Седьмое чувство / The Seventh Sense

Я не сразу это замечаю. Но чем больше я об этом думаю, тем очевиднее становится, насколько сильно изменилось твое поведение после новостей о Джеке. И это даже не то, что ты говорил об этом, а скорее общее ощущение твоего настроения и отношения, и в этом также нет ничего примечательного — ничего такого, что большинство людей, вероятно, вообще не заметили бы. Но я уже достаточно хорошо тебя понимаю, чтобы распознать твои индивидуальные привычки, и убежден, что под внешней оболочкой начинает кипеть определенная энергия, которой прежде не было. С другой стороны, все же неясно, насколько далеко ты намерен зайти, ведь тебя всегда было так сложно заблаговременно предсказать. Возможно, ты планируешь нечто зрелищное, а может, и совсем ничего: ты такой холодный и отстраненный, что легко обмануться и в итоге проглядеть эти ненасытные крайности, едва сдерживаемые наружной облицовкой вежливых правил приличия — и даже после всего этого времени вместе я все еще не могу сказать наверняка. Но это всегда было твоим талантом, не так ли? Твоя наружная облицовка чертовски убедительна (и элегантна, и неотразима), но это не меняет того факта, что это всего лишь фасад — и к настоящему моменту я, как никто другой, должен быть в состоянии определить это. На мгновение я ловлю себя на мысли о наружной облицовке шкафа в моей детской спальне: о том, как я, лежа последовательными бессонными ночами подряд, ковырял ее, чтобы увидеть, что под ней. Большую часть времени ты кажешься скорее мозгом, чем телом, настолько холодно контролирующим и ледяным, что рядом с тобой меня бросает в дрожь, в то время как намеки на то, что скрывается под этой внешней оболочкой — этой наружной облицовкой — всегда вулканичны. Но, с другой стороны, они также… как бы это сказать? Я несколько секунд хмурюсь, пытаясь подобрать слово. Наконец, решаюсь на «опьяняющие». Этот термин тесно связан с алкоголем и наркотиками, и я рассматриваю его с разных сторон, прежде чем решить, что он все же верный. Это что-то, что заставляет меня чувствовать себя одурманенным и хмельным, словно я в мареве или кружусь на карусели — та разновидность чувства, которую следовало бы описать закрученным курсивом на рекламном щите или плакате, потому что обычные простые прилагательные не могут адекватно ее передать. Пьяный и ошеломленный мрачно-разрушительными наслаждениями… и вот тут я осознаю, что несу полную чушь и должен просто бросить эту тему. Тем не менее, в этом все же есть доля правды, потому что мысль о том, на что ты способен, всегда меня тревожила, но в то же время в равной степени завораживала. Полагаю, отчасти именно это изначально и привлекло меня к тебе, а затем и удерживало на крючке до сих пор. Любовь и оталкивающее ощущение — все смешалось воедино. Подобные мысли никогда не гарантируют мне хорошего настроения (в отличие от разнообразия дерьмовых), поэтому в итоге я решаю сдаться и просто спуститься вниз — где я нахожу тебя, нежащегося в гостиной с книгой в одной руке и с в высшей степени довольным выражением лица: словно кот, которому досталась канарейка (все канарейки… вообще все канарейки). Джульетта только что ушла, так что можно с уверенностью предположить, что эта расслабленная личина как минимум отчасти для нее. В этом смысле ты очень похож на хамелеона — без труда используешь свое обаяние, чтобы слиться с окружением. Не то чтобы, стоит признать, это было лишь вопросом маскировки, ведь так делают и хищники. Конечно, я тоже могу слиться с толпой, когда захочу — почти так же хорошо, как ты — однако в моем случае мотивация иная, ведь я делаю это в основном для выживания и минимизации вреда — так же, как и настоящий хамелеон. Дело не в том, чтобы быть очаровательным, а в том, чтобы оставаться в безопасности. У тебя же, с другой стороны, наверняка есть целый ряд мотивов, хотя, подозреваю, ни один из них не так уж и важен — в основном, как мне кажется, ты делаешь это просто потому, что можешь. Я не издал ни звука, но все же могу точно определить момент, когда ты замечаешь мое присутствие — по тому, как ты наклоняешь голову, а затем слегка сдвигаешься, явно приглашая меня сесть рядом. Я подхожу и быстро взъерошиваю тебе волосы — отчасти из-за желания проявить нежность, но еще и потому, что видеть тебя с растрепанными волосами всегда необъяснимо уморительно. В ответ ты слегка вздыхаешь, затем ждешь, пока я сяду, и приглаживаешь их (постоянно бросая на меня настороженные взгляды, словно подозревая, что я собираюсь сделать это снова). — Доброе утро, — говоришь ты. — Ты очень хорошо спал. — Да, так и было. Я устал сильнее, чем думал. — А как твоя шея? — Хорошо, спасибо, — я наклоняюсь вперед, словно собираясь вцепиться тебе в волосы, а затем изо всех сил пытаюсь не рассмеяться, когда ты отдергиваешь голову. — Немного болит, но