Седьмое чувство / The Seventh Sense

На следующее утро я просыпаюсь рано. В доме так неподвижно и спокойно, что кажется, будто он затаил дыхание, и я наблюдаю за пляшущими передо мной пылинками, втягивая в себя воздух, наслаждаясь полной тишиной и одиночеством. Это так невероятно умиротворенно. Наверное, я уже должен был к этому привыкнуть, но почему-то это не так, и чувство безопасности все еще кажется мне незнакомым, словно я ношу чужую одежду. Ни криков, ни сирен, ни призывов к осуждению, к которым я не готов, ни вопросов, на которые не могу ответить… только я, мои собственные мысли в пустом пространстве и тишина. Вчера вечером мы не стали задергивать шторы, а это значит, что первые скользящие по небу проблески рассвета становятся все более заметными. Это зрелище поражает, и я еще некоторое время лежу неподвижно, наблюдая за ним как единственный зритель: проблески звезд на горизонте, когда солнце крадется с востока, окрашивая облака пурпурными полосами и брызгами багрянца — такого же оттенка, что и кровь. «Утро разорвало небеса», — неопределенно думаю я, потому что все и вправду выглядит так, будто кто-то пытался его разрушить — словно оно избито и кровоточит, но, несмотря на это, поразительно непокорно. На самом деле, солнечный свет, кажется, прогоняет и мои собственные тени с прошлой ночи, потому что я осознаю, насколько их прежняя интенсивность уже кажется туманной и почти призрачной. Подобное чувство у меня часто возникает рядом с тобой — вероятно, оно появилось с той ночи в переулке, когда ты только вернулся. Иногда мне кажется, что я в шоке, но я не совсем уверен… это похоже на ту разновидность понимания, которую кто-то другой осознает до меня. В конце концов, в этом и заключается суть шока: небольшая ментальная изоляция от мира, капризного и небрежного в своей жестокости. Тем не менее, я все же трачу несколько мгновений, пытаясь воспроизвести произошедшее, и решить, как я к этому отношусь (и то, и другое безуспешно), прежде чем наконец перевернуться на бок и посмотреть, не спишь ли ты. Оказывается, ты спишь, поэтому я опускаю голову на руку, чтобы насладиться новизной простого наблюдения за тобой. Оттенки восхода солнца драматически разливаются по твоему лицу, словно твой собственный прожектор, и я ощущаю странное чувство обиды: ощущение, что ты сейчас где-то, куда я не могу за тобой последовать. Наблюдая, как ты едва заметно хмуришься, словно твои сны тебя тревожат, я мягко дышу тебе в лицо, решая, что ты не выглядишь уязвимым, как было бы с большинством людей. Даже твоя неподвижность сигнализирует о чем-то внушительном — как будто твое пробуждение повлечет за собой серьезные последствия, как у дремлющего великана из сказки. Если ты действительно спишь… с тобой я никогда не уверен. Твое обычное дыхание достаточно поверхностное, чтобы быть обманчивым, так что вполне возможно, что ты просто лежишь и строишь планы с закрытыми глазами… в таком случае ты почти наверняка знаешь, что я вглядываюсь в тебя, и мысленно ухмыляешься. Я немного смещаюсь, чтобы лучше видеть тебя, не скрытого уголком подушки, двигаясь как можно тише, чтобы не разбудить тебя — ни ото сна, ни в твоих подозрениях о том, что я замышляю. Теперь я чувствую твое дыхание на своем лице, какое оно теплое в утреннем воздухе. Твоя грудь едва заметно поднимается и опускается (ты и правда спишь?). «Я никогда не осознавал, насколько печальной и бледной была моя жизнь, пока не увидел твою, — думаю я, хотя и не говорю этого вслух. — Я не осознавал, что едва дышу». Мне бы очень хотелось поцеловать тебя, чтобы разбудить — лишь мимолетное прикосновение губ ко лбу — но я также не хочу тебя беспокоить, поэтому в конце концов решаю оставить тебя в покое и на цыпочках выбираюсь из кровати и выхожу в коридор. Мне нужно принять душ, но я предпочитаю подождать, и принять его с тобой, поэтому в итоге просто завариваю кофе и несу его наверх, где могу послушать новости, не производя слишком много шума. Комната там — отремонтированная мансарда — очень светлая и просторная, с серо-зелеными стенами и лепным потолком — и технически считается «моей» спальней, поскольку мы с самого начала поняли, что если собираемся жить вместе, не доводя друг друга до убийства, то мне нужно личное пространство, которое я мог бы назвать своим. Я ожидал, что ты будешь из-за этого дуться, но ты проявил удивительное уважение и даже стараешься не заходить сюда без разрешения (или, по крайней мере, притворяешься… полагаю, неизбежно, что ты начинаешь здесь шарить в те редкие моменты, когда мы не оба дома). Изначально я планировал использовать ее как своего рода место для сна несколько ночей в неделю, а остальное время проводить с тобой в главной спальне. Только вот из этого ничего не вышло, и теперь кровать завалена отброшенными книгами и одеждой, а сама комната превратилась в хваленую мужскую пещеру, которую, в зависимости от настроения, я использую либо как кабинет, либо как импровизированную берлогу, либо просто как хранилище для излишка вещей, которые