Седьмое чувство / The Seventh Sense

Следующие несколько мгновений — просто… ничего. Просто тишина. Только ты, жутко застывший и неподвижный, и я, оцепеневше переводящий взгляд с телефона на тебя и обратно, ожидая услышать, что ты скажешь. Если честно, я думаю, ты удивлен. Не то чтобы ты был встревожен или нечто подобное — не так, как я — но, думаю, справедливо предположить, что из всех новостей в мире, мысль о том, что Джек действительно приедет в Италию, была в самом конце твоего списка ожиданий. Угроза этого события уже некоторое время витала надо мной, но я знаю, что ты никогда не считал это особенно вероятным или по-настоящему не верил в это. Вот только оказалось, что так оно и есть — и это происходит. Интересно, насколько тебя на самом деле удручает, что твои предсказания оказались неверными? Моя жизнь — это бесконечная череда потрясений и несбывшихся ожиданий, так что я, вероятно, лучше защищен, чем ты — с рождения подготовленный к пресловутым ударам и стрелам беспощадной судьбы. Но в то же время твое бесстрашие дает тебе преимущество, которого у меня нет, и поэтому я чувствую себя испуганным, но не удивленным, а ты удивлен, но в высшей степени уравновешен и расчетлив. — Сейчас не время это обсуждать, — наконец говоришь ты. — Одевайся, — я открываю рот, чтобы возразить, а ты поднимаешь руку, призывая к тишине. — Я приготовлю тебе завтрак, — добавляешь ты. — И ты съешь его, даже если мне придется кормить тебя с рук. А потом, но только потом, мы сможем обсудить это — и решить, что ты хочешь делать. Полагаю, это разумный план. В конце концов, он очень спокойный и размеренный — очень типичный для тебя. Но по мере того, как тянется утро, становится ясно, что спокойствие было лишь поверхностным, потому что вскоре следует одна из самых худших ссор, что у нас когда-либо были. Я знаю, что все плохо из-за тихого напряжения, которое у нас всегда является признаком серьезности. Не показные вопли (я) или театральное позерство (ты), а скорее холодно жестокая напряженность, проистекающая из обоюдной убежденности в неправоте другого, подкрепленная лишь таким же взаимным нежеланием даже думать об отступлении. На самом деле, ты с самого начала невероятно суров и непреклонен, и это заставляет меня осознать, как давно я в последний раз видел эту безжалостную, высокомерную сторону твоей натуры во всей красе. Честно говоря, я, кажется, уже забыл, насколько это может быть устрашающе. — Это не проблема, — наконец говорю я тебе сквозь зубы. — Зачем ты делаешь из этого проблему? Все просто. Мы уходим. Уходим прямо сейчас. Ты несколько секунд смотришь на меня, а я повторяю разнообразные варианты этого предложения, кажется, уже в двадцатый раз — а это значит, тебе приходится ответить (тоже в двадцатый раз): — И куда? — Куда угодно! — огрызаюсь я. — В мире 195 стран. На самом деле, все довольно просто: нужно всего лишь выбрать ту, где Джека нет. Сарказм на тебя почти никогда не действует, и, конечно же, этот раз не исключение. Твое лицо гладкое и жесткое, как мраморная плита: я почти вижу, как слова разбиваются о нее, прежде чем упасть на землю, словно крошечные бесполезные снаряды. — И что все это было раньше? — с горечью добавляю я. — Ты сказал, что мы можем уйти, если я захочу. А теперь я и правда хочу, а ты не уходишь, — намек очевиден: ты говорил мне только то, что, по-твоему, я хотел услышать, не собираясь соответствующе действовать. Другими словами, ты лгал мне — что ты обещал никогда не делать. Но если сарказм тщетен, то и уличать тебя в лицемерии в равной степени бессмысленно, и даже сейчас, говоря это, я ловлю себя на вопросе, зачем я утруждаюсь. Зачем я вообще утруждаюсь? Это как в той цитате Эйнштейна: «Безумие — это делать одно и то же снова и снова, ожидая иного результата». Может быть, я действительно такой сумасшедший, как все