ничего страшного. А как твоя рука? — Я очень внимательно слежу за ней, как и обещал. — Дай взглянуть. Ты послушно закатываешь рукав, чтобы я снова мог наклониться и изучить рану. При дневном свете все выглядит хуже — наверняка она гораздо болезненнее, чем ты признаешь, — хотя края уже начали стягиваться, и явных признаков инфекции нет. Закончив, я удовлетворенно киваю, а ты возвращаешь рукав на место и указываешь на стоящий на столе открытый ноутбук. — Мне было любопытно, осветили ли в новостях наш выход, — добавляешь ты, — но, судя по всему, нет. — Хорошо, — твердо отвечаю я. — Чем меньше внимания, тем лучше. Ты выглядишь не особенно убежденным в этом, хотя иного я и не ожидал. Полагаю, с твоей точки зрения внимание — это тоже часть самой сути. Вместо ответа ты просто берешь меня за подбородок, водя им из стороны в сторону, рассматривая мое лицо. Судя по тому, как ты начинаешь хмуриться, можно предположить, что ты не особо доволен увиденным. — Ты чрезвычайно бледный, — наконец говоришь ты. — Тебе стоит сегодня отдохнуть. — Я же сказал. Со мной все хорошо. — Возможно, так и есть, но ты потерял много крови. — Не так уж много. — Этого было достаточно. Ты также пережил стресс от наложения швов с несоответствующей анестезией. — Неужели? — спрашиваю я, изображая удивление. — Спасибо, что сообщил. — Тебе стоит отдохнуть, — повторяешь ты отрывистым, докторским голосом. — Вопреки тому, во что ты предпочитаешь верить, ты на самом деле не неуязвим. Я открываю рот для очередного саркастического ответа, но, заметив выражение твоего лица, ловлю себя на том, что передумываю и снова закрываю его. Мне кажется несправедливым постоянно отвергать твои советы — не говоря уже о том, что это несколько по-детски. В конце концов, совершенно ясно, что мой раненый вид тебя обеспокоил — и я знаю, что если бы мы оказались в обратной ситуации, я бы чувствовал себя точно так же. — Ну ладно, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал умиротворяюще. — Ты прав. Я не буду напрягаться. Ты, кажется, удивлен, что я так легко сдаюсь, но в конце концов просто одобрительно мычишь, прежде чем снова вернуться к книге, в то время как другая твоя рука небрежно лежит у меня на бедре. Я послушно запрокидываю голову и закрываю глаза, хотя через несколько минут мне становится так скучно, что в итоге я снова их открываю. Твои глаза без промедления возникают над книгой и уголки начинают морщиться, что означает, что ты улыбаешься. — Отдыхать, — говорю я, глядя в потолок, — скучно. — Очевидно. — Да, ну, это была твоя идея — ты должен меня развлечь. — Неужели? Это довольно сложное поручение — тебя не так-то просто развлечь. — Это твоя проблема, — самодовольно отвечаю я. — Да, полагаю, так и есть. Может быть, ты хочешь, чтобы я тебе почитал? — я взмахиваю рукой в жесте «может быть», и ты поднимаешь книгу, чтобы я мог изучить обложку. — Это история Чертоза-ди-Фиренце. — Флорентийского Картезианского монастыря? — Верно. Картезианский монастырь, основанный в XIV веке. — О, — говорю я. — Звучит… — ты выжидающе поднимаешь брови. — Успокаивающе. — То есть, ты имеешь в виду скучно, — ты слегка ухмыляешься, а затем хватаешь меня за плечи и разворачиваешь так, что я лежу поперек дивана, положив голову тебе на колено. Я делаю лишенную энтузиазма попытку подняться, но ты быстро обвиваешь рукой мою грудь, чтобы остановить. — Прошу прощения, — говоришь ты, когда я издаю протестующий звук. — Ты же не создан для ограничения, правда? Ты такой подвижный и гибкий. Тебе следовало бы бродить на свободе, — я повторяю тот же протестующий звук, на этот раз чуть громче, и ты снова улыбаешься, проводя пальцами по моим волосам. — Знаешь, я помню, как подумал об этом, когда впервые встретил тебя, — добавляешь ты. — Насколько комфортнее тебе было бродить по комнате или прислоняться к мебели, чем сидеть в кресле. Это был один из многих случаев, когда ты заставил меня удивиться самому себе, потому что подобная привычка у любого другого меня бы невероятно раздражала. Однако в твоем случае такая неусидчивость была весьма пленительной. Я украдкой ухмыляюсь и закидываю руки за голову. На самом деле, лежать вот так довольно удобно… полагаю, я мог бы остаться в таком положении. — Хорошо, — говорю я. — Тогда плени меня. — Картезианскими монастырями? — Да, почему бы и нет? Я думал, тебе нравятся вызовы. — Я понимаю твой скептицизм, но, как ни странно, я не считаю это вызовом. Монашеская жизнь действительно была довольно скучной большую часть времени, но при этом она могла стать источником драм и крамолы самого интригующего толка. Любое место, где сосредоточена власть, неизбежно будет подвержено этому. Оно развращается — хотя, возможно, верно и обратное: власть притягивает поддающихся развращению. В любом случае, они были обычным местом для образованных людей и одиночек, и, живи