Ведьмин сын

— Не люблю людей, — гундит Джаст, положив голову на стол. Алф никак не реагирует — подкидывает в печь дрова — но понятно, что слушает. У него вообще такая вот манера есть. Смотреть сквозь собеседника или вовсе мимо, не отвлекаться от дел, когда разговариваете. Но он всегда слушает. — Притащили ребёнка с собой, и я просто… во-первых, он меня за хвост дёрнул.  — Сильно? — спокойно уточняет Алф, закрывая защёлку.  — Нет. Да там мелочи года четыре… неприятно просто, — он морщится, против воли вспоминая ощущение. По спине болезненно бегут мурашки. — Ну и давай кричать, типа, а дядя ведьма, да? И мамаша такая «да-да, ведьма», а я сижу и думаю, вы за зачарованными вещами пришли или мужа ворожить, пока не загулял?  Алф тихо смеётся и наливает воду в чайник, ставит на печь. — А что, ты и такое наворожить можешь? — Да не ворожу я, — Джаст машет рукой. Ну тебя, Алф. — Тебе завтра прям рано выезжать?  — Ага, — и не поясняет, чем именно занят будет. Может, проверка какая-то. Он, на самом деле, редко о работе рассказывает. — И вернусь поздно. Можешь письма на почту передать, ладно?  — Сестре?  — Ей тоже, — Алф кивает. Джаст разглядывает его спину, пока тот суетится, расставляя посуду. Небольшая странность — к ночи Алфу обязательно надо было пойти и проверить, что всё на своих местах. Такая вот привычка. — Отправлю, ладно, — Джаст до сих пор удивлялся, что с семьёй Алф умудрился сохранить хорошие отношения. Понятное дело, что к нему не ездили, а он сам тем более — но большинство ссыльных в городе так или иначе связи с роднёй теряли. И пусть за чужое счастье Джаст радовался абсолютно искренне — как он мог быть не рад за Алфа? — но продолжал удивляться. Всё-таки у него и причина не политическая, а… — А ты никогда не думал отцу написать? — спрашивает вдруг Алф, запечатывая конверт. — Зачем? — Ну, — Алф помялся немного. — Он, может, не знает, что ты переехал? — Ну так мне и не надо, чтобы он знал, — немного нервозно отвечает Джаст. Потом тушуется — до сих пор о семье своей он не рассказывал, и это почему-то кажется… не то чтобы секретом, но тем, что озвучивать не надо. — Да и не умеет он читать. У нас из грамотных в деревне были священник да врач с уезда, делать им нечего — письма передавать.  — А ты откуда вообще? — спрашивает Алф, и взгляд у него цепкий, внимательный. Джаст чешет в затылке. — Да деревушка рыбацкая. Домов двадцать, захолустье совсем, — он поджимает губы. — Матушка грамотная ещё была, но она на своём всё. Сейчас и не прочитает уже, — тушуется ещё больше. — Лет десять у монастыря лежит. Алф, видимо, что-то в голове прикидывает. Считает, наверное. А потом Джасту на плечо рука ложится — ледяные тонкие пальцы.  — Мне жаль. Джаст глубоко вдыхает, замирает на секунду весь, как натянутая струна — только хвост дёргается, бьёт по ножке кровати. Сколько бы лет ни прошло, а перед глазами всё картинка та самая — выжженная на внутренней стороне век. Мамин тонкий силуэт напротив окна и кружка в дрожащих руках. То, как эта кружка по полу осколками, а у матушки на губах — кровавая пена.  — Да и вообще, — он хочет увести тему, сказать что-то не про семью, а про расстояния, может, или про то, как кочевал. Про то, что он — оторванный от земли и крови, везде чужой полукровка. Говорит почему-то всё равно про отца. — Он меня видеть не хочет. Чего мне пытаться писать. Старика только лишний раз тревожить.  Алф тогда ничего не говорит очень-очень долго, а Джаст его рассматривает беззастенчиво и почему-то часто моргает. Каждый раз, когда перед глазами расплывается, как будто они водой залиты. И болят точно так же, как если бы он нырнул в солёную воду. Мыслями он старательно избегает осознания, и почти даже успокаивается — а потом чужие руки зачем-то утирают слезу, скатившуюся по щеке. Притягивают к себе поближе, и у Алфа под спокойным выражением и холодными глазами столько густого, едкого сочувствия, что Джасту от него больно дышать. Ему сейчас и существовать-то больно, не то что дышать и шевелиться. А ещё очень хочется напиться, и Джасту кажется, что и спустя столько лет в груди у него кровоточащая рана, за все эти годы так и не начавшая заживать. Не потому что он постоянно её бередит — хотя сложно не вспоминать мать каждый раз, когда мана стекает по пальцам и отпечатывается на вещах эндерической вязью, или когда его зовут ведьмой и почему-то верят, что он умеет не только зачаровывать. Вот просто так бывает. Есть раны, которые не заживут уже никогда. Может, они спустя столько лет и не болят — но и забыть о своём существовании не дадут.  