Седьмое чувство / The Seventh Sense

Рана на шее болит. Вернее, она все еще болит, что кажется непомерным. Прошел уже час с тех пор, как это случилось… несомненно, боль должна была уже утихнуть. Но она огненно-острая, колет и жалит острыми зубцами, и ощущение такое, будто она должна быть горячей на ощупь, хотя сама рана не ожог, а ножевой удар. К тому же, лезвие было такое маленькое — чуть больше перочинного ножа — и я все еще злюсь на себя за то, что не заметил его раньше. В обычной ситуации, думаю, я бы заметил. Но вместо этого произошел эффект домино из мелких ошибок и просчетов, который в конечном итоге привел к тому, что я двинулся влево, а не вправо, и в наказание заработал длинную рану прямо по трапециевидной мышце. Самой очевидной оплошностью было то, что я был сосредоточен на тебе, а не на ноже, но в тот момент ты казался таким поразительным и великолепным, что было сложно не смотреть. В своем длинном темном пальто ты был словно пантера: мощный и чувственный, целиком состоящий из напряженных мускулов и ненасытной энергии. Поистине пляска смерти — как тот сеанс в гостиной много ночей назад, когда каждое движение было выверено для безупречно смертоносного эффекта. И, честно говоря, это также было результатом излишней самоуверенности, потому что сегодняшняя цель была исключительно невыразительной и значительно ниже наших обычных стандартов. Шаркающий, ковыляющий мужчина с неуклюжей агрессией медведя, в прошлом году преследуемый правоохранительными органами из-за серии обвинений в вооруженном нападении, а затем отпущенный из-за юридической формальности после продолжительного судебного разбирательства. Ношение ножа указывает на паранойю, так что, похоже, он ожидал, что однажды правосудие его догонит — хотя, думаю, можно с уверенностью сказать, что он не ожидал чего-то подобного нам. Не то чтобы эти причины имели значение — реальных оправданий нет. Эта потеря бдительности могла оказаться фатальной, и я знаю, что мне нужно быть умнее ради нас обоих. Как по команде, моя шея снова вспыхивает, и я на мгновение задумываюсь о том, сколько существует различных прилагательных для определения боли (ноющая, пронзительная, пульсирующая) и как часто они используются для обозначения источника травмы, когда ты внезапно появляешься позади меня и кладешь руку мне на плечо. Полагаю, это не было твоим намерением, но тебе удалось подкрасться привычным бесшумным шагом, и я так резко подпрыгиваю, что снова вскрикиваю от боли (жгучей). Ты терпеливо ждешь, пока я снова не приземлюсь на стул, а затем быстро гладишь меня по плечу. — Прекрати это, — угрюмо говорю я. — Перестань ко мне подкрадываться. — Прошу прощения. — Хорошо. Еще раз так сделаешь, и мне придется повесить на тебя колокольчик. — Колокольчик? — ты кладешь на стол аптечку, затем тянешься отрегулировать лампу над нами, поворачивая его под разными углами, пока моя шея не окажется удовлетворительно освещена. — Разве так поступают не с кошками? Я бы предположил, что ты предпочтешь более собачье решение. В любом случае, милости прошу попробовать, — за этим заявлением следует легкая ухмылка, которую мне хочется перевести как: «и если ты когда-нибудь это сделаешь, маленький человечек, я тебя прикончу». Я и сам ухмыляюсь, представив тебя в крошечном пластиковом ошейнике с колокольчиком на конце, затем закрываю глаза и втягиваю воздух с шипящим от боли звуком, когда ты подталкиваешь мою голову ниже. — Итак, каковы повреждения? — спрашиваю я сквозь стиснутые зубы. — Возможно, медицинского клея будет достаточно, — следует небольшая пауза, предположительно, пока ты всматриваешься внимательнее. — Вообще-то, нет. Боюсь, необходимо наложить швы. Я громко вздыхаю и недовольно вздрагиваю, когда ты начинаешь протирать порез сильно пахнущей жидкостью. Ты гладишь мою руку извиняющимся жестом. — Знаю, больно, — мягко добавляешь ты. — Мне жаль, но у нас заканчивается бензокаин. Я повторяю тот же шипящий вздох — только на этот раз адресован он мне самому, потому что я осознал, что это я забыл его заказать. Пока я это делаю, ты наклоняешь мою голову еще ниже, а затем свободной рукой массируешь мне лопатки. — У тебя еще где-нибудь есть травмы? — спрашиваешь ты. — Нет. — Ты уверен? — Конечно, уверен. Даже