больше никуда не влезут. Но мне все равно нравится. Из французских окон открывается захватывающий вид на город, и здесь всегда есть ощущение уединенности и умиротворения, при этом в комнате царит уютный беспорядок, в отличие от остального дома. Честно говоря, хаос — это тоже часть ее привлекательности. Твоя личность настолько всепоглощающа, что она умудрилась оставить свой отпечаток на каждом объекте декора и дизайна в каждой комнате, кроме этой, и мне нравится ощущение обладания чем-то совершенно неподвластным твоему влиянию. Я делаю глоток кофе и начинаю рассеянно возиться с радиоприемником — он очень старый и громыхающий, схожий с чем-то из ситкома 50-х годов. Это тот тип радио, который слушал бы человек в котелке и с газетой, прежде чем прогуляться мимо своей ограды-штакетника, но это было основной причиной, по которой я его и хотел — из-за того, как он сочетался с главными особенностями комнаты: а именно с многочисленными предметами американской атрибутики, которые я накупил за последние месяцы, чтобы отогнать приступы тоски по дому. Само радио довольно аккуратное, но, признаться, все остальное — безвкусица, китчевое разнообразие, найденное в туристических магазинах и на блошиных рынках. Это синтетический, стереотипный взгляд на то, что такое Америка: значки с надписью «Шоссе 69» и со звездно-полосатым флагом, даже крошечная гора Рашмор, неуклюже вылепленная из гипса, — все это навалено в кучу без особой бережности, поскольку эти предметы были выбраны не из любви к ним самим, а скорее из-за ностальгии по тому, что они символизируют. Я позаботился о том, чтобы ни один из этих маленьких бесполезных символов не был демонстративно выставлен напоказ, но знаю, что ты в любом случае их заметил, потому что твой взгляд неизбежно устремляется в их сторону, когда ты находишься в комнате. С кем-то другим я бы сказал, что купил их из чувства иронии, но с тобой нет смысла и пытаться, потому что ты достаточно хорошо меня понимаешь и знаешь, что это неправда. Иногда мне интересно, о чем ты думаешь, когда видишь их, но спросить невозможно, потому что «Я хочу домой» — это то, что я никогда не смогу тебе сказать; а даже если бы и сказал, ты бы преднамеренно не понял. С твоей точки зрения, мой дом там, где ты, поэтому тоска по Америке, пока ты в Европе, находится за пределами твоей способности сопереживать. В этом отношении дом — это уже не место, а скорее момент времени: отдельный обрывок существования с другой версией меня, живущей в нем. «Прошлое — это чужая страна, — несчастно думаю я. — Там все иначе». Я слегка вздыхаю, потом оборачиваюсь, чтобы поднять чашку, и тут же подпрыгиваю так резко, что чуть не роняю ее, увидев в дверном проеме длинный силуэт. Ты часто так делаешь: просто стоишь и смотришь, а я даже не осознаю твоего присутствия. Это раздражает — и, честно говоря, почти жутко — но мне так и не удалось заставить тебя прекратить. Ты делаешь несколько шагов вперед, а затем слабо улыбаешься, осознавая, что тебя застукали за этим действием. — Как ты себя сегодня чувствуешь? — спрашиваешь ты. Я прочищаю горло, отчасти раздраженный, отчасти смущенный, а затем бормочу что-то вроде «прекрасно» поверх чашки. К настоящему моменту это уже почти автоматический ответ. На самом деле, настолько автоматический, что граничит с бессмысленностью, потому что я склонен просто выпаливать это слово не задумываясь, независимо от того, правда это или нет. Возможно, я мог бы сделать такой принт на рубашке… возможно, заказать целую форму, включая пуговицы и бейсболку, просто чтобы подчеркнуть, насколько все охуенно прекрасно. Ты смотришь на меня еще несколько секунд — одному богу известно, веришь ли ты в это. — Хорошо, — вот и все, что ты говоришь. Я несколько неопределенно улыбаюсь, а ты смотришь еще немного, а затем резко киваешь в сторону книжной полки и добавляешь: — Это новое. Это утверждение, а не вопрос, и я, даже не глядя, точно знаю, о чем ты говоришь: о маленьком фарфоровом блюде, расписанном вручную деревьями и клочком простирающегося голубого неба. Оно к тому же очень уродливое, и это явно то, что я купил не из-за художественных достоинств (это то, что никто бы не купил), а скорее потому, что оно напоминало мне о лесе у моего старого дома, и в стране идеальных полей и знойного солнца оно было осязаемым напоминанием о доме. Иногда мне хочется, чтобы ты не был настолько наблюдательным. Едва ли это твоя вина, но мне не нравится эта черта, потому что становится трудно оставить что-либо при себе. Я бросаю быстрый взгляд, чтобы убедиться, что ты все еще смотришь (так и есть). — Хм, — говорю я нарочито неопределенно, словно забыл о его существовании. — Да, так и есть. Вроде того, — следует пауза: ты, очевидно, ожидаешь услышать, где я его взял. И, без сомнения, почему я посчитал необходимым купить настолько очевидный кусок дерьма — хотя ты, несомненно, и так все знаешь. — Так, эм, хочешь в душ? — добавляю я в качестве отвлечения. — Я ждал, пока ты встанешь. Ты издаешь мычащий звук, а затем