я в такие времена, я бы, вероятно, и сам оказался в одном из них. Я громко фыркаю и тут же начинаю давиться собственной слюной — ты снова ухмыляешься и вежливо сидишь и ждешь, когда я снова смогу дышать. — Ты, — наконец выдавливаю я из себя. — В монастыре? — Да, я в монастыре. Почему бы и нет? Думаю, я бы чрезвычайно наслаждался. У меня были бы часы досуга для учебы и размышлений, а потом еще часы, чтобы развлекать себя служением падшим и покинутым. Не говоря уже обо всех моих собратьях-монахах, конечно, — ты ждешь еще несколько секунд, предположительно, чтобы насладиться выражением глубочайшего недоверия на моем лице, а затем начинаешь лениво наматывать прядь моих волос на палец. — Только представь, как бы им было увлекательно послушать мои мысли о религии. Я повторяю более тихий вариант фырканья. — Увлекательно, — говорю я. — Полагаю, можно и так выразиться. — Ну, учитывая, что их главной обязанностью было раздавать благотворительные пожертвования, можно было бы подумать, что они могли бы догадаться об этом сами, без моего участия. Благотворительность — идеальный пример неотъемлемой неприязни бога к своему творению. В конце концов, подумай, как Он взял на себя обязанность распределить в мире достаточное количество даров, чтобы обеспечить потребности нескольких миллионов душ в хорошей еде и теплой одежде — не говоря уже об образовании, улучшении санитарных условий и жилье — оставляя совершенно несоразмерные ресурсы для миллиардов других, которые испытывают потребность в том же, — ты делаешь паузу, а затем весьма сардонически улыбаешься. — Конечно, в этом заключается понимание бога о саморазвлечении. Я в обязательном порядке закатываю глаза, хотя, раз уж ты об этом упомянул, не могу отделаться от мысли, что вполне возможно представить тебя аббатом какого-нибудь средневекового небольшого монастыря. В конце концов, большинство из этих парней были известны как Эпичные Ублюдки, так что ты, без сомнения, отлично вписался бы. Я медлю, пытаясь представить это: днем ты стремительно ходишь по каменным коридорам в темной мантии, а ночью плетешь интриги с герцогами и кардиналами, чтобы поднять восстание или уничтожить соперника, и свет свечей мерцает на твоем угловатом лице. Тем не менее, духовный аспект, стоит признать, несколько неправдоподобен. Ты замечаешь, как я смотрю на тебя и снова улыбаешься, на этот раз очень самодовольно. — Да, это был бы приятный парадокс, не правда ли? — говоришь ты. — Учитывая, насколько я крайне нерелигиозен. Можно сказать, что я обладаю таким складом ума, что когда я каждое утро встаю с постели, Всевышний почти наверняка невольно вздрагивает и отмечает: «Какая досада. Судя по всему, он опять проснулся». Даже для тебя это нелепо, и я невольно начинаю смеяться. В ответ твоя улыбка становится еще шире, прежде чем ты проводишь пальцем по моей шее. — А как насчет тебя? — спрашиваешь ты. — Что насчет меня? — Как бы ты вписался в такую обстановку? — Я бы совершенно не вписался. Давай будем реалистичны: единственное, что менее вероятно, чем ты в монастыре, — это то, что там окажусь я. — О, ну не знаю. Думаю, из тебя получился бы весьма очаровательный послушник. К тому же, в те времена монастырь был естественным пристанищем для одиноких молодых людей с высоким интеллектом и определенной эмоциональной… интенсивностью. Нет, я не считаю маловероятным, что ты бы принял сан. — Это крайне маловероятно. — Не согласен, — твердо говоришь ты. А это значит, что, с твоей точки зрения, вопрос решен, и теперь мне придется выслушать продуманную, пространную речь, в которой я занимаюсь косплеем средневекового монаха. Я мученически вздыхаю и снова закрываю глаза, готовясь к худшему. — Да, это заманчивый образ, — добавляешь ты. — На самом деле, единственное, что могло бы усовершенствовать его, — это если бы ты был моим неофитом. Представь мой восторг, если бы тебя доставили ко мне послушником? Конечно, я бы сразу тебя выделил, как я сделал при нашем реальном знакомстве. «Этот другой, — сказал бы я себе. — В нем есть нечто особенное». — Ага, — иронично говорю я. — Держу пари, ты бы так и подумал. — Итак, что бы я с тобой сделал? — отвечаешь ты, снова начиная гладить мое горло. И затем, прежде чем я успеваю ответить: — Вообще-то, я и сам могу ответить, потому что я был бы ответственным за осмотр тебя по прибытии. Видишь ли, это совершенно искреннее начинание — просто чтобы определить твою пригодность к монашескому служению. Оценить твою чистоту — как телесную, так и душевную. Я ухмыляюсь почти так же драматично, как и ты, и откидываю голову назад, чтобы предоставить лучший доступ к шее. — Искреннее, — отвечаю я, не открывая глаз. — Конечно. — Очень искреннее, — отвечаешь ты преувеличенно невинным голосом. — Интересно, с чего бы мне начать? Возможно, я бы просто понаблюдал за тобой — что, стоит