когда я это говорю, я знаю, что ты не станешь меня слушать, и ты, конечно же, не слушаешь — вместо этого ты настаиваешь на проведении стандартных проверок (которые включают, но не ограничиваются, измерением артериального давления, пульса и свечением фонариком в оба глаза), несмотря на мои шумные протесты, что в этом нет необходимости. Закончив, ты удовлетворенно киваешь, и снова отворачиваешься, чтобы взять пинцет и отрезок хирургической нити, вид которых заблаговременно заставляет меня вздрогнуть. Мне уже очень жаль себя, так что для верности я вздыхаю в третий раз. На этот раз вздох более мученический, чем предыдущие, и включает в себя старательный ритуал раздувания обеих ноздрей, словно я тюлень. Должно быть, я выгляжу нелепо: слава богу, ты этого не видишь. Тем не менее, я не испытываю ни малейшего серьезного беспокойства по поводу того, что должно произойти, и это осознание немного удивляет. Когда я успел стать настолько спокойным насчет того, чтобы передать заботу о благополучии моего тела в твои руки? Не могу вспомнить. Кажется, это произошло настолько естественно, что я даже не заметил. — Я же говорил, что все в порядке, — неопределенно говорю я. — Знаю, что говорил, — отвечаешь ты, спокойно натягивая латексные перчатки. — Но убедиться никогда не помешает. — Он пытался ударить меня ножом в грудь, — добавляю я, — но лезвие не проникло в плоть, — ты коротко проводишь пальцем по моей щеке, но не отвечаешь. — Даже близко не… ой. Ой. Черт, это правда больно. Ты издаешь успокаивающий звук сквозь зубы. — Уилл, мне нужно это сделать. Постарайся потерпеть еще немного. Я снова делаю глубокий вдох и так крепко вцепляюсь в подлокотник, что костяшки пальцев белеют. Неужели раньше я мог бы вынести это лучше? Мой болевой порог был таким высоким: он словно размягчился и растворился за месяцы, когда в нем не было необходимости. — Края ровные, — говоришь ты, отчасти самому себе. — Разрез широкий, но не глубокий. — Это хорошо, — отвечаю я. Или, по крайней мере, я на это надеюсь… честно говоря, я не совсем уверен. Было бы лучше, если бы он был глубоким, но узким? — Ты почти закончил? — с надеждой добавляю я. — Почти, — ты подтягиваешь нитку, а затем снова тянешься в аптечку за ножницами и аккуратно обрезаешь конец. — Возможно, останется шрам, но, по крайней мере, волосы скроют худшее. Сомневаюсь, что кто-то заметит. Конечно, я знаю, что ты заметишь, хотя по какой-то причине это не считается — я могу быть весь в шрамах, и тебе все равно будет приятно на меня смотреть. Я машинально пожимаю плечами, а потом передергиваюсь, когда плечо тут же пронзает новая вспышка боли. — Меня это не волнует, — добавляю я. — Еще один в коллекцию. — В самом деле, — нежно отвечаешь ты. — У тебя скоро закончится место. — Не закончится, — я тыкаю тебя ногой. — К тому же, я могу наслаждаться новизной, ведь на этот раз он появился не благодаря тебе. — Да, полагаю, в этом я твоей логике возразить не могу, — ты закрываешь аптечку, поворачиваешься и ласково ерошишь мои волосы, заботливо стараясь не подтолкнуть мою голову. — Боюсь, исправить прошлые ошибки мне не под силу. Однако, по крайней мере, я гарантирую, что любой, кто попытается причинить тебе вред в будущем, будет отвечать передо мной. Ты говоришь очень решительно, и у меня возникает сюрреалистичный — и довольно забавный — образ того, как я отправляю тебя в мир, чтобы ты нес возмездие во имя меня, словно какой-нибудь средневековый военачальник (или, возможно, та ведьма из «Волшебника страны Оз» с летающими обезьянами). Несомненно, ты был бы в этом чрезвычайно хорош. Полагаю, ты действительно способен на это — в отличие от меня, которому приходится прилагать гораздо больше усилий, чтобы выглядеть внушительно, но результат гораздо менее впечатляющий. Разница в том, как Маттео относится к нам обоим, — очевидный пример, и я снова хмурюсь, внезапно возмущенный тем, что ты можешь излучать более крутую ауру, чем я. Хотя, полагаю, у меня, по крайней мере, есть в постоянном распоряжении впечатляюще крутой засранец, что хоть как-то утешает. И я вновь приободряюсь. Если жизнь преподносит тебе лимоны, сделай из них лимонад. Или, другими словами: если жизнь наделила тебя весьма хилой, некрутой