Я Нэдзуми... Нэдзуми Камадо

Холодный ветер трепал волосы Танджиро, пока он стоял, замерев от ужаса, на заснеженной поляне среди тёмных деревьев. Перед ним возвышался незнакомец — высокий, с непроницаемым лицом и пронзительным взглядом. В его руках блеснула катана с выгравированной надписью «Уничтожить злых демонов». — Что… кто это? — пронеслось в мыслях Танджиро. Незнакомец медленно поднял клинок, его лицо не выражало ни единой эмоции. — Почему ты защищаешь это? — голос мужчины звучал спокойно, без намёка на чувства. Танджиро, не раздумывая, закрыл собой младшего брата. — Он мой младший брат! Моя семья!!! — выкрикнул он, дрожа от страха и решимости. Мужчина не ответил, лишь его глаза на мгновение сверкнули в свете луны. — И это существо — твой брат? — спросил он, делая шаг вперёд. Время словно остановилось. Танджиро почувствовал, как сердце готово выпрыгнуть из груди. В следующий миг незнакомец молниеносным движением вырвал Нэдзуми из-под его защиты. — Грааааааахаа! — раздался жуткий рык Нэдзуми, попавшего в железную хватку. Танджиро издал душераздирающий крик, полный отчаяния и боли: — НЭДЗУМИИИИИ!!! Его голос эхом разнёсся по заснеженной поляне, отражаясь от деревьев и возвращаясь обратно. — Не двигайся, — произнёс незнакомец ледяным тоном, держа катану наготове. Танджиро застыл, его тело пронзил ужас. Но уже в следующее мгновение он упал на колени, протягивая руки в сторону охотника, который стоял в пяти метрах от него. — Пожалуйста, умоляю вас! — голос Танджиро дрожал, но он старался говорить убедительно. — Нэдзуми никого не убивал! Он не мог такого сделать! Он добрый, он бы никогда… Незнакомец холодно посмотрел на него, не меняя выражения лица. — Моя работа — убивать демонов, — произнёс он, не сводя глаз с Нэдзуми. — Твой брат — демон, — спокойно подытожил мужчина. — Я собираюсь обезглавить его. Танджиро в отчаянии поднялся на ноги, его глаза наполнились слезами. — Подождите! — воскликнул он, делая шаг вперёд, но останавливаясь, когда охотник чуть заметно напрягся. — Рядом с домом был запах чужака! Это он убийца! Я точно знаю! Я чувствую запахи, я могу определить… Его голос дрожал от ярости и боли, но он старался говорить твёрдо. — НЭДЗУМИ ДРУГОЙ!!! — взревел Танджиро, сжимая кулаки. — Он не такой! Он не мог превратиться в демона! Охотник медленно покачал головой, его взгляд оставался холодным и непреклонным. — Когда в открытую рану попадает кровь демона, человек становится демоном, — произнёс он мрачным и твёрдым голосом. — Так они порождают себе подобных. — Нэдзуми не ел людей! — отчаянно выкрикнул Танджиро, его голос дрожал от напряжения. Охотник презрительно цыкнул, впервые проявив хоть какую-то эмоцию: — Да как ты можешь говорить такое? Тебя только что чуть не съели! — Это не так! В моём случае вы не можете знать наверняка! — настаивал Танджиро, его глаза пылали решимостью. — Я не позволю брату навредить кому-либо. Я превращу его обратно в человека, я излечу своего милого братца! Суровый мужчина холодно возразил: — Лекарства не существует. — Тогда я найду его! — твёрдо заявил старший Камадо. — Поэтому, пожалуйста, не убивайте его! Я ещё найду того, кто убил мою семью, и позабочусь обо всём. ПОЖАЛУЙСТА! Охотник направил катану к горлу демона, но Танджиро бросился к его ногам. — Пожалуйста, остановитесь! У меня отобрали всё, кроме него, — тихо прошептал он, его голос дрожал от отчаяния. Танджиро опустился на колени, склонил голову, и его плечи задрожали от безнадёжности. Горячие слёзы ручьём потекли по его щекам, замерзая на морозе. Он всхлипывал, пытаясь собраться с мыслями: — Он мой единственный родной человек, моя семья… Нэдзуми добрый, он не такой, каким кажется. Я чувствую это каждой клеточкой своего существа. Прошу вас, сжальтесь! Дайте мне шанс всё исправить, дать ему шанс вернуться к нормальной жизни. Его рыдания становились всё громче, слёзы капали на снег, превращаясь в маленькие лужицы. Танджиро поднял залитое слезами лицо к охотнику: — Я не могу потерять ещё и его… Пожалуйста, умоляю вас на коленях… Нэдзуми — это всё, что у меня осталось. Он мой брат, моя кровь… Я найду способ, я сделаю что угодно, только не отнимайте его у меня… Его тело содрогалось от рыданий, а голос срывался на крик: — ПОЖАЛУЙСТА, НЕ УБИВАЙТЕ ЕГО! Я НЕ ВЫЖИВУ БЕЗ НЕГО! .