признать, было бы довольно неэффективно, но тем не менее доставило бы большое удовольствие. В конце концов, ты весьма поразителен: мне всегда нравилось смотреть на тебя. И вот ты здесь, в незнакомой среде. Я как натуралист, наблюдающий за чем-то очень редким и настороженным и пытающийся завоевать его доверие. Тебе бы это не понравилось, правда? Ты никогда не был готов оценить, насколько ты привлекателен. Но как бы приятно это ни было, это не могло продолжаться бесконечно, потому что, конечно же, у меня еще есть работа, требующая выполнения. — Да, — говорю я, опуская голову и притворяясь, что кусаю тебя за предплечье. — Твоя совершенно ненужная работа, ты, идиот. Разве ты уже не решил, что все равно меня примешь? — Но ты же этого не знал, правда? — отвечаешь ты тем же ритмичным голосом. — Таким образом, твоя неосведомленность играет мне на руку, и я намерен извлечь из нее максимальную пользу. И раз уж речь зашла об этом, полагаю, я бы начал с проверки твоего общего состояния здоровья. Например, гигиены полости рта. Что скажешь, Уилл? В те времена подобные вещи были постоянным источником проблем, так что, думаю, я бы начал с того, чтобы попросить осмотреть твои зубы. Я бы одной рукой удерживал твое лицо неподвижно, а затем медленно скользнул пальцем в твой рот, — говоря это, ты прижимаешь палец к моей нижней губе, явно ожидая, что я позволю тебе сделать это в реальности — я снова ухмыляюсь, но упрямо отказываюсь. — Делая это, я бы погладил твою челюсть большим пальцем, — мягко добавляешь ты. — Не потому, что это было необходимо, а просто чтобы насладиться твоим замешательством от незнания, было ли прикосновение намеренно нежным или же нет. Я еще сильнее запрокидываю голову, а затем открываю глаза, чтобы бросить на тебя Взгляд. — Значит, другими словами, — говорю я, — ты бы все это время пытался манипулировать мной. — Манипуляция — такой благочестивый термин, любимый. Ты говоришь точь-в-точь как Джек. Я бы просто пытался определить твои желания, не спрашивая напрямую. — Ага, именно, — говорю я с сарказмом. — Ты бы мной манипулировал. — Если ты настаиваешь, — отвечаешь ты своим обычным неторопливым тоном. — Но как же ты будешь рад, что это так. В конце концов, я с тобой еще только начал. Моей следующей задачей будет оценить твою физическую подготовку. Я бы попросил тебя повернуться, подошел бы сзади и встал чрезвычайно близко: достаточно близко, чтобы ты почувствовал мое дыхание на своей шее. Ты, конечно, был бы очень насторожен, но у тебя не было бы иного выбора, кроме как подчиниться. — Вообще-то, — вставляю я, — ты это уже делал. Твоим реинкарнациям нужно освоить новые техники навязчивого преследования. — Но зачем? — беззаботно говоришь ты. — Учитывая, что мои методы уже настолько эффективны? Ты просишь меня изобрести пресловутый велосипед. К тому же, я бы не стал довольствоваться тем, что просто стою позади тебя. Я бы заставил тебе немного подождать — ровно столько, чтобы твоя тревога начала нарастать, — прежде чем протянуть руку и провести ею по твоей груди. Тебе пришлось бы запрокинуть голову мне на плечо, чтобы обеспечить достаточный доступ. Это было бы как если бы я тебя обнимал, — ты снова делаешь паузу, а затем делаешь это в реальности — прикосновение очень нежное и исследующее, когда ты ловко расстегиваешь верхние пуговицы моей рубашки. — Хм, да — превосходно. Крепкий и с хорошей мускулатурой, без признаков недостаточного питания. Ты явно подходишь для физического труда. — Это хорошо, — говорю я, начиная выгибать спину под поглаживаниями. — Что дальше? Ты собираешься заставить меня пойти копать свои монастырские картофельные поля? — Нет, — ты расстегиваешь еще несколько пуговиц, прислушиваясь к тому, как мое дыхание начинает сбиваться, когда твоя ладонь опускается все ниже под воротник. — Полагаю, ты уже начинаешь нервничать, не так ли? Ты, должно быть, обеспокоен тем, что такое прикосновение не совсем уместно. Я прямо представляю себе тревогу в твоих больших глазах, когда ты смотришь на меня и думаешь, что я сделаю с тобой далее, — следует очередная пауза, а затем ты медленно проводишь ладонью по моему животу, явно наслаждаясь тем, как это заставляет меня дрожать. — На самом деле, твое беспокойство было бы настолько очевидным, что мои защитные инстинкты на мгновение взяли бы верх. Думаю, я бы положил руку тебе на затылок. Отчасти для того, чтобы успокоить, но, должен признать, и потому, что хотел получить повод снова прикоснуться к тебе. Затем я бы очень нежно произнес твое имя — словно лаская тебя. Моя кожа, вероятно, была бы прохладной, и ты бы задрожал. «Пожалуйста, попробуй посодействовать», — сказал бы я; но ты бы не смог, потому что к этому времени уже обезумел от предвкушения. Мой бедный мальчик: все твое сопротивление было бы тщетным, потому что, к сожалению для тебя, я еще далек