внешностью, то сбеги с гигантским крутым засранцем, в полной мере используя его крутость в своих корыстных целях… — Уилл? — говоришь ты. — Да? — Я спросил, не нужно ли тебе чего-нибудь. — Спросил? — невпопад отвечаю я. — Извини. Я не слушал. — Знаю, я вижу. Может, тебе прилечь? Ты потерял определенное количество крови, и обезболивающие натощак, несомненно, дают свой эффект. Я несколько раз моргаю, молча переваривая услышанное. Если подумать, у меня и правда немного кружится голова: полагаю, это объясняет мою безумную мысленную тираду о лимонаде и летающих обезьянах. Ох, черт, надеюсь, я не сказал этого вслух? Не сказал, правда? Боже, наверняка сказал. Уверен, я сказал это вслух… Ты снова повторяешь мое имя, и я с усилием заставляю себя сосредоточиться и пытаюсь придумать что-нибудь, что не прозвучит как несвязная речь под крэком. — Вообще-то да, — наконец отвечаю я. — У тебя есть зеркало? Ты достаешь его из шкафчика, и я, пошатываясь, выхожу в коридор, поднимая его перед большим настенным зеркалом и осматривая затылок. — Не так уж и плохо, — с удивлением говорю я. — По крайней мере, не будет — благодаря твоему вмешательству, — я неловко поворачиваю лицо из стороны в сторону, любуясь скрупулезным рядом крошечных стежков. — Не мог бы ты научить меня этому? Ты внезапно появляешься позади меня в зеркале — я вижу, как твои глаза слегка блестят из-за моего плеча. — Да, если хочешь, — отвечаешь ты. — Наборы для обучения наложению швов очень легко достать. Могу завтра заказать тебе один. — Спасибо, — конечно, подразумевается, что однажды тебе тоже может понадобиться подобная услуга, однако, похоже, никто из нас не хочет прямо признать это. — Ты в этом хорош, правда? — добавляю я. Ты скромно пожимаешь плечами. — Полагаю, я делаю все возможное. В последнее время у меня редко появляется возможность попрактиковаться. — Мм-м, не знаю. Еще несколько таких ночей… — Таких ночей больше не будет, — твердо говоришь ты. — Это было лишь исключение, подтверждающее правило. — И что это за правило? — То, которое гласит, что мы полностью контролируем свои действия. Ты заявляешь это очень самоуверенно, и на какой-то ужасный миг мне кажется, что ты сейчас добавишь что-то о том, как «Удача благоволит смелым» или надо быть «Хозяевами своей судьбы», потому что в моем нынешнем маниакальном состоянии будет невозможно не начать по-гоблински хихикать над чем-то столь напыщенным. К счастью, ты этого не делаешь, хотя твой тон, несомненно, подразумевает именно это: ты словно даже представить себе не можешь сценарий, в котором кто-то из нас не добьется успеха. Такой космической степени уверенности можно позавидовать, хотя я не могу не чувствовать, насколько она может быть опасной, если однажды твое суждение все же подведет. Я морщу нос, безмолвно обвиняя тебя в том, что ты такой огромный высокомерный ублюдок, а затем, повинуясь импульсу, тянусь к твоему лицу и обхватываю его ладонью. — Посмотри на себя, — говорю я с нежностью. — Ты такой… — слово, которое приходит мне на ум — «идеальный», вот только оно не совсем верное, потому что не отражает, насколько ты идеален в своем крайнем несовершенстве. — Ты такой ты, — наконец говорю я — и это, вероятно, ни для кого другого не имело бы смысла, но все же кажется более точным для описания твоей абсолютной уникальности. — Меня не волнует, что где-то там все боятся тебя, — добавляю я еще более нежно. — Когда ты здесь, ты всецело принадлежишь мне. — Безусловно, так и есть, — отвечаешь ты с медленной улыбкой. — К счастью. Честно говоря, я не совсем уверен, почему ты так счастлив по этому поводу. Я знаю, что я бы на твоем месте не радовался: большую часть времени я — самая настоящая заноза в заднице. — Ты уверен, что с тобой все в порядке? — добавляю я, хотя уже раз семь задавал один и тот же вопрос (что является еще одним признаком лицемерия, учитывая, как я всегда раздражаюсь, когда ты не веришь мне на слово). — Я ценю твою заботу, — отвечаешь ты, — но мой ответ не изменился с тех пор, как ты спрашивал три минуты назад. — Да? — спрашиваю я с нажимом. — А это что? — Что? — Это, — я закатываю глаза и драматично поднимаю рукав твоей рубашки, чтобы осмотреть твое предплечье. — У тебя ссадина, — говорю я. Даже