***

Больно… Нечем дышать. Танджиро несёт меня, а я не могу пошевелиться. Тело разрывает изнутри: кости хрустят, мышцы сводит судорогой. Из горла рвётся чужой, звериный рык, и этот звук пугает меня до глубины души. «Брат… прости…я не смог спасти...» — мысль царапает сознание, как ржавый гвоздь, оставляя кровавые борозды в душе. Кожа горит, будто её облили кипящим маслом. Ногти темнеют, утолщаются, превращаются в когти — это происходит не со мной, это не может быть правдой! «Нет! Не хочу!» — кричу внутри, но тело не слушается, действует само по себе, словно я уже не хозяин себе. Перед глазами — мама у печи, смех Танджиро, наш дом… А следом — лица братьев и сестры: их улыбки, шутки, тёплые объятия. Всё тонет в чёрной пелене. Остаются только боль и ледяной страх, сковывающий сердце, заставляющий его биться неровно, судорожно. Резкий запах крови, страха, снега заполняет сознание. Внутри что‑то голодное, чужое отзывается эхом, будто зверь, рвущийся наружу, жаждущий разорвать всё на своём пути. «Это не я! Я не мог...не мог превратиться в это!» — в груди вспыхивает ярость, но тут же гаснет под натиском боли, которая пронзает каждую клеточку тела. Клыки разрывают губу — тёплая кровь стекает по подбородку, капает на снег. Я чувствую этот вкус — металлический, чужой, отвратительный. Но вот — тепло рук Танджиро. Его голос, как луч света в кромешной тьме: «Держись, Нэдзуми! Я спасу тебя, клянусь!» «Танджиро… брат…» — цепляюсь за его слова, как за последнюю соломинку, за край обрыва, куда меня тянет бездна, где нет ни света, ни надежды. Тьма накрывает волной, захлёстывает с головой. Слёзы замерзают на щеках, оставляя ледяные дорожки, будто шрамы на коже. Больно… больно… БОЛЬНО!! Каждый импульс — как раскалённый нож, пронзающий насквозь, разрывающий душу на части. Пытаюсь собраться, ухватиться за мысль — но они рассыпаются, как сухие листья на ветру, уносятся прочь, оставляя меня одного в этой буре. «Я… Нэдзуми? Где мои братья? Где сестра?..» — внутри растёт паника, смешиваясь с отчаянием, с ужасом от того, что я теряю себя, растворяюсь в темноте. В голове — хаос, вихрь образов и звуков. Чувствую, как чужое захватывает контроль, как моё «я» тает, растворяется в темноте, будто капля воды в океане. «Не отпускай меня, Танджиро… Я должен помнить их…» — шепчу мысленно, изо всех сил цепляясь за воспоминания, как за тонкие нити, связывающие меня с миром людей. — Нэдзуми! Это же я, твой брат! Вспомни маму, наш дом! — доносится сквозь пелену, как далёкий звон колокола, пробивающийся сквозь бурю. «Мама… дом…» — в сознании вспыхивают образы: тёплый свет свечи, от которой по стенам пляшут причудливые тени; запах свежего хлеба, наполняющий кухню; звонкий смех сестры, переливающийся, как колокольчики. Каждое воспоминание — искра, пытающаяся разжечь огонь в моей угасающей душе. А потом — другие картины: старший брат учит меня ловить рыбу, терпеливо объясняя, как закидывать удочку; младший хохочет, когда я строю смешные рожицы, и его смех звучит, как самая радостная песня; сестра заплетает мне косички, её пальцы