от завершения. В конце концов, мне еще предстоит провести самое важное испытание: изучить наличие каких-либо признаков плотского греха. — Плотского греха, — повторяю я. — Хм, да… держу пари, ты бы так и сделал, — затем я выгибаю спину и снова вращаю бедрами, пытаясь побудить тебя опустить руку ниже (и тут же тихо, разочарованно вздыхаю, когда ты упрямо отказываешься). При виде этого ты изгибаешь губы в улыбке, прежде чем поднять мою руку и слегка провести по ней зубами — давление как раз достаточное, чтобы ощутить покалывание. — О да, — вкрадчиво отвечаешь ты. — Я прекрасно понимаю, каковы юные послушники. Все вы теснились в этих маленьких опочивальнях. Особенно кто-то настолько красивый, как ты — почти невозможно, чтобы какой-нибудь собрат постарше однажды ночью не взял тебя за руку и не повел к своей кровати, а не к твоей. Это то, что вы делали mano meilė? Возможно, вы лежали вместе: простыни становились влажными и смятыми, пока вы исследовали тела друг друга, в то время как остальные собрались вокруг со свечами, наблюдая? Или, может быть, нет… возможно, ты совершенно невинный. Но в любом случае мне нужно убедиться. Твои поглаживания теперь гораздо более непристойные, однако, как и прежде, ты все еще отказываешься прикасаться ко мне так, как мне хочется. — Не то чтобы это имело значение, — добавляешь ты тем же мягким голосом. — Любые запретные игры, в которые ты играл с другими юношами в семинарии, — ничто по сравнению с тем, чему я мог бы тебя научить. Я мог бы показать тебе, как грешить такими восхитительными способами. Я открываю глаза и бросаю на тебя взгляд, задуманный как умоляющий. — Ну ладно, — говорю я. — Если ты настаиваешь. В ответ ты снова улыбаешься, твоя рука все еще движется по моей груди, не опускаясь ниже. — Да, но ты же этого еще не знаешь, правда? — отвечаешь ты. — Ты считаешь, что это испытание, которое тебе нужно пройти. Ты бы чрезвычайно хотел угодить мне… а это значит, что, когда я сказал бы тебе раздеться, ты бы не отказался. Ты бы, конечно, хотел, но не посмел бы ослушаться моей прямой просьбы. Я бы откинулся на спинку стула, смакуя это зрелище, тайно наслаждаясь твоим дискомфортом, в то же время притворяясь суровым. — В таком случае ты худший монах на свете, — говорю я. — И тебе должно быть стыдно. — Да, уверен, мне должно быть стыдно, — ты ловишь мой взгляд и одаряешь одной из своих самых злорадных улыбок. — Но, разумеется, это не так. И поэтому я бы не позволил тебе одеться и уйти, а вместо этого приказал бы тебе лечь на мой стол. Полагаю, ты бы уже замерзал: совершенно обнаженный, в голой каменной комнате. Я бы подбросил в камин еще немного дров, чтобы тебе было тепло и уютно — в награду за хорошее поведение. — Нет, ты бы этого не сделал, — мятежно говорю я. — Ты бы усадил свою задницу на стул и приказал бы мне сделать это за тебя. — Напротив. Почему я должен сидеть вдали от тебя, когда мне нужно провести осмотр? — ты снова улыбаешься, затем одной рукой обхватываешь мое лицо, а другой медленно проводишь по ребрам и талии. — Я бы сказал тебе подтянуть ноги к груди, а затем встал бы над тобой и наблюдал, как ты подчиняешься. Я могу представить, как ты негодующе смотришь на меня и пытаешься как можно дольше увиливать. Может, ты бы сказал, что не хочешь? «Я жду», — ответил бы я, и в конце концов тебе бы не оставалось ничего иного, кроме как сделать то, что я попросил. Даже тогда, признаюсь, я бы все равно изо всех сил старался продлить твое состояние неопределенности. Я бы с очень томительными подробностями объяснил, что собираюсь проверить наличие признаков ведения половой жизни — просто чтобы получить удовольствие от того, как ты краснеешь. — Я бы не краснел, — вставляю я. — Как скажешь, любимый. Возможно, это просто отсвет камина на твоей бледной коже делает ее такой розовой. Я чуть сильнее подаюсь навстречу твоему прикосновению, притворяясь, что кусаю твои пальцы, когда ты снова прижимаешь их к моим губам. — Надеюсь, я лежу на всех твоих рукописях, — говорю я. — Разве на их написание не ушло лет десять? — Да, без сомнения, лежишь. Полагаю, ты имеешь право на месть… однако должен предупредить, что все рукописные манускрипты мира не смогут удержать меня от того, что я намереваюсь сделать. — Ну, тогда давай. Что ты собираешься делать? На этот раз в ответ ты лишь улыбаешься, прежде чем поднять указательный палец и коснуться кончика моего носа. Это необычайно игривый жест, который заставляет меня рассмеяться — и, полагаю, именно таковым и было твое стремление, судя по тому, как твоя улыбка тут же становится шире. — Именно то, что я и сказал, — отвечаешь ты голосом, который, если это вообще возможно, стал еще более тлеющим, чем прежде. — Я собираюсь осмотреть тебя. К настоящему моменту ты был бы очень напряжен, так что, полагаю, мне пришлось бы нанести немного лампового