Про маму — из таких вот ран. Это она хвостатая была, и колдовала в семье тоже она, по-своему, так, как колдуют только в южных ковенах, а чужаков не учат такому. И Джаста не учили. Пусть он и из всех детей больше всех в мать пошёл, но всё равно — чужой ребёнок от чужого человека, ещё и мальчик. Ещё и дурная кровь.  — Не рассказывала она ничего. Книжки свои трогать запрещала, — говорит он зачем-то Алфу в ключицы и прижимается ближе. Носом шмыгает. — Её магии и старик побаивался немного, хотя и сбежать помог.  — Сбежать? — Ну, из ковена, — Джаст комкает в пальцах чужую рубашку. — Ты только… не говори потом никому, ладно? Она ведьма южная была, а там порядок простой. Как в ковен на руках вносят — так и выйти самому нельзя, только вынесут если. Или замуж если возьмут, или хоронить.  — Это ты… с юга до столицы уехал? Джаст не говорит, что не уехал — ушёл пешком через треть страны, перебиваясь, как придётся. Воровал, залезал в грузовые вагоны, зарабатывал как придётся. В основном чарами, он уже тогда это умел.  — А что делать было? Меня из деревни же выгнали, — Алф, до этого гладивший его по плечам, замирает. Джаст бы очень хотел его лицо сейчас увидеть, но шевельнуться, отстраниться, чтобы глаза поднять, ему решимости не хватает. — Маму местные любили, но недостаточно, чтобы меня терпеть.  — А сколько… тебе было? — бесцветным голосом спрашивает Алф. И на это Джаст уже отвечать не хочет.  — Какая разница, если за дело выгнали? — Да что ты сделать-то мог, — Алф вздыхает. Было ему двенадцать тогда, и да, когда пришлось едва ли не босым из дома бежать, болело в груди так, как никогда больше. Ни до, ни после. Но потом, годы спустя уже, он даже понимал их. И односельчан, и старика своего. Шутка ли — раскопать могилу и череп прятать в погребе. — Я пытался её воскресить.  — Что, блять?..  — Раскопал могилу и пытался колдовать. А когда не вышло, ну… я череп зачаровал, — Джаст отстраняется, и Алф легко его отпускает. От этого почему-то больно. — Знаешь, чтобы он разговаривал, — он не поднимает глаз. — Маминым голосом. Я ей показывал, как научился без стола чаровать, обсуждал что-то, на соседей жаловался… а потом мелкие череп-то нашли. — Ты, блять… — Алф как-то жестикулирует нервно, потом трёт переносицу — Джаст всё-таки поднимает глаза, наталкивается на странный, пристальный взгляд, и снова опускает голову. — Так, нет, сиди пока. Сейчас вернусь.  Джасту кажется, что не вернётся. И он искренне себя ненавидит за не к месту длинный язык несколько мучительных минут. Думает о том, какие вещи стоит собрать, куда уйти жить. Что сказать Альцесту и Секби. Стоит ли им вообще что-то говорить? На первое время он найдёт, где остановиться, но потом нужно будет узнать, у кого угол снять. А это… ну, проблема небольшая, потому что со своими деньгами у него всё нестабильно, заказы то есть, то нет. Хотя на самом деле Джасту вообще не хочется ни угол искать, ни думать, как жить, когда его прогонят. Хочется — лечь под мост и там уснуть навсегда, или что-то подобное.  А потом Алф ему пихает стакан, от которого резко пахнет спиртом. И садится обратно.  — Ты как не убился? — Что?.. — Ты дурная кровь, тебе было… ну, ребёнок же! — у самого Алфа чай в кружке. Он не пьёт, ну, почти никогда, но на полке, за кастрюлями, бутылка всегда стоит. — Я в ахуе с твоей живучести.  — Ты только с этого в ахуе? — Ещё с того, что папаша дал тебя прогнать, — Джаст горбится и ещё раз принюхивается к стакану. Зачем-то спрашивает: — Ты мне водку налил? — хотя очевидно, что это ничем другим быть не может. Алф только руками неловко разводит.  — Да я понятия не имею, что делать с этой всей информацией, — Джаст хочет спросить, чем тут выпивка помочь должна. Почему Алф его не гонит из дома. Почему он такой спокойный, когда рассказывают… о таком.  — А пить зачем-то мне.  — Потому что ты хочешь рассказать, — с твёрдостью в голосе говорит Алф, всегда безошибочно угадывающий такие вещи. — Но боишься. — И что, по-твоему, я так сказать боюсь? Алф только плечами пожимает. И продолжает смотреть, внимательно так, въедливо. Джаст прячет взгляд. Ему… говорили уже, мол, тебе самому же тяжело. Ты столько секретов схоронил, что сам под их весом и удавишься. Джаст думает — может, это и так. А потом жмурится и правда пьёт, сам не зная, зачем. В голове слишком много мыслей обо всём на свете и одновременно ни о чём конкретном.  И Джаст не знает, как так вышло. Всегда думалось, что уже не так и больно — а оказалось, он просто привык не обращать внимания на то, как эта рана в груди постоянно кровоточит. И, начав зачем-то рассказывать, обратив на неё внимание, он уже не может ни замолчать, ни перестать чувствовать. Говорит-говорит-говорит взахлёб, пьяный… вряд ли от алкоголя. Наверное, просто так бывает, когда с десяток лет молчишь. Страшно в чужих глазах увидеть осуждение. Но Алф — совсем другой и немного даже странный, потому что его почему-то никак вся эта история не отталкивает. Он не торопится прогонять, не говорит заткнуться, и это… почему-то так странно.  — Ну, в общем, меня поэтому из деревни и выгнали, — Джаст обвивает своё запястье хвостом так туго, что становится немного больно. — Если бы батюшка не вмешался, то повесили бы, наверное. Ну, в смысле… церковник который. — Пиздец, — резюмирует Алф. — Это ведь… ну, семья твоя. Почему он?.. — Потому что я раскопал могилу его мёртвой жены? — с усмешкой спрашивает Джаст. Выходит паршиво и горько. Голос ломается на словах о могиле. — То есть… это жутко. И странно. Так нормальные люди не делают.  — Дать выгнать собственного ребёнка. Буквально в никуда. Когда вы живёте в деревне, — Алф поджимает губы. — То есть вокруг даже податься некуда. Вот как-то несоразмерно, тебе не кажется? — Не знаю. Это всё же… ну, защищай старик меня, досталось бы и ему, и младшим, — Джаст закрыл глаза. Задержал дыхание — и порывом протараторил, не совсем понимая, зачем. Видимо, ему правда в голову ударило так быстро. — Может, он злился ещё. Я просто там был, когда мама… всё. Она умерла, а я ничего не сделал. Горло сводит судорогой.  — А я не ведьма, как она!.. я лечить не умею, и говорить с мёртвыми тоже, я пытался, но… я не могу, не выходит просто, только с чарами получается, понимаешь? Взгляд у Алфа такой, как будто он уже жалеет, что решил Джасту водку пихнуть.  — Ты был ребёнком, — говорит он осторожно. — То, что она умерла… ужасно. Только в этом нет твоей вины.  — Она… зельем отравилась, концентратом. Выпила и упала, — Джаст закрывается, втягивает голову в плечи. — Перепутала, наверное.  — Ведьма. Перепутала зелье.  — Да.  Алф смотрит так, как будто не верит. Джаст ему шепчет: — А я был в той же комнате. И ничего не сделал. После этого разговора Алф больше не спрашивает о семье — и, что странно, начинает ругаться, когда клиенты зовут Джаста не чарователем, а ведьмой. Когда вообще кто-то зовёт Джаста ведьмой. Он никогда раньше не думал, что станет легче, если людей поправлять. Если говорить — я чарую, и то, что делаю это просто-напросто руками, ведьмой меня не делает. Джаст просто привык, что так называют, что люди разницы не видят, зато прекрасно замечают и хвост, и тогда ещё ярко выраженный южный говор.  Но почему-то становится. Капельку — когда Алф шикает на обронившего «ведь…» Альцеста и качает головой. Когда мягко говорит Секби, что зачарования и настоящее колдовство связаны слабо. Когда ехидно огрызается на клиента — вы, мол, если зачаровать вещь хотите, то идите к зачарователю. Не к ведьме.