ловко перебирают пряди, а в глазах — нежность и забота. Как же тепло было тогда, как спокойно… Сердце сжимается от тоски, от осознания, что всё это может исчезнуть навсегда. На мгновение вижу себя со стороны: искажённое лицо, оскаленные клыки, глаза, полные тьмы. От этого зрелища внутри всё обрывается, холодеет. «Это я?! Как я мог забыть их? Как мог стать таким?..» — внутри что‑то надрывается от боли и стыда, словно рвётся невидимая струна. — Нэдзуми, я не могу потерять тебя… Борись! — голос Танджиро рвёт сердце, будто ножом, но в нём столько любви, столько веры, что это даёт мне силы сопротивляться. «Я здесь! Слышу тебя! » — пытаюсь ответить, но вместо слов — лишь хрип и рык, бессильные звуки, не способные передать то, что рвётся из души. В груди горит огонь — не тот, что пожирает, а тот, что согревает, даёт надежду. Тело содрогается. Внутри — яростная битва: человеческая душа против демонической сущности. Они разрывают меня на части, тянут в разные стороны, будто два могучих вихря, столкнувшихся в смертельной схватке. «Я ещё Нэдзуми… Я помню братьев… помню сестру…» — цепляюсь за эти мысли, как за спасательный круг, за последнюю опору в этом хаосе. Вспышка света. Незнакомец с катаной держит меня железной хваткой. Лезвие касается горла — холод металла обжигает кожу, заставляет вздрогнуть. «Кто это? Почему он хочет отнять у меня последнее — память о них Рррр..?» — внутри вскипает гнев, чистый и ясный, но тут же тонет в волнах боли, накатывающих с новой силой. — Моя работа — убивать демонов. Твой брат — демон, — звучит как приговор, холодно и бесстрастно. Каждое слово — удар молота, но я не сдаюсь. «Демон? Я?! Нет… Я Нэдзуми. Я брат. Я сын. Я тот, кто обещал защищать младших…» — в груди пылает огонь протеста, но силы тают, как снег под весенним солнцем. Однако даже в этой слабости я чувствую: есть что‑то, что держит меня, не даёт окончательно погрузиться во тьму. — НЭДЗУМИ ДРУГОЙ!!! Он не мог превратиться в демона! — крик Танджиро пронзает тьму, как молния, освещает уголки души, где ещё теплится свет. Его голос — маяк в бушующем море. «Я не демон! Я Нэдзуми! Я помню их всех…» — пытаюсь крикнуть, но голос не слушается, остаётся лишь безмолвный крик внутри. Но в этом безмолвии — вся моя решимость, вся моя любовь к тем, кто ждёт меня. «Это конец? Я не успел сказать им… не успел попрощаться…Ах Он-нни...они их больше нет.. » — мысль пронзает, как остриё, оставляя ещё более глубокую рану. Но даже перед лицом конца я не хочу сдаваться...Не хочу. — Он моя семья… Нэдзуми добрый… Прошу, сжальтесь! — голос брата дрожит, срывается, и от этого внутри что‑то трескается, но не ломается. В его словах — вся боль, вся надежда, вся любовь. «Танджиро… ты веришь в меня. А я помню их. Помню каждого…» — в груди теплеет, словно уголёк, которому не дают погаснуть. Этот тёплый огонёк — моя связь с миром, с теми, кто дорог. Слёзы замерзают на щеках. Пытаюсь собраться, собрать себя по кусочкам, как разбитую вазу, склеить трещины любовью и памятью. «Должен вернуться. Для брата. Для них. Я обещал…» — эта мысль держит, как