масла, чтобы тебе было легче. Думаю, для начала всего лишь кончиком пальца… нежно уговаривая тебя раскрыться. Я бы спросил, трогал ли тебя кто-нибудь там, а потом слушал бы, как ты лепечешь, отрицая это. Конечно, я бы притворился, что верю тебе на слово — позволил бы тебе думать, что у тебя есть шанс заставить меня передумать. Но на самом деле не имело бы значения, что ты скажешь, потому что я в любом случае сделаю это. И все же сейчас у нас создалась довольно интересная ситуация, потому что, как бы я ни пытался это скрыть, ты бы начал чувствовать мое восхищение тобой. Ты такой проницательный, ты бы заметил это почти сразу. Тебе бы это понравилось, правда, Уилл? Тебя бы это очень взволновало: ты так сильно жаждешь почитания и признания. Поэтому, даже если бы ты сопротивлялся мне, я бы знал, что очаровательный румянец на твоих скулах уже не только от смущения, но и от первых проблесков желания. Говоря это, ты снова скользишь рукой мне под рубашку, исследуя, лаская, а затем тихо одобрительно мычишь каждый раз, когда чувствуешь, как я дрожу от прикосновения. — Могу представить, какой звук ты издашь, когда наконец почувствуешь, как мой палец проникает внутрь, — тихо добавляешь ты. — Я уже слышал, как ты это делаешь: тихий хриплый вздох, который ты тут же пытаешься скрыть. Но теперь ты сталкиваешься с иной проблемой, потому что он скользит в тебя слишком легко. Ты бы знал, что должен отвечать мне тугостью и сопротивлением, но вместо этого происходит обратное. Мой бедный мальчик, как же тебе было бы стыдно. Ты думал, что тебя будут экзаменовать по латыни и катехизису, а вместо этого ты оказался обнаженным, с раздвинутыми ногами, отчаянно пытаясь скрыть, насколько тебе это нравится. То, как ты сжимаешься вокруг меня, словно пытаясь втянуть глубже в себя… все эти прекрасные звуки удовольствия, которые ты издаешь. Мне пришлось бы найти способ заставить тебя замолчать, не так ли? — ты делаешь паузу в несколько секунд, а затем нежно прижимаешь одну руку к моему рту, в то время как другая продолжает глубже зарываться мне под рубашку. — Кто-нибудь может подслушать и решить разобраться. Мне положено сидеть на стуле и с почтительного расстояния задавать тебе вопросы — смотреть, но не трогать. Что бы сказали наши достопочтенные коллеги, если бы они зашли и обнаружили тебя на моем столе, с моими пальцами внутри? При мысли об этом я услужливо стону, еще шире раздвигая ноги, когда твои пальцы скользят по краю моего ремня. Честно говоря, я настолько твердый, что почти ожидаю, что мои джинсы вот-вот лопнут, и по тому, как твоя рука движется вниз к моему бедру, становится ясно, что ты тоже это заметил. — И посмотри на это, — говоришь ты с явным удовлетворением. — Случилось самое худшее: ты чувствуешь, как нарастает твое возбуждение. Какая катастрофа для тебя. Ты знаешь, что я вижу, насколько заведенным ты становишься, но никак не можешь это скрыть. Втайне, конечно, я был бы безмерно очарован твоей отзывчивостью. Ты такой потрясающий, и мне нравится видеть, как ты наслаждаешься этим. Хотя, возможно, нужно лишь небольшое наказание за твою распущенность и бесстыдство. Я тут же снова открываю глаза. — Не смей, — громко говорю я. — Но как ты бы смог меня остановить, дорогой? Я гораздо сильнее тебя. Я также открываю рот, чтобы начать спорить, а ты снова улыбаешься, но тут же прикрываешь мои губы рукой. — Да, другой аббат высек бы тебя за столь позорное зрелище, — говоришь ты. — Тебе очень повезло, что вместо него здесь я. И все же я бы воспользовался возможностью подразнить тебя еще немного. Я снова издаю разочарованный стон, затем резко отдергиваю лицо, искренне пытаясь (и терпя полнейшую неудачу) заставить тебя провести рукой между моих ног. — Неужели? — неохотно спрашиваю я. — Несомненно, нет. — Да, я бы так и сделал, — отвечаешь ты с впечатляющим отсутствием иронии. — Я бы скрыл, в каком восторге я от твоей реакции, и вместо этого сделал вид, что не одобряю ее. «Это совершенно неприемлемо», — сказал бы я. «Ты безнравственный мальчишка, как же ты полон грехов. У меня нет иного выбора, кроме как наказать тебя». — Ага, конечно, нет, — говорю я, снова пытаясь укусить тебя за пальцы. — Вообще никакого выбора. — Совершенно никакого: в конце концов, мне нужно думать о твоем духовном спасении. Наоборот, я оказываю тебе хорошую услугу. Ты должен быть мне благодарен. — Будь уверен, я онемел от благодарности. — Так и должно быть, — ты даришь мне отчетливо сардоническую улыбку, а затем замолкаешь еще на секунду, чтобы откинуть мне волосы со лба. — Итак, говоря о наказании, конечно же, в моем кабинете был бы коврик для покаяния… — Конечно же. — …и я поднял бы тебя со стола, чтобы заставить встать на него коленями. Полагаю, к этому момент ты бы уже дрожал. Отчасти от холода, отчасти от желания, отчасти от дурного предчувствия, потому