пробираешься мимо меня к книжному шкафу, чтобы изучить блюдо. Я чувствую внутреннее содрогание. — Интересная техника рисования, — говоришь ты. В этих словах чувствуется очевидный намек на сарказм — как будто ты стараешься не комментировать это так, но не можешь сдержаться. — Я бы никогда не подумал, что подобное в твоем вкусе. На этот раз я просто пожимаю плечами и молча делаю глоток кофе. Я не знаю, что сказать, и на несколько секунд мне кажется, что на твоем лице мелькает выражение искренней грусти, как будто ты разочарован тем, что я тебе не доверяюсь. А затем этот момент пролетает так быстро, что кажется, будто мне померещилось, и ты ставишь блюдо на полку и как ни в чем не бывало отворачиваешься. — Душ — превосходное предложение, — говоришь ты. — В том числе и потому, что у меня есть новый тоник для волос, который я хочу попробовать. Ты бросаешь на меня быстрый взгляд, и я тут же начинаю ухмыляться, потому что знаю, что это зашифрованное признание того, как мне удалось превратить мытье твоих волос в свою единоличную работу. Я даже не знаю, как, черт возьми, это произошло, просто мне очень нравится это делать — несмотря на то, что я никогда не позволю тебе мыть мои (в основном потому, что по очереди мыть друг друга кажется каким-то странным ритуалом аллогруминга… немного похоже на пару шимпанзе). Довольно иронично, ведь из нас двоих именно мне больше нужна помощь. Мои волосы — просто ужасны: гораздо более капризные, чем твои, и требующие неизмеримо большего внимания и ухода, прежде чем их удастся уговорить вести себя хоть немного лучше. При этой мысли я рефлекторно провожу по ним руками и хмурюсь. Ты смотришь на меня с явным весельем. — Да, они уже довольно длинные. — Знаю, — говорю я. Мой голос звучит немного трагично. — Кажется, прошло совсем немного времени с последней стрижки. Они просто… просто растут. — Определенно, так и есть, — отвечаешь ты с совершенно серьезным лицом. — Это волосы. Их возможности действий несколько ограничены. Как по команде, несколько прядей падают мне на глаза: я хмурюсь еще сильнее, а затем кривлю рот, чтобы сдуть их. Эти ублюдки… словно они обладают самосознанием. — Мне следует просто сбрить их, — объявляю я. Я говорю это довольно злобно, словно думаю, что они слушают. — Особенно в такую жару. — Не стоит, — твердо говоришь ты. — Мне нравятся твои волосы. Я перевожу хмурый взгляд на тебя, и от этого движения мои волосы снова опасно колышутся у самых глаз. «Давайте, ублюдки, — мысленно говорю я. — Только, блядь, попробуйте». Несколько прядей ликующе падают вперед, я сердито откидываю их и снова поворачиваюсь к тебе. — Тебе нравится играть с ними, — говорю я. Конечно, ты ни за что не признаешься в чем-то настолько неинтеллектуальном, как игры с чужими волосами, так что просто стоишь и смотришь на меня с вопросительным выражением лица, словно я намеренно веду себя глупо. Но это все же правда, ты так и делаешь: гладишь и ласкаешь, а если попадается особенно упругая кудряшка, то медлишь и наматываешь ее на палец. К сожалению, все эти игры также означают, что мои волосы, вероятно, останутся такими, какие они есть, потому что, хотя ты и не можешь физически остановить меня от стрижки, я не уверен, что смогу вытерпеть твое разочарованное выражение лица, когда ты увидишь, что их больше нет. Может, мне просто делать их немного короче каждый раз и постепенно отучать тебя от этого? Ты делаешь еще один шаг вперед. — Ты меня слышишь? — говоришь ты. — Не думаю, что тебе стоит их сбривать. Ты повторяешься, потому что думаешь, что я не слушаю — думаешь, я рассеян. Но причина не в этом, по крайней мере, не совсем. На самом деле, разговор пробудил во мне воспоминание произошедшего несколько месяцев назад — одну из наших первых действительно серьезных ссор — и хотя я предпочитаю игнорировать эту мысль, она начала терзать мое сознание, словно крошечные коготки, побуждая меня заметить и обратить на нее внимание. Это случилось вскоре после того, как мы переехали, и мы оба все еще находились в состоянии продолжительной и медлительной борьбы за приспособление нашего жизненного пространства к новому человеку — особенно сложная задача для двух закоренелых одиночек, которые одновременно были неудобно зациклены на друг друге. Мы действовали друг другу на нервы весь вечер, так что атмосфера и так была напряженной, и я помню, как оторвался от своих дел и вслух задался вопросом, сделаю ли я когда-нибудь татуировку. Это было даже не заявление о намерениях — просто случайная мысль, навеянная книгой, которую я читал, — но она заставила тебя вздрогнуть. Ты действительно вздрогнул — я видел. Затем повисла натянутая тишина, прежде чем ты встал и подкрался прямо ко мне сзади, обняв меня за грудь. Это было скорее ограничивающе, чем ласково, и когда я попытался вырваться, ты не позволил. Вместо этого ты лишь усилил хватку, а затем провел ладонью от моего плеча к талии и обратно — очень медленно и тщательно, с несомненным собственническим чувством. «Все это принадлежит мне, — ответил