всегда считали. Наблюдая за тобой, я вижу, как ты слегка ощетиниваешься, прежде чем резко вскинуть голову и одарить меня ледяным взглядом. — Я говорил серьезно, — отвечаешь ты. Твой тон исключительно холоден и отрывист. В голове тут же всплывает образ кубиков льда или даже айсбергов — ледяных и смертоносных. — Но тогда это было чисто гипотетическое предположение. Теперь оно стало реальностью. И появляются варианты получше. — Лучшего варианта нет, — прежде мой собственный голос скрежетал, царапая горло, словно ржавый металл. Теперь же он больше похож на шипение, словно гнев и разочарование вспениваются до кипения, а затем растворяются, едва коснувшись воздуха. На несколько секунд я вспоминаю твои предыдущие слова: «мы сможем обсудить это — и решить, что ты хочешь делать» — и осознаю, каким же огромным красным флагом они были, намекая на то, что твое собственное решение уже принято. — Он поймал тебя в прошлый раз, когда был здесь, — зловеще добавляю я. — Ничто не помешает ему сделать это снова. Твоя поза довольно спокойна, но по тому, как напряглись мышцы вокруг твоей челюсти, я вижу, что я тебя разозлил. Это твой главный признак: вероятно, слишком неприметный для большинства людей, но для меня он всегда чрезвычайно очевиден. И все же мне никогда не приходит в голову отступить, и, несмотря ни на что, я не могу слегка не утешиться тем, что больше не боюсь того, что может случиться, если я действительно спровоцирую тебя потерять самообладание. — Он меня не поймал, — говоришь ты. Твой позвоночник стал совершенно застывшим, как у кота в гневе. — Судя по всему, ты вспоминаешь иную версию событий. — Достаточно близкую к реальности, — полагаю, это не совсем то, что произошло, но меня это уже давно не волнует. В конце концов, не то чтобы тебя интересовали факты, если они не соответствуют твоей конкретной цели. — Оставаться здесь… — добавляю я нарочито угрожающим образом. — Безумие. — И все же он знает, что ты здесь, — огрызаешься ты. — А тебя не беспокоит, что это будет выглядеть подозрительно, если ты сбежишь отсюда в тот же миг, как он прибудет? Невероятно, но я каким-то образом умудрился забыть об этом, и одного напоминания достаточно, чтобы я запнулся и закусил губу. Ты все это время смотришь на меня, и на секунду мне кажется, что ты вот-вот улыбнешься. — Да, это имело несколько неприятные последствия, не так ли? Но ты все равно настоял на продолжении переписки. Боюсь, ты едва ли можешь винить меня в этом конкретном затруднительном положении. Тебе не свойственно быть настолько очевидно стервозным — в более счастливых обстоятельствах это могло бы даже показаться забавным. — Не говори глупостей, — говорю я. Мой голос начинает повышаться, и я с усилием заставляю себя понизить его и стараюсь говорить спокойнее. — Я объяснил, почему писал ему. У меня была веская причина. Ты откидываешься на спинку стула и пронзаешь меня еще одним из своих испепеляющих взглядов (я говорю «одним», потому что у тебя их целая коллекция, на все мыслимые случаи жизни). — Да, уверен, это была очень разумная предосторожность, — кратко отвечаешь ты. — Пока не перестала быть таковой. Говоря это, ты выглядишь невероятно самодовольным, и я чувствую, как меня охватывает мимолетное детское желание послать тебя на хуй. Я довольствуюсь тем, что просто хмурюсь и молчу, пытаясь произвести в уме несколько вычислений касательного того, действительно ли самовольная отлучка привлечет лишнее внимание. В конце концов, Джек знает, что я во Флоренции, но не знает точно, где именно — у него определенно нет моего адреса. — Да, ну, полагаю, я мог бы задержаться на те несколько недель, пока он здесь, — наконец отвечаю я. — А ты можешь уехать. Глядя на тебя, я вижу, как твои глаза начинают сужаться. — Я никуда не поеду без тебя, — твердо говоришь ты. Это заявление заставляет меня