мне самому это кажется нелепым — можно подумать, что у тебя открытый перелом или, возможно, третья рука. В основном это результат моих прежних бессвязных крэковых мыслей, хотя, подозреваю, даже в нормальном состоянии я бы все равно отреагировал слишком остро. Учитывая все, чему я был свидетелем за эти годы, я не то чтобы чрезмерно чувствителен к травмам, но в том, чтобы наблюдать, как больно тебе, всегда есть что-то такое, что гарантировано меня обеспокоит. — Все нормально, — говоришь ты. Я наклоняюсь, чтобы изучить рану лично, а затем издаю сожалеюще воркующий звук — тревожно похожий на голубиный. Фу, он действительно похож — неужели я только что издал такой ебанутый звук своими собственными голосовыми связками? Я решаю повторить его еще раз, просто чтобы убедиться, и вынужден сделать вывод, что да, это определенно голубь. Это довольно удручающе. Это значит, что если бы существовал голубь, обдолбанный крэком и бензокаином и потерявший много крови, то этим голубем был бы я. — Но она кровоточит, — говорю я. — Уилл, все нормально. Из всех людей ты лучше всех должен знать, что у меня бывали раны и хуже. — Когда это случилось? — Понятия не имею. До сих пор я едва замечал ее. Я повторяю более приглушенную версию голубиного воркования. — Следи за ней, ладно? — говорю я. — Эти маленькие порезы всегда воспаляются. — Я буду следить. Очень внимательно. Ты улыбаешься, и мне вдруг приходит в голову, что ты искренне наслаждаешься моей заинтересованностью в твоем благополучии. Полагаю, для тебя в новинку, что кто-то так переживает за тебя. Большую часть жизни у меня была противоположная проблема. Меня так часто спрашивают об этом, что это кажется почти оскорблением, намеком на то, что со мной, конечно же, что-то не так — и всегда так будет. — Хорошо, — говорю я. — Так и сделай, — я нарочито игриво похлопываю тебя по щеке, как сделал бы с ребенком, и ты слегка ухмыляешься, прежде чем ответить тем же, только в десять раз сильнее. — Прекрати, — говорю я, когда ты, кажется, собираешься сделать это снова. — А то что? — А то… — я на несколько минут замолкаю, пытаясь придумать подходящую угрозу. — А то я сброшу тебя с еще одного утеса. Это заявление заставляет тебя рассмеяться вслух, прежде чем притянуть меня к груди и прижаться лицом к моим волосам. — Кажется, у нас обоих все в порядке, — говоришь ты. — Чего нельзя сказать об этом джентльмене сегодня вечером, — ты замолкаешь на несколько секунд, а затем на мгновение усиливаешь хватку. — Уилл, тебе следовало дать мне больше времени с ним. Я бы хотел более подробно указать ему на его ошибки. — Это не тебя он ударил ножом. — Именно, — говоришь ты. — Он ударил ножом тебя. Часть меня хочет указать, что я не нуждаюсь в чьей-то защите, но в конце концов я решаю не делать этого на основании того, насколько неблагодарно это будет выглядеть. К тому же, я знаю, что поступил бы точно так же, если бы ранил он тебя. Если бы этот нож оказался рядом с твоей шеей, я бы разорвал его на части — для сравнения, я дал ему уйти почти безнаказанным, когда он полоснул мою. На самом деле, немного странно осознавать, что в этом смысле моя собственная кожа, по-видимому, для меня менее ценна, чем твоя. — Сегодня вечером ты был великолепен, — говоришь ты. Я издаю привычный неловкий хмыкающий звук, который всегда свойственен мне в ответ на похвалу, а ты добавляешь: — Я знал, что так и будет. Ты всегда такой. — Я был беспечен. — Ты слишком строго оцениваешь свое выступление. Ты здесь и практически невредим… — ты делаешь паузу, а затем твои губы изгибаются в одной из твоих жутких улыбок. — В то время как твой противник лежит мертвым в переулке. — Не в этом суть. Мне не следовало подпускать его так близко. — Не так уж близко. Рана поверхностная: я наложил швы, чтобы минимизировать шрам, но она в любом случае зажила бы сама собой, — ты тихо, рокочуще, удовлетворенно вздыхаешь, а затем обхватываешь меня за талию, чтобы притянуть еще ближе. — Твоя собственная диорама смерти, Уилл, — сардонически говоришь ты. — Твое собственное произведение искусства. Ну и как это ощущалось в этот раз? Мне любопытно узнать. Совершенно ясно, тебя заводит мысль о моей жестокости, и хотя я знаю, что меня это должно беспокоить, к настоящему