разве что после его смерти. Давно не видел он его таким маленьким и хрупким, сжавшимся в комок в попытке обнять себя и согреться. Казалось, одно лишнее движение в его сторону — и он не выдержит, разлетится прахом или переломится, как обожженная страшным лесным пожаром веточка.              Внезапная мысль промелькнула в голове и тут же сдавила паникой виски. Он чуть не задохнулся воздухом на судорожном вдохе. А жив ли Скэриэл вообще? Дышит ли он?              Джером подскочил со своей кровати, тишину прорезал звонкий скрип пружин. Не совладав со своим непривычно маленьким телом с первого раза, он запутался в одеяле и больно приземлился худыми коленками на холодный пол, тут же поднялся и встал у кровати Скэриэла, часто дыша и не решаясь к нему прикоснуться.       Ему хотелось одновременно обнять его, а затем растрясти, чтобы привести в чувства и убедиться, что он жив, что он настоящий. Но было страшно причинить ему еще больше боли, такой он был болезненно худой и синюшный от побоев. Джером нерешительно протянул к нему дрожащую руку, поднес указательный палец к носу и облегченно выдохнул.              Дышит.              Джером прикрыл глаза, пытаясь восстановить дыхание и успокоить бешено бьющееся сердце. Он уже думал, что разучился испытывать какие-либо эмоции за… Все то время. Но нет, что-то живое в нем все же осталось.              И как только он наконец задышал полной грудью и начал успокаиваться, сердце снова пустилось вскачь, ударяясь о грудную клетку. Его руку, которую он собирался опустить наконец, внезапно схватили и крепко сжали.              — Ты что делаешь? — раздался в тишине хриплый детский голос, который он узнал бы из тысячи даже спустя столько лет.               Эта интонация, эта угроза, обозначающая готовность к самообороне — таким тоном с самого детства разговаривал только Скэриэл. Джером уставился на него в оцепенении.              Скэриэл продолжал сжимать его руку с несвойственной такому внешне хрупкому и ослабленному побоями телу силой, и смотрел на него грозно. Глаза его опасно блестели, затягивая своей чернотой в омут.              — Я… — такой забытый собственный детский голос предательски надломился. Тяжело было осознавать, что прямо сейчас говорил именно он.              — Джером… — Скэриэл усилил хватку, но Джером боли совсем не чувствовал. Хотелось рухнуть перед Скэриэлом на колени и сказать… Что?              — Я п-просто испугался. Я боялся, что ты… Ты не дышишь, и…              Услышать свое имя, вновь произнесенное Скэриэлом в таком знакомом тоне, даже несмотря на этот свойственный детям высокий, пока не сломанный голос, было выше его сил.              Джером думал, что больше никогда его не услышит.              Он хотел объясниться, хотел сказать что-то еще, но либо детская психика не выдерживала такой шквал эмоций, либо сам Джером испытывать их в таком количестве отвык, но вместо выбора из тысячи вертевшихся в мыслях слов тех самых, которые могли бы хоть что-то решить, он позорно разрыдался.              Он чувствовал, как по-детски дрожит его нижняя губа из-за попыток сдержать неконтролируемый поток слез, чувствовал, как еще более унизительно из носа по этой самой губе течет сопля, пачкая подбородок. Он стыдливо зажмурился и хотел ее быстро стереть, но замер, когда почувствовал руки на своей спине.              Пока он воевал сам с собой, Скэриэл сел на кровати и молча обнял его, успокаивая. Наверняка, тот и сам растерялся, увидев его таким — Джером редко позволял себе плакать перед кем-то в интернате. Да он и сам растерялся, увидев такую реакцию от самого себя.              Нерешительно помявшись и периодически всхлипывая, он все же обнял Скэриэла в ответ, едва касаясь пальцами его спины, боясь причинить боль.              