ты. — И я ни за что не позволю тебе изменить что-либо без разрешения». Как только я услышал это, у меня перехватило дыхание. Это был один из тех редких моментов, когда я буквально потерял дар речи, и я помню, как мой пульс забился в ушах, прежде чем я снова ожил и впал в полнейшую ярость. Я был настолько шокирован и зол — и, в глубине души, слегка встревожен — что едва мог подобрать слова. «Ты что, с ума сошел? — заорал я. — Никогда больше мне этого не говори. Даже не думай об этом». «Но я действительно думаю так, — ответил ты. — Я думаю так постоянно». Ты ничуть не стыдился и не раскаивался, но даже ты, должно быть, осознал, что зашел слишком далеко, потому что с тех пор ни разу об этом не упоминал. Тем не менее, это воспоминание тревожит. Как я мог забыть об этом? Полагаю, я сделал это нарочно — лишь один из бесчисленных примеров того, как тщательно я настраиваю свой разум, чтобы сшить из кусочков ту версию тебя, которую хочу видеть, а не ту реальность, которая есть на самом деле. Я хороню эти мысли каждый день, одну за другой, даже не осознавая, что половина из них оказывается погребенной заживо. Потому что, конечно же, возникает неизбежный вопрос: что бы ты сделал, если бы я обрил голову? Твоя «собственность» — измененная без разрешения? Меня беспокоит, насколько неуютно мне становится от мысли о выяснении последствий. Должно быть, у меня на лице появилось отсутствующее выражение (ты как-то описал его как «ставни закрываются»), потому что ты подходишь и нежно взъерошиваешь мои волосы. — Сбривай, если хочешь, — говоришь ты. — Я признаю, что так мне больше нравится, но твои черты лица настолько хороши, что тебе с легкостью подойдет и что-то более грубое. Меня снова охватывает жуткое чувство, будто ты можешь читать мои мысли — осознание, которое быстро сменяется раздражением от того, как ты инстинктивно пытаешься сформулировать проблему в терминах своих предпочтений, а не моих. В конце концов, подразумевается, что если бы ты не считал, что я все равно буду выглядеть нормально, ты был бы гораздо менее доволен. В идеале ты бы сказал: «Да, непременно стриги их без жалости. Будет выглядеть совершенно дерьмово, но это же твои волосы: мне просто придется оскорблять свои глаза видом твоей отвратительной голой головы». На самом деле, я так поглощен этим новым источником недовольства, что мне требуется несколько мгновений, чтобы осознать, что твоя ладонь все еще обхватывает мой затылок. Я строю раздраженную гримасу и пытаюсь высвободиться. — Прекрати, — говорю я. — Что? — Это. Ты снова трогаешь мою голову: ты постоянно это делаешь. — Разве? — отвечаешь ты очень спокойно и терпеливо. — Я не совсем осознавал. Интересно… — ты говоришь это таким голосом, будто это действительно так: честно говоря, иногда кажется, что нет предела странной ерунде, которой ты решишь заинтересоваться. Я обвиняюще смотрю на тебя, все еще ожидая объяснений, а ты ловишь мой взгляд и элегантно слегка пожимаешь плечами. — Полагаю, это потому, что там находится твой разум. Уилл, это такой прекрасно изощренный разум, — как яростно и ярко он горит. Твоя эмпатия содержится там же — как и твое воображение. И они оба по-своему очень артистичны. — Ой, заткнись, — говорю я. — Это не так, — произнося это, я улыбаюсь. Твои комплименты всегда настолько абсурдны, что трудно не улыбнуться. Они также тщательно рассчитаны по времени, и я заметил, что ты часто делаешь это специально, чтобы вывести меня из любого плохого настроения, в которое я умудряюсь впасть. — Но это правда, — ты и сам слегка улыбаешься, а затем медленно проводишь пальцем по моему лбу. — В конце концов, почему бы им не быть? Существует так много разных форм искусства. Живопись, поэзия, скульптура, еда… так много способов принять точку зрения художника. Или даже, можно сказать, потребить ее, — твоя легкая улыбка становится чуть шире, и мне приходится сдержать желание застонать вслух. — Потребить: да, полагаю, можно так сказать. Но, как бы то ни было, я подозреваю, что тебе суждено стать моим величайшим шедевром. Например, твоя эмпатия: она мне очень нравится. Конечно, часто бывает так, что тянет к партнеру, обладающему качествами, которые сам в себе отрицаешь. Как говорится, «любовь — это зеркало, которое даже чудовище делает очаровательным». Мне самому обычно не хватает эмпатии, но я ловлю себя на мысли, что хочу это исправить, чтобы лучше понять тебя. — Неужели? — скептически спрашиваю я. Затем мимолетно думаю о собственном неприспособленном избытке человечности — эмпатичности и одаренности воображением до дисфункциональной степени — и о том, как он утонул в твоей непостижимой способности одновременно скрывать и выставлять напоказ свой моральный вакуум. — Да, — говоришь ты. — Моя неспособность к эмпатии мешает моим отношениям с тобой. Следовательно, я пытаюсь улучшить свои способности. Твой тон очень торжественный, и меня не может не тронуть твоя серьезность, несмотря на тот факт, что (как это обычно бывает с тобой) невозможно понять, действительно ли