моменту я уже давно миновал эту точку восприятия: я промчался мимо нее по обрыву утеса той ночью, и, если честно, ни разу не оглянулся. И ты, конечно же, тоже — даже ради такого события, как сегодняшнее, которое было почти нещадно грязным в своей простоте. Пик твоего удовлетворения всегда наступает, когда я позволяю себе стряхнуть обрывки сдержанности или принципов и потакать тем темным сценам, которые внезапно проносятся в моей голове («Не темным, — как ты всегда говоришь. — Лучезарным. Прозорливым»), но на этот раз я ясно дал понять, что не хочу — не с Джеком в такой близости, и с любым из наших более «художественных» вдохновений, гарантированно привлекающих настолько пристальное внимание, которого я отчаянно не хочу. Конечно же, ты был разочарован, как я и предполагал, но нет никаких сомнений, что даже эта безжалостно упрощенная версия все же смогла тебя пленить. Полагаю, ты просто прагматичен, пусть и в довольно жутком смысле. В конце концов, зрелищное убийство Великого Красного Дракона — явление далеко не повседневное, поэтому ты тем временем научился удовлетворяться успешным преследованием гораздо более мелкой добычи… точно так же, как я. — Это ощущалось настоящим, — говорю я — отчасти потому, что ты хочешь это услышать, но главным образом потому, что это правда. — Так, будто я был самим собой. — Создание своего собственного холста, да. Только не кистями и красками, а плотью и кровью — костями и дыханием, — в твоем голосе теперь слышен гул энергии — если бы я поднял взгляд, я бы почти ожидал увидеть, как она трещит в воздухе, кинетическая и беспощадная. — Столько поэзии, смелости и красоты в этом мгновении, Уилл… столько жизни даже посреди процесса умирания. — Ладно, — говорю я устало. Странно, что твои реакции не тревожат меня, в то время как мои собственные почему-то все еще могут. — Знаю. Я просто… я не хочу продолжать говорить об этом. — Нет, я и не рассчитываю на это. Ты хочешь засунуть это в свой маленький ментальный шкафчик, наряду со всеми остальными табу, которым ты, как ты желаешь притворяться, не потакаешь, — ты делаешь паузу, а затем бросаешь на меня долгий взгляд искоса. — Полагаю, там есть обширная полка, полностью посвященная мне. — Вообще-то, у тебя есть свой собственный шкафчик. В ответ ты слегка улыбаешься, хотя, подозреваю, ты не находишь это особенно забавным. — Да, полагаю, так и есть, — говоришь ты. — Как еще ты мог бы выходить в мир и притворяться таким добродетельным? Вы — исключительное сочетание характеристик, не так ли, инспектор Грэм? Искреннее желание угодить, и все же ершистость под тяжестью социальных ожиданий — восстание против соответствия и одновременное желание соответствовать. — Я серьезно, — говорю я. — Пожалуйста, просто оставь эту тему. Я не в настроении. Не сейчас. — Но я в настроении, — отвечаешь ты — и это, конечно же, решает все, потому что легче замедлить ураган, чем остановить тебя от преследования того, к чему ты в настроении. — Я внимательно наблюдал за тобой сегодня вечером, — добавляешь ты, — и ты, казалось, очень комфортно себя чувствовал в том, что делал. Мне это доставляло огромное удовольствие. Хочешь знать, почему? — Нет, — иронично отвечаю я. — Не особо. Признаться, я не ожидаю, что мое отсутствие интереса тебя обескуражит, и, конечно же, этого не происходит. — Причина, — отвечаешь ты, не теряя ни секунды, — в том, что, по-моему, даже ты не можешь оценить, насколько невероятно тебе было некомфортно большую часть времени. Вся эта эмпатия… она во многих смыслах разрушила тебя, не так ли? Она заставила тебя отдалиться от людей и вынудила их видеть тебя отстраненным и недосягаемым, хотя все это время ты просто пытался защитить себя. Я тут же ловлю твой взгляд, поглощенный внезапным всплеском эмоций, которые совсем не желательны. Это словно я испытываю скорбь по себе прежнему. — Да, — отвечаю я безрадостно. — Я знаю. — Как и я, — отвечаешь ты необычайно мягким голосом. — Я это прекрасно знаю. Mano meilė… каким грустным ты был. Помню, как однажды я наблюдал, как ты покидал место преступления: в твоих глазах стояли слезы, ты испытывал такое отвращение и был так опустошен тем, через что тебе пришлось заставить себя пройти. Как ты замирал, хмурился, а затем