стальной трос, не даёт упасть в бездну. Она — мой якорь, моя цель. Тьма шепчет, зовёт, обещает покой, лёгкость, конец боли. Её шёпот обволакивает, пытается убаюкать, обмануть. Но я сопротивляюсь, стиснув зубы — вернее, клыки. В этом сопротивлении — вся моя суть. «Нет… не поддавайся… Я помню их лица. Их смех. Их тепло…» — повторяю как мантру, как заклинание против тьмы. Каждое слово — удар по мраку, попытка прорубить путь к свету. Чувствую, как Танджиро падает на колени, как его слёзы капают на снег. Каждый всхлип — как удар по сердцу, как напоминание о том, что я не один, что есть тот, кто борется за меня. «Прости… Я пытаюсь…» — внутри что‑то ещё держится, цепляется за воспоминания, за нити, связывающие меня с ними. Эти нити — мои корни, моя опора. «Братья… сестра…» — мысленно повторяю имена, как щит, как меч против тьмы. Они — моя сила, моё оружие. И вдруг… словно трещина в непроглядной мгле: «Где‑то я это уже видел…» Воспоминания хлынули потоком — не наши, не из этого мира. Другие лица, чужие голоса, незнакомый дом… Картины проносятся перед глазами: школьный двор, залитый солнцем; книги на столе, аккуратно сложенные стопкой; чашка кофе на подоконнике, от которой поднимается лёгкий пар; смех друзей, звонкий и беззаботный. Всё это — будто из другой жизни, но почему‑то кажется таким родным. «Что это?.. Почему я вижу это?» — мысль пробивается сквозь хаос, как росток сквозь камень. Она слабая, но упрямая, не желает сдаваться. Образы смешиваются, накладываются друг на друга: вот младшая сестра заплетает косички, её руки движутся плавно и уверенно, а в глазах — теплота; а в следующий миг — девушка с незнакомой причёской протягивает мне тетрадь, её улыбка искренняя и светлая… Вот Танджиро кричит мне что‑то, его голос полон тревоги и любви; а вот уже другой парень хлопает по плечу и говорит: «Ну что, погнали?» — его взгляд полон азарта и дружбы.А вот я смотрю аниме с подругой. «Это… моя прошлая жизнь? Но как?.. Почему сейчас?» — в душе поднимается вихрь эмоций: удивление, надежда, непонимание, страх...страх...Они кружатся, как листья в осеннем вихре, но среди них есть что‑то крепкое, что‑то настоящее. Память вливается в сознание, как вода в пересохшую землю. Я чувствую, как два мира сталкиваются внутри меня, борются за место в моей душе. Я вспоминаю аниме, почему я вспоминаю именно аниме так чëтко? Это это я вспомнил первым, то что вызвало у меня дежавю.. эт-то моя семья... семья в этой истории "Клинок рассекающий деманов" «Кто я? Нэдзуми из этой семьи… или кто‑то другой? Или… оба сразу? Будущее?» — вопросы разрывают сознание, но я не отступаю. В этой борьбе рождается что‑то новое, что‑то цельное. Схватка внутри становится яростнее, но среди бури воспоминаний и боли я ухватываюсь за главное, за то, что греет даже в этой тьме: «Неважно, кем я был раньше. Сейчас я Нэдзуми. И я не сдамся. Я вернусь к брату, обязательно». В этот момент что‑то меняется. Тьма отступает, хоть немного, но отступает. В груди разгорается огонь — не разрушительный, а животворящий. Я чувствую: я ещё здесь. Я ещё я.