шумно вздохнуть, в основном потому, что еще до того, как закончил предложение, я знал, что ты так и ответишь. Твое упрямство перед лицом такого простого решения расстраивает, хотя, пожалуй, я не могу действительно винить тебя в этом. В конце концов, я бы тоже никуда не поехал без тебя. — Ладно, тогда уедем вместе, — говорю я. Мой тон теперь сменился на чрезмерно оживленный и вкрадчивый: как у родителя, пытающегося убедить ребенка съесть овощ, который он не хочет, но который в конечном счете пойдет ему на пользу. — Джек, вероятно, напишет мне: предложит встретиться за чашкой кофе или что-нибудь подобное. Я съезжу и вернусь. Все просто. — Вот только все не так просто, — говоришь ты. — Тебе это известно так же хорошо, как и мне. Джек будет рассчитывать на твою помощь. Он захочет, чтобы ты провел расследование вместе с ним. — Ну и что? Я скажу ему «нет». — Неужели? — переспрашиваешь ты. — Ты в этом уверен, Уилл? Потому что, боюсь, я не совсем разделяю твою уверенность на этот счет. Тебе всегда было трудно сказать Джеку «нет». И, несмотря на твои постоянные попытки это отрицать, твой интерес к делу очевиден. Сомневаюсь, что ему пришлось бы сильно стараться, чтобы уговорить тебя. Ты говоришь очень убежденно, и меня крайне раздражает уверенность, с которой ты утверждаешь, что знаешь мои предпочтения лучше меня. Ты всегда был настолько ужасен в этом? Если так, одному богу известно, каким образом ты так долго продержался в качестве психотерапевта — наверняка большинство твоих пациентов в какой-то момент хотели тебя убить в ответ на настолько эпичное самодовольство. — Я не собираюсь ввязываться в работу с Джеком, — сердито говорю я. — Это совершенно исключено. Ни за что. — Даже если он привезет с собой свою команду? Ты уверен, что это тебя не привлечет? — ты делаешь паузу, а затем на лице появляется одна из твоих маленьких жутких улыбок. — Как в старые добрые времена. — Это не играет никакой роли. Мне все равно. Почему ты этого не понимаешь? — Полагаю, я могу попытаться, — отвечаешь ты. — Это интересно, не так ли, Уилл — как наше небольшое упражнение в эмпатии. Но да, я могу попытаться взглянуть на это с твоей точки зрения, если ты окажешь такую же любезность и посмотришь с моей, — ты ждешь несколько мгновений, а затем неопределенно угрожающим образом наклоняешься вперед. — А именно, поймешь мое глубочайшее отвращение к бегству от Джека Кроуфорда. Как только ты это говоришь, я опускаю ладонь на стол. Это самый очевидный признак гнева, который я когда-либо демонстрировал, и, наблюдая, как твой взгляд медленно скользит по моей руке, а затем снова поднимается к моему лицу, я внезапно испытываю неприятное чувство, что на самом деле тебе это, вероятно, даже нравится. Ты сам редко проявляешь эмоции, но нельзя отрицать, как странно тебя очаровывают чужие — особенно (да поможет мне бог) мои. — Да ради бога, — говорю я. — Хотя бы раз — только в этот единственный раз — ты можешь не превращать все в какую-то извращенную интеллектуальную игру? Меня не волнуют твои давние обиды на Джека: находиться здесь одновременно с ним — риск. Это вопиющий риск. И совершенно ненужный. — Нет, Уилл, — отвечаешь ты все тем же стальным тоном. — Ты неправ по обоим пунктам. Это просчитанный риск — и, пожалуй, крайне необходимый. На этот раз я гневным вдохом втягиваю воздух и задерживаю его на несколько яростных секунд, прежде чем снова выпустить его долгим, громким выдохом. Это, конечно, было неизбежно — я был наивен, ожидая чего-то другого, — потому что к настоящему моменту я уже достаточно хорошо тебя знаю, чтобы понимать, что именно твоя гордость делает это необходимым. Гордыня, превосходство и непоколебимое чувство собственной способности держать все под контролем. Вероятно, в этом есть и элемент мести… без сомнения, ты планировал, как найти возможность устранить