проводил рукой по лицу, словно пытаясь прогнать отчаяние. Такое эстетическое страдание, Уилл. У тебя был напряженный, загнанный вид святого Эль Греко: будто находиться в собственной коже на ежедневной основе было для тебя невыносимо, — ты на несколько секунд замолкаешь, затем проводишь ладонью по моему предплечью, нежно поглаживая плоть, словно в жесте сочувствуя. — В коже, вынужденной служить пристанищем для мрачного, хаотичного разума… неудивительно, что это было постоянным источником дискомфорта. Ты хотел иметь более типичный разум, правда? Более «нормальный». Не то чтобы это была твоя вина — ты так и не научился ценить эту привилегию, — я невольно слегка улыбаюсь, начиная мысленный отсчет, сколько времени пройдет, прежде чем ты найдешь способ приписать себе эту заслугу. Конечно же, ты почти сразу добавляешь: — Тебе очень повезло, что я был рядом, чтобы показать тебе. Я слегка закатываю глаза и толкаю тебя локтем. — Удивительно, что ты так рад этому усовершенствованию. Тебе всегда нравилось видеть, что я чувствую себя некомфортно. — Да, полагаю, так и было. Твой дискомфорт был довольно захватывающим. Можно даже сказать, что я им наслаждался. — Да, — сухо отвечаю я. — Думаю, можно с уверенностью так сказать. — Если бы только был способ закупорить это состояние бутылку и вдыхать, — добавляешь ты. — Это было бы чем-то, что сторонний наблюдатель мог бы смаковать маленькими, изысканными глотками. Уилл, ты был таким невинным по сравнению со всеми вокруг. Как Агнец из Откровения. Символ мучительного правосудия, карающего злодеев с возмездием, подобным божественному. Но посмотри на себя сейчас, — ты осторожно приподнимаешь мою голову, чтобы заглянуть мне в глаза, практически пригвоздив меня к месту интенсивностью своего взгляда. — Вот ты, Уилл Грэм: обитаешь и в разуме убитых, и в разуме тех, кто их убивает — между властью лишать жизни и беспомощностью, когда ее отнимают. И что делаешь ты? Ты превращаешь ужас в эстетику. Ты управляешь своим окружением рукой художника. Ты сочиняешь виртуозный ритм… ты создаешь идеальный замысел. К этому моменту я уже не могу решить, забавляет ли это меня или раздражает, и в конечном счете довольствуюсь неким гибридом этих двух чувств. — Не мог бы ты хоть раз прекратить это? — говорю я. — Перестань пытаться меня анализировать. В любом случае, не тебе об этом говорить: ты сам, судя по всему, неплохо проводил время. — Верно, — отвечаешь ты, с очередной мимолетной улыбкой. — Мы оба потеряли контроль в разной степени. Люди часто так поступают, сталкиваясь с такими примитивными, элементарными побуждениями. Секс… смерть — как они поглощают нас. Мы думаем, что мы такие цивилизованные, правда? Но это не так, — за этим заявлением следует деликатное многозначительное молчание, в котором не совсем ясно, относится ли «мы» к людям вообще — или ко мне и тебе в частности, — и ты потягиваешься, снова слегка улыбаешься, а затем добавляешь: — Только подумай, в каком замешательстве будет полиция. Учитывая, как мне не хочется об этом думать (или, что еще важнее, о том, как со дня на день к этому может добавится замешательство Джека), я не утруждаю себя ответом. Не то чтобы мое нежелание, как и моя незаинтересованность, когда-либо могли стать для тебя помехой. — Расскажи, о чем ты думаешь, — словно по команде настаиваешь ты. — Ты совсем замолчал. — Ага, ну, ты и так достаточно говоришь за нас обоих. — Но теперь я хочу послушать тебя. Если не желаешь говорить о сегодняшнем вечере, расскажи мне что-нибудь другое. — Например? — Что пожелаешь, — ты снова целуешь мои волосы, отпускаешь и идешь к шкафчику. Кажется, ты хочешь достать бутылку вина, и, в то время как я просто схватил бы первую попавшуюся, ты превращаешь их изучение в целое задание: вытаскиваешь разнообразные бутылки, отвергая худшие, прежде чем наконец найти ту, которая тебе по душе. Я все это время наблюдаю за тобой с выражением нежного раздражения на лице. — Я все еще жду, — добавляешь ты, ставя выбранную бутылку на стойку. — Ты можешь говорить без ограничений: всегда есть вероятность, что я посчитаю сказанное тобой занимательным. К тому же, мне нравится твой голос. — Неужели? Должно быть, я выгляжу удивленным, потому что ты тут же оборачиваешься