ты имеешь это в виду. Но, по крайней мере, ты пытаешься казаться искренним, и эта очевидная попытка помириться вызывает у меня острый укол стыда за мое прежне раздраженное поведение. На самом деле, похоже, ты с самого первого дня нашей встречи принял на себя основной удар моих плохих настроений, но даже сейчас ты не демонстрируешь никаких признаков того, что начинаешь уставать от этого. Я сам протягиваю руку и ласково сжимаю твое запястье. — Ну, теперь я тебя раскусил, — легко говорю я. — И буду за этим следить. — Как и следовало бы. — Возможно, я начну оценивать твои попытки. — Да, почему бы и нет? — говоришь ты с улыбкой. — В конце концов, это твоя область знаний. Образ тебя в качестве студента — любой разновидности студента — по сути своей нелеп, и я чувствую, как при мысли об этом мои губы начинают подергиваться. Ты улыбаешься мне в ответ, и вдруг становится легко притвориться, что все снова расслабленно и счастливо, когда ты берешь меня за руку и тащишь в ванную (я все это время смеюсь и протестую, а ты отказываешься отпускать, и вид у тебя такой, будто ты сам пытаешься не рассмеяться). Мы заваливаемся в душ, и ты послушно стоишь совершенно неподвижно, согнув шею, чтобы я мог вымыть тебе волосы купленным тоником (который, что бы ты ни говорил, явно всего лишь расхваленный шампунь). Он восхитительно пахнет кедром и бергамотом, и я втираю его в твою кожу головы, одновременно читая суровую лекцию о трате денег впустую на чрезмерно дорогую вязкую жидкость, а затем еще одну, не менее суровую, проповедь о том, что тебе самому нужно подстричься. Ты киваешь и улыбаешься, молча впитывая критику, и я не могу сдержать улыбки, потому что твоему терпению всегда свойственно некое очарование. Я могу быть с тобой настолько требовательным, насколько захочу, и ты почти никогда не будешь возражать. Думаю, отчасти это потому, что тебе нравится новизна в наличии кого-то, кто не только не боится тебя, но и отказывается постоянно целовать твою задницу — хотя, судя по тем нескольким упоминаниям, у меня сложилось впечатление, что ты также находишь мою прямоту довольно привлекательной (либо это, либо у тебя избирательная терпимость к тому, что я грубый маленький засранец). Тем не менее, это смертельная форма отличия, потому что я не знаю никого, кто мог бы сказать тебе хотя бы половину того, что могу сказать я. Закончив, я обвиваю руками твою грудь, упираюсь щекой между твоих лопаток и закрываю глаза. Так тепло и влажно, что хочется просто задремать, но, судя по тому, как ты почти сразу же разворачиваешь меня к себе и хватаешь за талию, очевидно, у тебя другие планы. К счастью, теперь у меня уже достаточно опыта, чтобы распознать в этом предупреждающий знак, что ты собираешься меня поднять, поэтому я быстро выворачиваюсь, пока меня не подхватили на руки словно невесту — или нечто столь же ужасающее. Честно говоря, твой энтузиазм по поводу того, чтобы носить меня, сравним разве что с моим раздражением, когда это происходит, но в конце концов нам удается достичь некоего компромисса, при котором я нахожусь лицом к тебе, обхватив ногами твою спину, и сохраняю остатки достоинства, пока ты несешь меня в спальню (и вот тут романтика резко обрывается, потому что как бы нежно ты меня ни нес, ты все равно роняешь меня на кровать, словно тонну кирпичей). В этот раз я ударяюсь о матрас с такой силой, что несколько раз подпрыгиваю, а ты слегка ухмыляешься, а потом вытягиваешься рядом со мной и смотришь мне прямо в глаза настолько проникновенным образом, что это всегда умилительно. Мы часто бываем очень грубы друг с другом во время секса, что отражает крайности температур: от холода (ты — прохладно доминирующий и контролирующий) до жара (я — пылкий от эмоций, очень изменчивый и задиристый). Но бывают и такие томные, роскошные моменты, когда никто из нас не хочет быть королевой драмы, и это просто процесс прикосновений, любви и единения. Словно по сигналу ты поднимаешь брови, и это твой способ спросить: «Что ты хочешь сделать?», и я размышляю несколько секунд, прежде чем позволить себе стать очень вялым и бескостным, что является моим способом ответить: «Мне на самом деле лень — сам с этим разберись». К счастью, ты не такой ленивый, как я, а значит, я могу валяться на кровати, пока ты достаешь смазку и все готовишь, а я просто лежу с закрытыми глазами и отдаю тебе указания. Впрочем, эта вальяжность по сути своей всего лишь игра. Душ был не более чем затянутой прелюдией, и я уже так возбужден, что мой живот блестит там, куда я истекаю предэякулятом. Очевидно, что я отчаянно желаю этого — не знаю, почему мне иногда так трудно просто признать это. — Посмотри на себя, — ласково говоришь ты. Я слегка выгибаю спину, и тихо стону, когда ты слизываешь с моего горла несколько капель воды. Ты улыбаешься, целуешь мою тазовую кость, прежде чем взять меня за руку и выдавить на нее немного смазки. — Подготовь себя для меня, — добавляешь ты. — И не торопись, пожалуйста — делай это медленно. Я хочу на тебя посмотреть. До