его, как только увидел ту новостную страницу. Ты очень внимательно наблюдаешь за моим лицом, и когда ты снова начинаешь говорить, очевидно, что ты угадал мои мысли. — Его присутствие здесь — открытое приглашение, — добавляешь ты в подтверждение. — Устранение Джека означает устранение очень значительного препятствия. Что касается правоохранительных органов, то никто не стремится выследить меня так же рьяно, как он. Представь, насколько все было бы проще, если бы он больше не был частью уравнения. — Это чушь, — мой голос теперь стал почти рычанием, и мне не нравится, как это звучит, но я все же не могу сдержаться. — Ты же знаешь. Он тебя даже не ищет! Жив он или нет, для нас это совершенно неважно. Ты пожимаешь плечами. — Возможно, для тебя. Для меня это имеет огромное значение. — Мне все равно! Твоя вендетта с Джеком не относится к делу: я хочу, чтобы ты был в безопасности, и хочу, чтобы ты уехал. Говоря это, я знаю, что это не более чем бесстыдная попытка манипулировать твоими чувствами — так же, как я знаю, что это совершенно бессмысленно, потому что это означает лишь то, что ты в ответ сделаешь то же самое (только в десять раз более бесстыже). — Что ж, а я не хочу, чтобы мы вечно были в бегах, — как по команде отвечаешь ты. — Я хочу, чтобы у нас был общий дом. Постоянный дом. Где нам не придется постоянно оглядываться. Я был готов к подобному маневру, но каким-то образом его лицемерие все же настолько велико, что мое хрупкое терпение почти истощается. — Не смей, — огрызаюсь я. — Не смей притворяться, что хочешь остаться здесь ради меня. Речь идет о тебе, — я делаю еще один вдох, на мгновение ослабляя бдительность и позволяя ноткам искренних эмоций просочиться в мой голос. — Все, что ты когда-либо делал в жизни, — это ради тебя самого. Несколько секунд ты смотришь на меня: очевидно, моя вспышка гнева задела тебя, хотя ты ни за что не признаешься в этом. — Помнишь, что я говорил тебе ранее? — вот все, что ты отвечаешь. — Да, это потенциальный кризис. Но ты видишь лишь угрозу там, где должен видеть возможность. Я раздраженно тянусь снять очки, но затем осознаю, что уже снял их. — Возможность, что тебя поймают, — с горечью говорю я. — А затем и меня. — Он никого из нас не поймает, — отвечаешь ты. Да, теперь ты определенно раздражен: напряжение в твоем голосе очевидно, оно натянуто и туго, как перекрученные струны виолончели. — Но даже если бы мы с ним все же пересеклись, ты правда считаешь, что я бы тебя сдал? Я снова вздыхаю, еще громче, затем провожу пальцами по волосам. — Нет, — отвечаю я тише. — Конечно, я так не считаю. Но этой ситуации так легко избежать, и единственное, что тебя останавливает — твое эго. Не логика, не прагматизм — не забота обо мне. Только гордость. И высокомерие. И твоя воображаемая вражда с Джеком. И это заставит тебя пойти прямиком в глаз бури. — Но я всегда так делал, — говоришь ты. — Как и ты, — ты все еще смотришь прямо на меня, холодный и слегка рептильный, говоря голосом, который уже вернулся к норме. Я часто замечал эту твою черту: чем разгневаннее ты, тем безмятежнее выглядишь. — Иначе тебя бы здесь не было, правда, Уилл? Ты бы до сих пор сидел в Америке и медленно задыхался. — Ага, а вместо этого я здесь, — хмуро говорю я. — Наблюдаю, как ты играешь в русскую рулетку, и ожидаешь, что я подам тебе пистолет. — Значит, получается, что мы оба наблюдаем друг за другом, не так ли? — отвечаешь ты. — Ты наблюдаешь за мной, а я наблюдаю за тобой, продолжающим делать то, что всегда делал. А именно — пытаться контролировать свою жизнь, а не просто жить ею. Повисает долгое, неприятное молчание. Несколько секунд я не решаюсь заговорить, рискуя выпалить что-нибудь резкое и губительное, от чего уже не смогу отказаться. — Ладно, мы закончили, — наконец отвечаю я. — Хватит. Я просто не могу с тобой