что ты понятия не имеешь, что я с тобой сделаю. Я несколько распутно потягиваюсь, тянусь к тебе, пытаясь обратить внимание на то, как я покачиваю бедрами. — Ну ладно, — говорю я. — Что ты собираешься со мной сделать? — Я бы сказал, что у тебя есть шанс искупить свою вину. — Это очень мило с твоей стороны. — И что тебе стоит попытаться продемонстрировать свою чистоту, проявив немного больше телесного самообладания, — ты снова слегка улыбаешься, а затем протягиваешь руку, зарываясь пальцами в мои волосы. В то же время твоя другая рука скользит по моей груди — прикосновение очень нежное, но оценивающее, как если бы ты разглаживал ткань. — Я бы подошел к тебе сзади и сам опустился на колени, чтобы обеими руками раскрыть тебя. На этот раз масло не понадобилось бы, любимый — вместо этого я бы использовал свой язык, чтобы подготовить тебя для себя. Ты бы за считанные минуты потерял контроль, не так ли? Представляю, как бы ты ахнул, а затем застыл, почувствовав, как мои губы начали исследовать тебя в таком постыдном месте. Как же невероятно ты был бы возбужден: не в силах предотвратить то, как ты истекаешь на пол предэякулятом. Думаю, я бы заставил тебя нагнуться и слизать его, прежде чем снова поставить на колени, чтобы начать все сначала. — О боже, — слабо говорю я. Ты издаешь довольный звук, явно наслаждаясь моей реакцией. — Советую тебе не тратить время на взывания к богу. Боюсь, он тебе не особо поможет — тебе придется разбираться со мной в одиночку. И это будет очень тяжело, уверяю тебя, потому что я откажусь проявить хоть мельчайшую каплю милосердия. — Совсем никакого? — спрашиваю я, притворяясь удивленным. — Это на тебя не похоже. Ты снова улыбаешься и наконец убираешь пальцы с моих волос, затем поглаживая мою челюсть. — Я бы держал тебя в состоянии чудеснейшей неопределенности, — тихо добавляешь ты. — Неистово возбужденный, но в то же время охваченный стыдом от того, что так драматично провалил мое испытание. Потому что, конечно же, так и было бы. Ты такой чувственный и страстный, что для тебя было бы совершенно невозможно пройти его. К тому времени, как я закончу с тобой, ты будешь настолько мокрым и скользким, что когда почувствуешь, как мой палец проникает внутрь, ощущение будет настолько интенсивным, что ты почти мгновенно достигнешь пика. Ты, конечно, попытаешься это остановить, но будешь бессилен предотвратить свой оргазм. Ты издашь тихий стон, а затем выгнешь спину ко мне, начав кончать прямо на мой пол. В каком же ужасе ты будешь, когда все закончится — ты подумаешь, что тебя вот-вот накажут, — ты тихо, удовлетворенно вздыхаешь, предположительно, наслаждаясь своим мысленным образом. — К тому моменту для меня уже будет невозможно скрывать свое восхищение. Мне придется притянуть тебя к себе, закутать в свою рясу, чтобы согреть, а затем погладить твои волосы, чтобы утешить. — Нет, ты бы этого не сделал, — говорю я. Звучит немного напыщенно, но я ни за что не позволю тебе делать вид, будто ты сделал бы что угодно иное, кроме как нашел бы возможность побыть еще большим ублюдком, чем обычно. Кстати, говоря о ублюдочности, ты все еще отказываешься ко мне прикасаться. Я снова предпринимаю попытку подтолкнуть твою руку к своему паху (на этот раз даже не пытаясь сделать это деликатно), отчего ты ухмыляешься еще шире, прежде чем обхватить мое лицо ладонью и поцеловать в лоб. — Мой изысканный кающийся, — говоришь ты с явной нежностью. — Как бы весело нам было — постоянно держать тебя в смятении, устраивая испытания на чистоту, которые ты всегда обречен провалить. Только представь, сколько возможностей я бы нашел, чтобы привести тебя в свой кабинет, чтобы еще больше принизить. Несколько раз в месяц я бы даже брал тебя в свою постель и держал там всю ночь. Конечно, это был бы огромный риск, но я бы с радостью на него пошел. Мне бы чрезвычайно понравилось развращать твое тело — лишь немного меньше еще большего удовольствия развращать твой разум. Мои глаза были зажмурены, но я снова их открываю, чтобы закатить. — Ладно, отлично. А я вообще смогу хоть что-то сказать по этому поводу? — Нет, — кратко отвечаешь ты. — Потому что ты бы этого не хотел. Ты был бы моим учеником и моим послушником: бросать мне вызов означало бы разрушить нашу растущую близость, а ты бы этого не хотел, правда? Конечно, ты бы также не хотел тосковать по мне, но в этом ты был бы бессилен. Ты бы просто собрал воедино эту тонкую смесь вины и томления и носил бы ее, словно бремя на шее. — Это я. А как насчет тебя? — я делаю паузу, а затем смотрю на тебя с отчетливо самодовольным видом. — Пока я занят всем этим томлением — что ты собираешься делать, когда осознаешь, что одержим мной? — Я не одержим. Я тобой заинтригован. — Да, я знаю — одержимо. В ответ ты улыбаешься. — Неужели? — Да. Да, так и есть. — Ну, полагаю, сначала я бы