недавнего времени я был слишком застенчив для этого и сказал бы «нет» (или, точнее, «Ни за что, ты шутишь… делай это сам, черт возьми»). Но больше нет. Теперь я могу лежать перед тобой, пока ты разводишь мои ноги и экстатически ласкать себя пальцами, совершенно не беспокоясь о том, как это будет выглядеть. Честно говоря, это, вероятно, выглядит нормально, судя по восторженному выражению твоего лица всякий раз, когда это происходит, но как бы мне ни было приятно делать тебя счастливым, сейчас я решил, что я в настроении для чего-то иного. Поэтому вместо этого я тяну тебя рядом с собой на кровать, затем заставляю тебя лечь достаточно близко, чтобы я мог обхватить ладонью наши члены, тесно прижав их друг к другу, и подрочить нам обоим одновременно. В эти нежные моменты мы довольно часто так делаем, и когда бы это ни случилось, это всегда так интимно: глядя друг другу в глаза, твои ноги плотно обхватывают мои, наши бедра всегда так правильно соприкасаются, словно были созданы для этого. На этой мысли я издаю хриплый звук, затем наклоняю голову вперед, чтобы поцеловать тебя — облизывая твой рот, пытаясь проглотить издаваемые тобой звуки — прежде чем обхватить свободной рукой твою шею сзади, в то время как мы покачиваемся телами навстречу друг другу. Твоя кожа на моей ощущается такой горячей и влажной. Пот стекает по моей линии роста волос и в ложбинку на шее, и ты смахиваешь его языком, все время наращивая импульс толчков, как приглашение моему телу двигаться вместе с твоим. Тихие задыхающиеся звуки, которые я издаю, кажутся на удивление громкими в тишине комнаты, но они нарастают с каждым скольжением твоего языка, каждым царапаньем твоих зубов и, больше всего, от твердой толстой длины твоего члена, когда он снова и снова толкается у моего. Когда я ускоряю темп, ты тоже задыхаешься, а затем проводишь губами по моей влажной от пота шее, обхватывая мою голову, в то время как я зарываюсь лицом тебе в плечо и бормочу твое имя в твою кожу. К настоящему моменту мы уже выработали такой идеальный ритм: переплетенные, крепко сцепленные, мы движемся без остановки, пока я наконец не напрягаюсь и не издаю пронзительный вскрик, запрокидывая голову назад, когда толчки становятся дикими и беспорядочными, и я чувствую, как горячая влага, принадлежащая не лишь мне одному, растекается по моему члену. Когда все наконец заканчивается, я протягиваю чистую руку, обхватывая твою щеку, а ты улыбаешься мне и подаешься навстречу прикосновению. Ты выглядишь таким умиротворенным, и мне грустно думать, что, вероятно, никто в твоей жизни никогда не прикасался к тебе так: не из страха или с целью успокоить, а просто потому, что любит тебя. Признаться, это бессмысленное сожаление, потому что я ничего не могу с этим поделать — и не то что тебя самого это когда-либо волновало. Тем не менее, отсутствие любви к тебе все же кажется душераздирающим. Слишком много эмоций всегда гарантированно заставляют меня чувствовать себя некомфортно, поэтому я быстро осознаю, что больше не вынесу сожалений о твоей жизни, и изворачиваюсь из-под тебя, чтобы встать с кровати и найти что-нибудь, чтобы вытереть руку. По моему бедру скользит дорожка от твоей спермы, что… неловко (не в последнюю очередь потому, что я догадываюсь, как ты сейчас смотришь на нее и выглядишь невероятно довольным собой). Затем я немного потягиваюсь, прежде чем поспешно броситься через всю комнату задергивать шторы, потому что только что осознал, что уже достаточно поздно, чтобы другие люди не спали, а у меня и так проблем хватает, без того, чтобы соседи видели, как я скачу с голой задницей и безумной секс-прической. В этом смысле мнение соседей — постоянный источник стыда, потому что стены в этом доме тонкие. Я хочу сказать, действительно тонкие: достаточно тонкие, чтобы я слышал их телевизор, и, следовательно, почти наверняка достаточно тонкие, чтобы они слышали, как мы занимаемся сексом. Это моя повторяющаяся фобия, из-за которой мне трудно не краснеть при их виде, и теперь, при одной лишь мысли об этом я хватаю телефон и начинаю листать новости в довольно маниакальной попытке отвлечься. Только от этого мне не легче, потому что быстрый взгляд подтверждает, что произошло очередное убийство Il Macellaio — второе за столько же недель. — В чем дело? — спрашиваешь ты. Я молча показываю тебе телефон, и ты жутковато улыбаешься, бегая взглядом по экрану. — Он очень трудолюбив, правда? — добавляешь ты после паузы. — Занятой юноша. — Ага, занятой, — с горечью отвечаю я. — А значит, полиции будет еще больше. — О да, — отвечаешь ты. — Естественно, полиции будет еще больше, — ты говоришь так, будто тебе совершенно похуй, и я снова чувствую, как мои измотанные нервы начинают сдавать еще сильнее. — Не то чтобы это им сильно помогло, — добавляешь ты, снова указывая на телефон. — Похоже, они понятия не имеют, как правильно охранять место преступления. — Хм, да, им следовало бы разогнать толпу, — я тоже прищуриваюсь, критически оглядывая море лиц. — Знаешь, я бы не удивился, если