говорить. Не сейчас. Когда мы начали жить вместе, я пообещал себе, что никогда не отвернусь от спора. Мне казалось, что это будет признанием слабости, как будто я позволю тебе взять верх благодаря силе твоей личности и мнимому праву высказываться. Закрывая дверь, я ухожу, что ощущается как символ глубокого чувства неудачи, осознания того, что я нарушаю свое же правило и позволяю эмоциям взять верх, потому что мои слова иссякли. Только на этот раз я ничего не могу с собой поделать, потому что на кону так много. Твоя свобода, мое счастье… наша жизнь. В этот момент я бы отдал все, чтобы заставить тебя передумать. И именно это, больше всего остального, и является причиной моего разочарования, потому что я чувствую себя невероятно беспомощным.

***

Той ночью я сплю в своей комнате. Я не уделяю этому особого внимания и не устраиваю сцен. Я даже не говорю тебе, что собираюсь так сделать. Вместо этого я просто провожу вечер с тобой, как обычно, изнывая в напряженном молчании конфликта, который на самом деле так и не завершился, а просто выбился из сил. Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на книге и все время чувствую твой взгляд с другого конца комнаты — думаю, ты надеешься, что я подойду и растянусь рядом с тобой, взъерошу тебе волосы или положу ноги тебе на колени, как обычно. Вот только я не могу, поэтому не делаю этого, и знаю, что ты не будешь пытаться меня заставить. Принуждение никогда не было тебе свойственно. Для тебя все дело в убеждении, поэтому, если ты вынудишь меня позволить тебе прикоснуться ко мне, это ни за что не удовлетворит тебя так, как если бы я сам решил сделать это, по своему желанию. Но мне не хочется, поэтому я наконец отбрасываю книгу и иду в душ, а затем, вместо того чтобы повернуть налево в нашу спальню, просто прохожу мимо нее и иду дальше. Я почти ожидаю, что ты сразу же появишься и потребуешь объяснений, но в итоге ты этого не делаешь. Возможно, это потому, что ты уважаешь мое личное пространство, хотя я не могу отделаться от ощущения, что подобная сдержанность была бы не в твоем характере. Скорее всего, ты просто слишком горд, чтобы прийти. За очень долгое время это первая ночь, которую мы проводим порознь, и меня угнетает, насколько сильно меня беспокоит твое отсутствие. На самом деле, если говорить честно, это кажется просто жалким: как будто я слишком инфантилен и зависим, чтобы спать в одиночестве. Но очевидно, что во мне есть и то, и другое, потому что после часа раздраженных ворочаний я все еще далек от того, чтобы удобно устроиться. Краем глаза я замечаю безумное мерцание бьющегося об окно мотылька, которое время от времени сопровождается отчаянным стуком его маленького пушистого тельца о стекло. Безнадежность происходящего угнетает меня еще сильнее, поэтому я встаю, чтобы выпустить его, а затем снова забираюсь в постель и натягиваю простыню на голову до тех пор, пока снаружи не остаются только волосы. Сначала я пытаюсь винить в своей бессоннице комнату — матрас жестче, чем я привык, или безликий, гостиничный запах стирального порошка от постельного белья — но, конечно же, это не настоящая причина, и я знаю, что будь ты здесь, я бы прекрасно спал. Это осознание унизительно, в том числе потому, что невозможно представить тебя, так же тоскующего и терзающегося где-либо. Тем не менее, ты, вероятно, и сам все еще бодрствуешь (на самом деле, почти наверняка так и есть), потому что даже в лучшие времена ты не отдыхаешь, как обычный человек. Как будто просто лежишь в темноте, молча заряжаясь, словно гигантский мобильный. После череды вздохов и ерзаний я наконец-то достаточно изматываюсь, чтобы провалиться в беспокойный сон. Только это не тот сон, в который погружаешься мягко и умиротворенно, а тот прерывистый, полный страха, который обрушивается внутрь с той же жестокостью, что и падение