и одариваешь меня одной из своих самых кошачьих улыбок. — Я тебе этого раньше не говорил? — спрашиваешь ты. — Потому что да. Я, как правило, не особенно люблю американский акцент, но твой — исключение, — ты улыбаешься чуть шире и небрежно поднимаешь бокал в мою сторону. — Вино мягкое, но не раздражающе. В нем есть очень приятная сухая грань — она разбавляет более нежные аспекты и не дает ему стать слишком сладким: так же, как хорошее вино уравновешивает горечь пикантностью, — ты делаешь глоток и слегка прищуриваешься, словно пытаешься думать о чем-то другом. Да, ты и правда… о боже мой, ты еще не закончил. — Мне также нравится этот твой легкий скрежет на некоторых гласных, — наконец добавляешь ты. — Ты так делаешь, когда оживляешься — как будто переводишь дыхание. А еще есть какая-то абразивность, окружающая отдельные слова. Это напоминает мне наждачную бумагу — как будто ты иногда шлифуешь свое мнение, прежде чем поделиться им. Ты наконец заканчиваешь свою речь, а я просто стою и моргаю, борясь с внезапным желанием рассмеяться. — И теперь ты снова замолчал, — говоришь ты. — Полагаю, ты собираешься лишить меня дара своего голоса. Мне никогда не следовало признаваться в своей слабости. — Слушай, вот что я тебе скажу, — говорю я. — Я предлагаю сделку: я отдам тебе свой голос, если ты хотя бы на две минуты придержишь свой. Твоя улыбка тут же становится шире, и я подхожу к тебе сзади, обнимая за талию. — Ты нелепый, — говорю я. — И я устал — я пойду спать. Мой голос будет у тебя завтра. — Очень хорошо, — говоришь ты. — Я прослежу, чтобы ты сдержал это обещание. Несмотря на то, что ты меня не видишь, я тоже улыбаюсь, а затем наклоняюсь, чтобы расстегнуть твою рубашку и провести руками по твоему животу, восхищаясь тем, какой гладкой и теплой ощущается твоя кожа над мощными пластами мышц. Ты пахнешь миндалем и кедром, слегка антисептиком, а под всем этим — тем мускусным, неуловимым ароматом, который присущ только тебе. Не уверен, когда я начал связывать этот запах с чувством комфорта и безопасности, но, без сомнения, это так. Когда я снова усиливаю нажим, ты слегка вздрагиваешь, и я нежно трусь бедрами о твою ногу, чтобы ты почувствовал, каким твердым я становлюсь, прежде чем наклониться и поцеловать тебя в шею. — Поторопись и заканчивай, — бормочу я в твою кожу. — Я подожду тебя наверху. Ты послушно делаешь еще один глоток вина, но как только я начинаю отстраняться, ты резко хватаешь меня за руку. — Ты же знаешь, что прежде я говорил серьезно, — добавляешь ты. — Не принимая во внимание то некое очарование, которое было свойственно твоей грусти, я бы предпочел видеть тебя довольным. — Что ж, пожалуй, это изменение к лучшему, — говорю я. — Спасибо. — Это правда. Моя цель — чтобы ты дожил до того времени, когда у тебя более не будет причин для меланхолии. А та метафорическая бутылка, о которой я упоминал? Та бутылка — единственное затяжное воспоминание тех времен. Если бы я хотел насладиться твоей прежней печалью, мне пришлось бы делать это только через воспоминания. Меня невольно поражает эта фантомная версия меня, и я трачу несколько секунд, пытаясь представить его — всегда спокойного и довольного, возможно, с такой же безмятежной улыбкой, как у тебя, — прежде чем отказаться от этой идеи как от невозможной. Это кажется такой невероятной альтернативой — сомневаюсь, что я даже узнал бы его, если бы встретил на улице. Конечно, тот факт, что ты вообще о нем заговорил, — очевидный намек на хаос всех моих нынешних переживаний, но у меня совершенно нет настроения вытаскивать их наружу и анализировать. Хотя, стоит признать, я никогда не бываю в подходящем настроении — в этом отношении ты, похоже, обречен ждать череды откровений, которые упорно не желают происходить. На самом деле, это довольно иронично, потому что мое осознание этого стало еще одним источником конфликта, и, хотя я знаю, что это не моя вина, я все равно всегда в итоге чувствую себя виноватым. — Мне жаль, — вдруг выпаливаю я. Ты приподнимаешь брови, и я добавляю: — Я знаю, что в последнее время со мной было сложно. — Не более, чем обычно. Говоря это, ты улыбаешься, и я качаю головой. — Нет, — возражаю я. — Я серьезно. — Как и я. — Просто хотелось бы, чтобы