бы он был там. — Безусловно. — Эти парни вечно пробираются в расследование, — я ожидаю, что ты согласишься, но ответа нет, и после нескольких секунд ожидания я поднимаю взгляд и смотрю на тебя. В комнате очень темно теперь, когда я задернул шторы, но луч света падает на твое лицо, так что я вижу только твои глаза. — Я не пробирался, — говоришь ты. Следует напряженная пауза: я внутренне морщусь. Ты периодически нарочно делаешь это, чтобы заставить меня чувствовать себя некомфортно — вбрасываешь в разговор эти маленькие словесные гранаты, чтобы вынудить меня вспомнить тебя целиком, как и то, что ты собой представляешь. В свою очередь, я точно знаю, зачем ты это делаешь, потому что мой уровень отрицания настолько укоренился, что, кажется, есть огромные периоды нашей жизни, в которые я до сих пор притворяюсь, что всего этого не происходило. Ты как-то сказал мне, что я превратил когнитивный диссонанс в вид искусства, и было очевидно, что ты не совсем шутил. Так что, хотя мне и не нравятся подобные засады, они меня никогда не удивляют. В конце концов, ты неизбежно воспользуешься моим дискомфортом, как только заметишь его, и, конечно же, ты это делаешь (безжалостно) — немного похоже на то, будто давишь на синяк. — Едва ли, — отвечаю я. — Ты сам был расследованием, — затем я стискиваю зубы и кладу телефон на подоконник, слишком медленно и осторожно, словно это нечто хрупкое и подверженное разлому. Я стараюсь говорить небрежно, но не уверен, насколько убедительно получается. — Да, — говоришь ты. — Но не согласно… замыслу, — в полумраке я вижу, как снова вспыхивают твои глаза. — Полагаю, можно сказать, что я пробрался в тебя. — Это должно быть забавно? — резко отвечаю я. — Потому что это не смешно. Ты несколько секунд смотришь на меня, очень сфинксоподобно и непостижимо, а потом, наконец, словно смягчаешься и протягиваешь руку, безмолвно приглашая присоединиться к тебе на кровати. Честно говоря, я испытываю искушение просто сказать тебе отъебаться, но, фыркнув, я все равно подхожу, неловко устраиваюсь рядом с тобой на матрасе и натягиваю на плечи простыню, словно это импровизированный халат. — Итак, что ты думаешь? — говоришь ты. Ты снова улыбаешься, хотя кажется, что улыбка больше адресована самому себе, чем мне — словно ты наслаждаешься какой-то личной шуткой. — О чем? — ты указываешь на мой телефон, все еще мрачно светящийся с подоконника, и я чувствую, как мои брови хмурятся еще сильнее. — Ничего, — добавляю я. — Мне все равно. — Мм-м, да — ты так говоришь, но ситуация тебя явно увлекает, — ты лениво начинаешь гладить пальцем мою руку вверх и вниз, очень медленно и тщательно. — Ты скучаешь по этому, верно? — Скучаю по чему? — спрашиваю я, хотя уже знаю. Мой голос такой хриплый, что меня невольно передергивает. Иногда я ненавижу то, как звучит мой голос, когда я говорю с тобой: это воющая сирена недовольства. Конечно, невозможно, чтобы ты этого не заметил, но все равно настаиваешь, холодный и безжалостный, не сбиваясь с ритма. — По охоте, — кратко отвечаешь ты. — По трепету погони: по руководству стаей Джека Кроуфорда. В этот момент я официально сдаюсь и просто молча пожимаю плечами, потому что на этот вопрос действительно сложно ответить. Это то, с чем я до сих не до конца смирился — и уж точно не готов к твоим допросам. — Не совсем, — отвечаю я. Затем понимаю, насколько пренебрежительно это может прозвучать, поэтому хватаю твою руку и крепко сжимаю ее. — По крайней мере, не настолько, чтобы жалеть, что оставил все это позади. В ответ ты улыбаешься, прежде чем поднять руку и откинуть прядь волос с моих глаз. — Что ж, по крайней мере, полагаю, твое преследование меня увенчалось успехом, — говоришь ты. — Надеюсь, это хоть немного тебя утешает. Я твой самый значимый трофей. — Ага, — иронично говорю я. — Полагаю, так и есть. Я тебя поймал, правда? — Не то чтобы я жалуюсь, конечно: мне нравится ощущение, когда ты пытаешься во мне разобраться. Ведь ты все еще это делаешь, правда, Уилл? Даже сейчас. Это так абсурдно лицемерно, что я не могу удержаться от смеха. — Да, это, должно быть, очень раздражает. Конечно, ты бы никогда так не поступил, правда? — Не предпринял бы попытку понять тебя? — отвечаешь ты с очередной улыбкой. — Нет, я никогда не переставал этим заниматься. Это дело всей моей жизни. — Тогда, может быть, нам стоит объявить о прекращении огня. — О нет, — неторопливо говоришь ты. — Боюсь, я не могу с этим согласиться. К тому же, даже если бы меня заставили заключить перемирие, я бы просто продолжил свой анализ втайне. Называй это привычкой: обычаем, приобретенным за все годы, что я провел без тебя. Я понимаю, что ты имеешь в виду, но в упоминаниях о прошлой привязанности всегда есть нечто такое, что мне трудно осмыслить. — Да? — спрашиваю я, пытаясь казаться легкомысленным, чтобы скрыть, насколько эмоциональным я внезапно стал. — Ты действительно говоришь, что скучал по мне? — Конечно, — отвечаешь ты. — Я всего лишь человек, — последнее ты произносишь неохотно, словно