***

Мечник неподвижно стоял над Танджиро, железной хваткой удерживая корчащегося Нэдзуми. Вокруг царила ледяная тишина заснеженного леса — лишь изредка хрустел под ногами снег да посвистывал пронизывающий ветер, взметая вихри белых хлопьев. Его голос, ровный и безжалостный, резал морозный воздух, словно отточенное лезвие: — Ты не понимаешь, что такое власть над чужой жизнью и смертью! Клинок катаны замер в дюйме от горла Нэдзуми, холодно отражая лунный свет, пробивающийся сквозь густые ветви заснеженных елей. Снежинки, кружась, оседали на лезвие, тут же тая от едва уловимого тепла стали. — Хватит уже сидеть в этой унизительной позе! Если бы ты не позволил этому случиться, твоя семья не была бы мертва! Танджиро не поднимал взгляда. Его пальцы вцепились в снег с такой силой, что побелели костяшки; вокруг них темнели пятна от растаявших снежинок, тут же превращавшихся в крошечные льдинки. Морозный воздух обжигал лёгкие, но он словно не замечал холода — вся его воля была сосредоточена на брате. — Вылечить брата? Найти врага? — мечник усмехнулся, не отводя пристального взгляда от Танджиро. — Как может трус, пасующий перед лицом опасности, говорить такое? Это в высшей степени… глупо! Он слегка сжал пальцы на плече Нэдзуми — тот сдавленно захрипел, но не отвёл взгляда от брата. В его затуманенном сознании постепенно прояснялось понимание происходящего, пробиваясь сквозь пелену боли и ярости. Ветер взметнул снежную пыль, на мгновение скрыв их фигуры в белой круговерти. — Возможно, демоны знают, как вылечить твоего брата. Но всё же… не думаю, что повелители демонов будут выслушивать твои желания или просьбы. Голос мечника звучал монотонно, будто он давно выучил эту проповедь о силе и бессилии, повторяя её бессчётное число раз перед теми, кто не был готов её принять. Снежные вихри кружились вокруг, оседая на плечах и волосах, превращая сцену в застывший миг ледяной картины. — У слабых нет ни прав, ни выбора. Исключительно силой можно заставить других уступить. Нэдзуми почти пришёл в себя. Он слышал каждое слово, ощущал леденящий холод стали у горла, но всё его внимание было приковано к брату. Несмотря на рвущуюся изнутри демоническую сущность, он старался двигаться по знакомому канону — тому, что хранил в памяти как последнюю опору, как нить, связывающую его с человечностью. Морозный воздух резал горло, но он упрямо вдыхал его, цепляясь за реальность. — Только что на тебя напал твой брат. Так ты планируешь защитить его? И, конечно, я тоже не собираюсь тебя слушать. Это реальность. Мечник чуть наклонил голову, внимательно изучая реакцию Танджиро, словно пытаясь прочесть в его глазах ответ, которого тот ещё не осмеливался произнести. Снежинки оседали на его неподвижную фигуру, превращая её в часть зимнего пейзажа. — Почему ты не использовал свой топор? Почему ты открыл мне спину? И, совершая такие оплошности, ты хочешь защищать брата?! Клинок дрогнул, едва ощутимо надавливая на кожу Нэдзуми. Тот стиснул зубы, изо всех сил пытаясь подавить рвущийся наружу рык. В его глазах, несмотря на мутную пелену, читалась отчаянная решимость — он слушал, запоминал, цеплялся за слова как за путеводные нити в этом вихре тьмы, боли и колючего снега. — Не против, если я проткну его у тебя на глазах?! — голос мечника прозвучал почти буднично, будто он спрашивал о пустяке, о чём‑то совершенно обыденном. Ветер взвыл, заметая следы, будто природа сама пыталась стереть эту сцену из бытия. Но Нэдзуми уже уловил главное: в этом жестоком монологе крылась логика, которую он мог использовать. Пока мечник говорил, пока его внимание было сосредоточено на Танджиро, Нэдзуми медленно, почти незаметно, собирал остатки сил — и воспоминаний, — словно складывая из осколков цельную картину своего «я». Снежинки падали на его лицо, таяли на горячих от напряжения щеках. — Не плачь. Мечник произнёс это тихо, но в голосе звучала непреклонная твёрдость, от которой мороз пробирал до костей. Его взгляд, холодный и пронзительный, не отпускал Танджиро, будто пригвождая его к месту. Вокруг них кружился снежный вихрь, образуя незримую стену между этим миром и остальным. — Не впадай в отчаяние. Не надо делать этого сейчас. Он чуть ослабил хватку на плече Нэдзуми, но клинок по‑прежнему замер