в кромешную тьму. Мне давно не снились кошмары, но сегодня ночью я наверстал это, погрузившись в один из самых страшных кошмаров за последнее время. Это словно я заперт в калейдоскопе багрово-черного, и за мной гонится нечто с истекающей пастью и цепкими когтями — нечто запятнанное кровью и с намеком на кости, с изорванными черными перьями, похожими на частицы смолы — что припадает к земле и ползает в тенях. Ты тоже здесь, только на этот раз это старая версия тебя: та, о которой я никогда не хочу говорить или даже признавать, что она все еще может существовать. Эта версия лжет, улыбается, холодно жестока и смертоносна — бледная, с запавшими глазами, с лицом, плоским и угловатым, как кусок льда. «Что ты здесь делаешь?», — спрашиваю я ее, но она отказывается отвечать. Поэтому я инстинктивно отстраняюсь от нее, но куда бы я ни повернулся, она все еще стоит там, от нее невозможно сбежать, и я в конце концов просыпаюсь с маслянистым слоем пота на коже и саднящим от крика горлом. С этажа внизу доносятся быстрые шаги, и через несколько секунд в дверном проеме появляется силуэт. Ты ступаешь очень тихо, предположительно, чтобы не напугать меня, но я слишком дезориентирован, чтобы понимать, что происходит, и, почувствовав твои руки на себе, я тут же ожесточенно пытаюсь отбиться. — Все в порядке, — слышу я твой голос. — Успокойся. Уилл. Mylimasis. Ты же знаешь, я не причиню тебе вреда. Твой голос необычайно мягок, и одного его звучания достаточно, чтобы успокоить меня, когда реальность наконец-то берет верх. — О, черт, прости, — говорю я. Мой голос охрип от криков, и я несколько раз прочищаю горло. — Было больно? — Нет, — твоя рука уже лежит у меня на спине, нежно поглаживая ее вверх-вниз. — Вовсе нет. Уверен, ты лжешь: я определенно сильно ударил тебя по челюсти. — Я не хотел, — хрипло говорю я. — Тебе следовало просто отпустить меня. — Да, — отвечаешь ты, — полагаю, я мог бы это сделать. Только я не совсем каменный. Если ты расстроен, я всегда инстинктивно буду тебя утешать — даже если за мое внимание на меня нападут, — ты издаешь позабавленный звук, а затем наклоняешься и целуешь меня в лоб. — Наверное, мне стоит научиться говорить тебе «нет», но по какой-то причине это кажется талантом, который мне пока не удается приобрести. Ты — постоянный источник силы, но в то же время моя самая большая слабость. Это в самом деле какой-то парадокс. — Только не надо этого, — раздраженно говорю я. — Не пытайся меня задабривать. Это ничего не меняет — я все еще злюсь на тебя. — Да, я так и думал, — ты даже близко не обеспокоен этим фактом, и просто несколько раз поводишь шеей и совершенно довольно устраиваешься, словно это твоя собственная чертова кровать, а я ее просто позаимствовал. — Не мог бы ты любезно подвинуться? — добавляешь ты. — Твои ноги занимают довольно много места. — Ты невероятен, — говорю я. — Это моя кровать. Сам сдвигай свои ноги. — Но куда я могу их передвинуть? — вежливо спрашиваешь ты. — Ты занимаешь все свободное пространство. Я сердито фыркаю сквозь зубы. Наверное, я мог бы попытаться заставить тебя уйти, но я не так уж уверен в успехе — и, честно говоря, на самом деле я этого не хочу. Я неохотно передвигаюсь на несколько дюймов влево, затем снова перекатываюсь на спину и смотрю в потолок. В какой-то момент твоя рука пробралась и обвилась вокруг меня, но кажется, что потребуется слишком много усилий, чтобы заставить тебя убрать ее. — Я почти слышу, как ты закипаешь, — говоришь ты. — Почему бы тебе просто не приступить к своей лекции и не выплеснуть ее из себя? — Ой, заткнись, — сам того не желая, я переворачиваюсь до тех пор, пока мое лицо не прижимается к твоему плечу: слышится шорох, когда ты наклоняешься, чтобы прижаться щекой к моим волосам. — Мне лень читать тебе нотации, — добавляю я. — В любом случае, ничего нового