Скэриэл рядом с ним. Такой маленький, весь израненный, но живой. Действительно живой, а не просто образ, вытянутый из недр памяти. Скэриэл теплый и дышит, обнимает его прямо сейчас и усаживает на кровать, помогая спрятать горящее заплаканное лицо где-то у себя под ключицей.              — Эй, ты свои сопли по мне размазал, — беззлобно возмутился Скэриэл, но из объятий Джерома не выпустил и отстраниться не позволил.              Джером ответил бы ему обязательно, что вообще-то это он сам его сопли по себе размазал, но вместо этого разрыдался в голос, когда скорее почувствовал, чем услышал, как Скэриэл тихонько хихикнул. В других обстоятельствах он бы тоже посмеялся над своим дурацким видом. В глазах Скэриэла он наверняка выглядел до безумия глупо: губы дрожат, из носа течет, лицо пылает…              Но сейчас он был способен лишь выпускать свои эмоции в слезах, осознав, что все, похоже, и правда было реальным — маленькая версия Скэриэла, живая и теплая, прижимала к себе маленькую версию его самого.              Это совершенно не укладывалось в голове, но постепенно признавалось, как факт.              Джером понятия не имел, в какой временной промежуток попал и что происходило в то время в приюте. Воспоминания об этом времени были нечеткими и размытыми временем, а в лазарете они вместе оказывались не один раз. Но судя по внешнему виду Скэриэла, тому было едва ли больше десяти.              К этому моменту они особо не сумели сблизиться, реакция Скэриэла говорит сама за себя, но впрочем, в прошлом они и после не особо с этим преуспели.       Джером был уверен — еще минута, и Скэриэл почувствует, что он успокоился, и оттолкнет от себя, снова покрывшись шипами.       Задачей Джерома в этот раз было без страха через все эти шипы продраться и завоевать доверие Скэриэла снова, но словно впервые.              Это ведь не должно было быть так сложно, правда? Скэриэл так мал, влияние и его техники манипуляции не могли не повлиять на Джерома больше, а кроме прочего, он теперь знал о Скэриэле почти все…       Скэриэл отстранился. Джером все еще всхлипывал, а тот смотрел на него теперь со смесью растерянности и раздражения.       — Ну ты и ревешь, — сказал он сипло. — Как девчонка.       Джером с трудом выдохнул:       — Прости… я просто испугался. Ты слабо дышал во сне.       — И ты решил разреветься, чтобы меня точно добить? — Скэриэл скривился, потирая заплывший глаз. — Гениально.       Он отвернулся, сел на край кровати и, склонившись, поправил сбившийся бинт на ноге. Из-под него показался край кровавой ссадины. Джером смотрел, как он делает это упрямо, не дожидаясь помощи, и чувствовал, как что-то сжимается в груди.       — Сильно болит? — спросил он.       Скэриэл бросил короткий взгляд поверх плеча.       — А тебе какое дело?       — Просто спросил.       — Не спрашивай, — он вздохнул, поморщился снова. — Много будешь знать — скоро состаришься.       «Было бы славно перестать быть никчемным мальчишкой.»       Джером замолчал. Несколько секунд в комнате стояла только тишина, нарушаемая лишь потрескиванием лампочки под потолком.       Скэриэл первым нарушил молчание:       — Если тебя сюда притащили, не лезь ни к кому. Меня жалеть не надо, понятно?       «Я тебя и не пожалел, и где мы теперь? Ты мертв, а я схожу с ума в этой сраной иллюзии.»       Однажды он завоевал доверие Скэриэла, а потом растоптал и предал. Джером быстро отогнал эти мысли.              Он сможет заслужить его снова и сделает все для этого, но это будет тем еще испытанием, ведь даже несмотря на то, что Скэриэл снова ребенок, просто с ним никогда не было.       Ментально он уже был гораздо старше каждого в этом интернате, включая воспитателей. Настоящее доверие Скэриэла было непросто заслужить, но Джером был готов доказать, что достоин доверия.       И в этот раз Джером не позволит себе снова стать трусом, не позволит себе неправильный выбор и предательство. Теперь он знает, что важно сохранить — для себя и для всей чертовой Октавии.