тебе больно признавать это. — Ты все это время преследовал меня. Я перешел от наличия тебя целиком к полному отсутствию. По крайней мере… не совсем полному. Я все равно позаботился о том, чтобы ты остался со мной. Я знаю, это комплимент, но на самом деле звучит смутно зловеще — как будто все эти годы в твоей голове жила какая-то версия меня, которая была заперта там против своей воли. Хотя, по сути, полагаю, так и было… по крайней мере, я не могу упрекнуть тебя в неискренности. — Ну, я никуда не уйду, — говорю я тебе. — Так что можешь одержимо говорить обо мне вслух, если правда хочешь. В любом случае, я делал то же самое — когда думал, что ты не вернешься, — ты снова улыбаешься, и я тоже улыбаюсь, а затем постукиваю пальцем по виску. — Я создал свою версию тебя. — Да, я помню, ты говорил об этом. — Хотя, похоже, твоей версией меня было гораздо легче управлять, чем моей версией тебя, — я закатываю глаза и снова беру тебя за руку. — Честно сказать, ты вел себя не очень хорошо. — Без сомнения, — говоришь ты. Теперь ты по-настоящему улыбаешься: очевидно, эта мысль тебя радует. — Но не верь ни на секунду, что мой собственный мысленный образ было легко контролировать. Ты был постоянным источником раздражения. Я начинаю смеяться, затем, повинуясь импульсу, наклоняюсь и целую тебя в лоб. Хотелось бы, чтобы так было чаще: призрак прошлого теряет свою опустошительную силу и растворяется во что-то туманное и неопределенное, достаточно безобидное, чтобы можно было улыбнуться. Я часто думал, насколько все стало бы проще, если бы мы однажды сели и разобрались со всеми невысказанными проблемами, но эта задача кажется настолько непреодолимой, что трудно даже понять, с чего начать. Тем не менее, осознания этого — насколько более умиротворенными мы могли бы быть — все же достаточно, чтобы вызвать новый укол вины за то, как я вел себя с тобой последние несколько недель. Поцелуй — это признание этого, но также и извинение: молчаливое обещание попытаться стать лучше. — Ti amo, — шепчу я тебе в кожу. — Я хочу быть с тобой. Я хочу, чтобы все получилось. Ты не отвечаешь сразу, а просто нежно поглаживаешь меня по затылку большим пальцем. В комнате так тихо и спокойно, что мне кажется, что если я прислушаюсь, то услышу биение твоего сердца. — Ti amo anch'io, — наконец говоришь ты. — Ti amo tanto. Уилл, возвращайся в постель. Позволь мне уделить этому прекрасному телу должное внимание. Как по команде, мой телефон издает громкий сигнал, и, несмотря на искренность момента, я не могу удержаться от смеха над комично неудачным совпадением во времени. — Подожди, — говорю я. — Дай я его выключу. Когда я отхожу к окну, ты быстро вздыхаешь: словно раздраженно выпускаешь воздух сквозь зубы. — Сейчас рано, — говоришь ты. — Кто тебе пишет в такое время? В твоем голосе звучит ревность. Конечно же, ты ревнуешь: ты никогда не терпел даже капли моего внимания, направленного на кого-то, кроме тебя. — Никто, — отвечаю я, не оборачиваясь. — Расслабься. Это всего лишь приложение с новостями. — Новостями о чем? Так получилось, что «о чем» — это новости по делу Macellaio, но после моих предыдущих отрицаний признать это кажется слишком лицемерным. Я, сам того не желая, неловко переминаюсь с ноги на ногу. — Неважно, — говорю я. — Я просто не изменил настройки при установке… — затем я беру телефон и тут же чувствую, как слова съеживаются и растворяются в полной тишине, когда я наконец вижу то, что на экране. — Что такое? — резко спрашиваешь ты. — Уилл? Что случилось? Я хочу рассказать тебе — правда хочу — но в этот момент чудовищность происходящего, кажется, не поддается объяснению. Честно говоря, я с трудом верю в реальность случившегося. Как будто это какой-то злой розыгрыш: космический фарс, над которым мы потом посмеемся, и я буду снова и снова повторять: «Не могу поверить, что я на это повелся!» И я хочу, чтобы ты сказал, что это неправда, и этого не было, чтобы последние секунды перед тем, как ты узнаешь, казались последним убежищем отрицания, прежде чем оно прорвется в реальность. Я хочу, чтобы эти секунды длились. Затем я втягиваю воздух, выдыхаю снова и, наконец, оставляю попытки объяснить и просто снова поднимаю телефон так, чтобы ты сам все увидел. Джек на фотографии выглядит старше. Гораздо старше, чем я его помню, как будто тяготы последних нескольких лет оставили отпечаток на его лице: множество тонких морщин, седые волосы и лоб, изрезанный и сморщенный, как гофрированный металл. Он выглядит усталым и измученным заботами, но ничто из этого не имеет отношения к проблеме — вообще никакого. Это всего лишь последняя тщетная попытка отвлечься, прежде чем правда ударит мне в лицо, и я могу притвориться, что его внешность важнее слов под фотографией. Но важны слова — значение имеют только слова. Потому что именно эти слова, написанные жестоко безжалостными заглавными буквами, говорят мне, что сценарий, которого я так боялся, вот-вот сбудется: «ЭКСПЕРТ ФБР ЛЕТИТ В ИТАЛИЮ, ЧТОБЫ ПРИСОЕДИНИТЬСЯ К ОХОТЕ НА IL MACELLAIO».