я сказать не могу. — Мне трудно в это поверить. — Это твоя проблема, — сердито говорю я. — Ну, если ты действительно не хочешь меня поучать, то поговори со мной о чем-нибудь другом. Расскажи, что тебе снилось. В темноте я кусаю губу: интересно, догадался ли ты уже, что сон был о тебе. — Не помню, — отвечаю я после небольшой паузы. — Это был просто кошмар… как обычно. — Тебе давно не снились кошмары. — Да, до сегодняшнего дня, — с горечью говорю я. — Какое невероятное совпадение. — Знаю — и прошу прощения. Я явно спровоцировал тревожность. Я слегка напрягаюсь, а затем поднимаю голову, чтобы заглянуть тебе прямо в глаза. — Не надо, Ганнибал. Не говори, что тебе жаль, в то время как на самом деле это не так. Если бы ты действительно сожалел, то передумал бы насчет отъезда. Несколько секунд ты молча смотришь на меня, твои глаза блестят в темноте, как маленькие кремневые звездочки. — Уилл, я хочу, чтобы ты мне доверял, — наконец говоришь ты. — Ты можешь это сделать? — Не знаю, — я осознаю, насколько настороженно звучит мой голос: не уверен, какой реакции я ожидал, но почему-то не такой. — Зависит от того, что ты собираешься сказать. — А что, по-твоему, я скажу? — Какую-нибудь глупость. Слишком темно, чтобы разглядеть твои губы, но по тону я понимаю, что ты улыбаешься. — Что ты имеешь в виду? — спрашиваешь ты. — Определи, что такое глупость. — Я имею в виду безрассудство. Я имею в виду, что ты собираешься предложить то, чего никто в здравом уме никогда не сделает. — Значит, «глупость» — это нарушение общепринятых норм? В таком случае, боюсь, я всегда обречен на глупость. Потому что я голос, Уилл — не эхо, — я нетерпеливо вздыхаю, и ты ждешь еще несколько секунд, а затем протягиваешь руку и обхватываешь меня за щеку. — Теперь послушай, — говоришь ты. — Первое, что я хочу сказать, это то, что ты и я… мы — единственные, кто имеет значение. Нет никого, кто был бы так важен для моей жизни, как ты. — Не говори так, — огрызаюсь я. — Ты не сможешь сделать меня своим единственным шансом быть счастливым. Я ожидаю, что ты ответишь мне, но на этот раз ты молчишь. Честно говоря, думаю, я тебя шокировал. Твои глаза все еще отражают свет, но теперь это стальные шпильки, выглядящие очень зловеще: все еще подобны звездам, только не романтической космической разновидности, а холодным и мертвым. Они напоминают мне увиденный однажды документальный фильм о пресловутых Белых карликах — каннибальских сверхновых, которые парят в мрачности космоса и поглощают все окружающие их звезды, которым не повезло оказаться слишком близко. Плотоядные звезды. Ты снова скользишь взглядом по моему лицу, очень медленно и оценивающе, и пока я смотрю, твои глаза снова ловят лунный свет и словно мерцают. Мое сердцебиение будто учащается под их силой, и мне приходится заставить себя успокоиться и вспомнить, что это ты — реальная версия, которая существует прямо сейчас, а не та кошмарная из моего сна. Мои волосы, влажные от пота, падают на глаза, и я пытаюсь их откинуть, прежде чем осознаю, что ты протянул мне руку, чтобы сделать то же самое, а это значит, что наши ладони сталкиваются над моей бровью. Абсурдность происходящего снимает напряжение, и, несмотря на весь стресс, я обнаруживаю, что начинаю улыбаться. — Ладно, извини, — говорю я. — Я не это имел в виду: я не совсем ясно соображаю. Договори, что собирался. Ты киваешь, однако продолжаешь смотреть на меня еще несколько секунд, прежде чем наконец решаешь заговорить. — Уилл, пойми вот что, — говоришь ты. — Я знаю, ты считаешь, что мое желание остаться здесь продиктовано заносчивостью — и ты не совсем неправ. Но ты также должен знать, что моя гордость никогда не брала верх над рассудком. Если бы я думал, что то, что я останусь, действительно поставит под угрозу кого-либо из нас, я бы, без сомнения, уехал. Но я так не