все было проще, — несколько дико продолжаю я. Часть меня хочет добавить «как было раньше», но даже подумав об этом, я знаю, что это было бы неверно. Стоит признать, присутствие Джека и Маттео — не говоря уже об импровизированном предложении — создало дополнительные трудности, но не то чтобы прежде все в самом деле было просто. В конце концов, мы оба — сплошной каскад сложностей. Мы всегда такими были. Простота кажется глупым объектом желаний, детской и бессмысленной в своей наивности. И все же я не могу полностью удержаться от желания ее. — Понимаю, — отвечаешь ты, хотя я не уверен, что ты действительно понимаешь. Ты на какое-то время замолкаешь, а затем наконец замечаешь мой взгляд и скорбно улыбаешься. — Прошу прощения, — говоришь ты. — Я отвлекся. Просто выражение твоего лица сейчас — оно напомнило мне о моей сестре. Ты крайне редко поднимаешь эту тему, и я никогда не знаю, как себя вести, когда ты это делаешь. Ты молча смотришь на меня, затем снова улыбаешься и слегка пожимаешь плечами. — Полагаю, это звучит покровительственно, но уверяю тебя, это задумано как комплимент. Иногда ты очень напоминаешь мне ее. У нее была значительная физическая красота, как и у тебя, но на самом деле это скорее вопрос темперамента. Некая мягкость и восприимчивость… и тихая потребность в любви, — ты на мгновение снова замолкаешь, и я знаю, что ты безмолвно вспоминаешь младшую сестру — давно умершую, но память о которой, кажется, никогда не меркнет и не искажается — и когда ты наконец продолжаешь, в твоем голосе отчетливо слышны нотки грусти. — Иногда она смотрела на меня точно так же, как ты: очень задумчиво и оценивающе, с легким намеком на вызов. Я всегда находил невозможным отказать ей в чем-либо. — Знаю, — наконец говорю я, хотя это ложь, потому что я не знаю. Я на самом деле не знаю о твоем горе по сестре и о том, как оно связано с тем, кем и чем ты стал… иногда мне кажется, что я вообще ничего не знаю. Тем не менее, я осознаю, что ты необычно открыт в своих эмоциях, и, кажется, самое меньшее, что я могу сделать, — это ответить тебе тем же, немного раскрыв свои собственные. — Просто… такое чувство, будто моя жизнь поставлена на паузу, — наконец добавляю я. — Я чувствую это уже какое-то время. Понимаешь? Как будто я просто жду, когда все наладится, — я на несколько секунд замолкаю, а затем бросаю на тебя быстрый, виноватый взгляд. — Полагаю, ты тоже ждешь. — Да, похоже, это еще один твой талант, — отвечаешь ты, спокойно встречая мой взгляд. — Быть таким востребованным и желанным. Императив едва ли имеет значение: будь то толерантность, нетерпение или тихое предвкушение — насколько мы все готовы тебя ждать, — должно быть, я выгляжу озадаченным, потому что ты добавляешь: — Я говорю не только о себе. Это чары, которыми ты, похоже, оплел большинство людей с самой первой нашей встречи. В конце концов, даже ты ждешь: ждешь, чтобы познать и принять свою сущность. Ты так терпеливо ждешь, не так ли, Уилл? Ты ждешь всю свою жизнь. Я молча смотрю на тебя, не желая вдаваться в подтекст сказанного, и ты медленно проводишь взглядом по моему лицу во второй раз, задерживаясь на губах и глазах. — Не то чтобы ожидание само по себе было какой-то особой добродетелью, — наконец добавляешь ты. — Только так можно познать ценность того, чего ждешь. А также, конечно же, понять, почему именно ты готов ждать этого. Я делаю глубокий вдох. — Но никто не может ждать вечно, — говорю я. — А что, если ничего не изменится? Ты мимолетно улыбаешься мне, снова нежно и задумчиво, а затем торжественно поводишь бокалом в мою сторону. — В таком случае, мы, конечно же, сделаем то, что очевидно, — отвечаешь ты. — То есть, примем тот факт, что требуется больше терпения, и подождем еще немного — снова и снова, столько, сколько необходимо. А если этого никогда не произойдет, мы примем и это. Уилл, я ждал тебя так долго — ты же не думаешь, что я сейчас потеряю стойкость? К тому же, я уверен, что смогу принять тебя в любом облике, в котором ты себя представишь, — ты снова улыбаешься и медленно поднимаешь бокал во второй раз. — Почему бы и нет? В конце концов, я любил тебя, когда считал тебя идеальным. Затем я наконец осознал, что ты не идеален, — и полюбил еще сильнее.