в опасной близости от его горла, напоминая о хрупкости жизни. Снежинки, оседая на лезвие, тут же превращались в капли, которые мгновенно замерзали вновь. — Я понимаю, что ты сломлен. Демон, убивший вашу семью, превратил твоего брата в демона. Это мучительно, да? Тебе хочется кричать, не так ли? Понимаю. В его тоне не было сочувствия — лишь холодное признание очевидного, бесстрастная констатация фактов, от которой становилось ещё горше. Морозный воздух сковывал дыхание, но слова мечника проникали глубже любого холода. — Окажись я здесь на полдня раньше, твоя семья, возможно, не была бы мертва. Тем не менее время не повернуть вспять. Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании Танджиро, проникнуть в каждую трещину его израненной души. Затем продолжил, и в его голосе зазвучала новая, почти гипнотическая интонация: — Говори, что это непростительно. Злись. Пусть он станет непоколебимой, неистовой силой, такой, чтобы ты даже не мог двигаться. Нэдзуми, почти полностью пришедший в себя, уловил в этих словах странный намёк. Он чувствовал, как внутри разгорается не только боль, но и что‑то ещё — будто искра, которую пытались высечь из камня. Его пальцы слегка дрогнули, пытаясь найти опору в снегу, словно ища точку отсчёта для нового начала. Снежинки таяли на его дрожащих пальцах, оставляя мокрые следы. Танджиро поднял взгляд. В его глазах, залитых слезами, вспыхнуло что‑то новое — не просто отчаяние, а ярость, чистая и острая, как лезвие. Он сжал кулаки и шёпотом, дрожащим, но твёрдым, произнёс: — Ты… ты говоришь о силе, но не видишь её даже перед собой. Я не сдамся. Я найду способ. Я спасу его.

***

Мечник медленно, с холодной решимостью, начал подносить катану к горлу Нэдзуми. Лезвие, мерцающее в лунном свете, дрожало в дюйме от кожи — будто замерло на грани необратимого. Нэдзуми, почти пришедший в себя, лишь изредка издавал глухое рычание — нарочито, для вида, чтобы не нарушить ход событий. В мыслях же горько усмехался: «Да блин… Только прошлую жизнь вспомнил, можно сказать, переродился, а тут тебя на подлёте в новую жизнь ножичком режут». Он едва заметно отстранился от лезвия, чувствуя, как морозный воздух обжигает лицо. В этот миг Танджиро резко поднялся. В руках — несколько камней, схваченных с заснеженной земли. Первый камень полетел в мечника — тот едва отклонил голову. Танджиро рванул вперёд, мелькая между заснеженными стволами, бросая камни один за другим. Движения резкие, отчаянные, полные ярости. Затем — незаметный взмах. Топор взлетел высоко, по дуге, почти слившись с ночным небом. Танджиро уже мчался к мечнику, намереваясь вырвать брата из его хватки. Скорость — как у загнанного зверя, но в глазах — не страх, а решимость. Но мечник, не поворачивая головы, точным движением ребром ладони ударил его в сонную артерию. Танджиро рухнул в снег, беззвучно, словно срезанный ветром лист. Нэдзуми зарычал — на этот раз по‑настоящему, от бессильной ярости. И тут топор, о котором все забыли, по идеальной траектории устремился прямо в голову мечника. Тот едва успел отклониться. Лезвие прошло в волоске от виска — несколько прядей волос упали на снег, срезанные с ледяной точностью. Мечник замер. В его глазах — шок. Нэдзуми внутри ликовал: «За брата!» Мечник отступил на шаг от Танджиро. Этого мгновения хватило: Нэдзуми рванулся вперёд, вырываясь из хватки, и, к глубочайшему удивлению мечника, закрыл собой брата. Они застыли. Пять долгих минут — ни звука, ни движения. Только снег тихо падал между ними, оседая на плечах, на волосах, на лезвии катаны. Лунный свет вычерчивал резкие тени, превращая сцену в застывшую гравюру. Внутри Нэдзуми бушевала буря. Он ругал себя, стискивая зубы от досады: «Ну что я стою?! По канону давно должен был напасть! Томиока должен вырубить меня, мы с братиком должны проснуться, а потом он направит нас к Урокадаки… Так почему я медлю?!» Каждая секунда бездействия казалась ему предательством. Он знал сценарий наизусть, понимал, что именно должен сделать, но что‑то удерживало его на месте — то ли страх, то ли сомнение, то ли слишком ярко вспыхнувшая надежда, что можно найти иной путь. Наконец, голос Томиоки прорезал тягостное молчание. Нэдзуми вздрогнул от неожиданности — мечник обращался прямо к нему...