думаю. — Нет, — тихо отвечаю я. — Знаю, что нет. Проблема в том, что я думаю, что ты ошибаешься. Совершенно ясно, что ты умираешь от желания рассказать мне, как ты никогда не ошибаешься, но в кои-то веки сумел достаточно хорошо разобраться в ситуации, чтобы понять, что это выведет меня из себя. Эта сдержанность неожиданна — возможно, ты все-таки развивал свой навык эмпатии? — Как бы то ни было, я все еще уверен, что это решение правильное, — только и говоришь ты. — И оно также утилитаристское. Это консеквенциализм в чистом виде: выбор, который принесет наибольшее благо для наибольшего количества людей. — Нет, это не так. Каким образом это консеквенциализм? Наибольшее число в этом сценарии — два. — Конечно, — спокойно отвечаешь ты. — Разве я уже не установил, что важны только мы с тобой? Именно поэтому я хочу остаться здесь и свести счеты, что обеспечит нам безопасность в долгосрочной перспективе. И именно поэтому я хочу, чтобы ты остался, чтобы столкнуться со своими страхами лицом к лицу и научиться их преодолевать. В наступившей тишине я снова слышу свой вздох. Только на этот раз не столько от злости, сколько от усталости: усталости и поражения, поскольку я чувствую, как последние остатки сопротивления медленно улетучиваются. Так искушающе уличить тебя в том, насколько все это явная чушь, но, несмотря на мои сомнения, твоей уверенности каким-то образом достаточно, чтобы заставить меня промолчать. Моя рука все еще зажата в твоей. Отдернуть ее было бы таким простым способом выразить несогласие, но по какой-то причине я этого не делаю. Почему? Это раздражает. Так много раз — с тех пор, как мы впервые встретились — я позволял своим решениям быть поглощенными твоими, и, несмотря на бесконечные препирательства, у меня ужасное предчувствие, что это лишь еще один случай в списке. О боже, все это уравнение в высшей степени ебанутое. Ради него и ради тебя я знаю, что ни за что не могу позволить тебе выследить Джека — но в то же время какой в этом смысл, если я не знаю, как тебя остановить? И я ни за что не смогу тебя бросить, но, противоречиво, мне также ненавистна сама мысль о том, чтобы заставить тебя следовать за мной из Флоренции, зная, что в нужный момент мне не хватило «смелости» отстоять свою точку зрения. Это невозможный выбор — поставленный тобой со всей твоей обычной точностью — и в любом случае решение остаться или уехать кажется подавленным конфликтом. Но вместо того, чтобы продолжать спорить об этом, я в конечном итоге просто делаю то, что, как мне кажется, делал всегда: вздыхаю в последний раз и крепко зажмуриваюсь, словно безмолвно выражая: «Ладно, сделаем по-твоему… по крайней мере, пока». Твой собственный ответ также остается невысказанным. Ты не злорадствуешь по поводу того, что тебе удалось убедить меня отступить, и не выражаешь удовлетворения от того, что ты временно «выиграл» спор; вместо этого ты очень тихий и скромный, что нетипично для тебя: как будто ты благодарен за то, что я готов посмотреть на происходящее с твоей точки зрения. Затем ты целуешь меня и притягиваешь к себе, поглаживая по лицу, говоря, что любишь меня (на этот раз на русском), и, полагаю, это должно быть приятным моментом, но я слишком оцепеневший и смирившийся для этого. Поэтому я просто крепче сжимаю твою руку и изо всех сил вцепляюсь в нее, представляя, что каким-то образом могу уберечь нас обоих одной лишь чистой силой воли. Я думаю о том, что ты сказал раньше — о том, что твоя гордость никогда не побеждала твое суждение, и как бы мне хотелось, чтобы то же самое можно было сказать обо мне. Только это не так. Вовсе нет. На самом деле все наоборот, потому что моя порывистая, иррациональная любовь к тебе превзошла мои суждения почти с первого дня, как мы увидели друг друга… и в этот момент кажется реальным, что, возможно, так будет всегда.