сопротивлялся. Возможно, даже возмущался. — Мм-м. Только вот ничего с этим не поделаешь, верно? Ты на несколько секунд встречаешься со мной глазами. — Вообще ничего. Ты бы прорезал мою жизнь, как лезвие бритвы. Я повторяю еще один вариант самодовольного взгляда. — Ага. Я так и думал. — И ты прав. Ты бы пронзил мой разум, поглотил бы мою заинтересованность, а затем заставил бы меня каждую секунду искать возможность жить в мире, от которого я отказался ради тебя — где больше никого нет. Знать тебя — значит любить тебя, поэтому чем больше времени мы проводили бы вместе, тем больше я был бы вынужден принимать, что моя судьба неразрывно связана с твоей… и мне пришлось бы чрезвычайно постараться, чтобы ты осознал то же самое. — Это хорошо, — жизнерадостно говорю я. — Думаю, мне бы понравилось наблюдать, как ты стараешься. — Неужели? Какой ты невероятно бессердечный. — Да, ну — поплачь. — Куда делась вся твоя знаменитая эмпатия? Тебе следовало бы сжалиться надо мной за то, что я так бездумно пленен. В конце концов, на моих плечах лежит ответственность за целый монастырь. А теперь мне приходится бороться с тем, чтобы не потерять голову из-за такого маленького кошмара, как ты. Я поднимаю руку и игриво тыкаю тебя пальцем в щеку. — О боже мой. Похоже, все эти манипуляции могли обернуться против тебя, не так ли? Ты в ответ улыбаешься, а затем хватаешь мой палец, чтобы аккуратно провести зубами по его кончику. — Не совсем. Я, может быть, и негодую на ситуацию, но я никогда не говорил, что буду негодовать на тебя. Возможно, стоило бы, но я бы не смог. Примечательно, не так ли? Ты бы бросил вызов всем моим ожиданиям о самом себе… и все равно я не смог бы негодовать на тебя за это. — То есть, иными словами, твое плохое поведение принесло тебе больше, чем ты рассчитывал? — Да, безусловно, гораздо больше. Оно подарило мне маленькое, яростное произведение беспринципной поэзии с прекрасным лицом и замечательным разумом. Утонченность, грация, страсть и обещание… все это, завернутое в кокон из клетчатой ткани и собачьей шерсти. Я не могу удержаться от смеха, а ты снова улыбаешься мне сверху вниз и нежно проводишь большим пальцем по щеке. — Я бы хорошо устроился, правда? — добавляешь ты. — Какая великолепная награда. Кто сказал, что преступление не окупается? — Определенно, — отвечаю я, а затем быстро пользуюсь сменой настроя и предпринимаю очередную попытку подтолкнуть твою руку к моему паху. Ты позволяешь мне довести ее до талии, прежде чем в последний момент резко сворачиваешь и вместо этого скользишь ею под мою рубашку. Твоя ладонь на моей коже такая теплая и твердая — я тихо стону, а затем широко открываю глаза, глядя на тебя просящим взглядом. — Ладно, — говорю я. — Теперь умоляю. Твоя улыбка тут же становится шире. — Ты не умоляешь, любимый — ты просто размышляешь об этом. — Отлично. Пожалуйста. Ты несколько мгновений ждешь, делая вид, что обдумываешь это, а затем проводишь пальцем по моей переносице. — Нет, — говоришь ты, — боюсь, это невозможно, — я в неверии открываю рот и наблюдаю, как твоя прежняя улыбка медленно превращается в самую богомерзкую ухмылку, какую только можно вообразить. — Разве мы не согласились, что тебе нужно отдохнуть? — добавляешь ты. — Дальнейшая стимуляция с моей стороны была бы невероятно безответственной. — В таком случае мне стоит стимулировать тебя, — с надеждой говорю я, расстегивая твой ремень. — Как тебе такой компромисс? Обещаю, я сделаю так, чтобы ты не пожалел. — В этом я нисколько не сомневаюсь, учитывая, насколько ты умелый, а я очень восприимчивый. Тем не менее, мой ответ все равно «нет». — Да ладно тебе. Ты же не серьезно? — Я совершенно серьезно. Я издаю сдавленный стон и закрываю лицо рукой, делая это чуть более драматично, чем намеревался. — Ты, — говорю я, — законченный садист. — Я? — отвечаешь ты нарочито невинным голосом. — Безусловно, нет. К тому же, я потом все возмещу — даю слово. — Твое слово ничего не стоит, — угрюмо говорю я, отчего ты ухмыляешься еще сильнее, даже не пытаясь спорить. Не то чтобы у тебя были основания спорить — даже ты не можешь отрицать, что ты, без сомнения, самое большое трепло, какое я когда-либо встречал. Я подаюсь вперед и толкаю тебя в ребра. — Признай, — добавляю я. — Это месть за то, что я сказал раньше. — Мм-м… может быть, немного. — Может быть, очень много. — Да-а, — задумчиво говоришь ты, — но, должен признать, мне также нравится, когда ты даешь мне власть отказывать тебе в чем-то. Говоря это, ты берешь меня за руку и лениво обводишь мой безымянный палец, на котором раньше было обручальное кольцо. Я носил его гораздо дольше, чем тебе нравилось, и даже сейчас на коже видна бледная полоска, не до конца выгоревшая на солнце. — Ты большую часть времени такой отчужденный, mylimasis, — добавляешь ты уже серьезнее. — Такой яростно самодостаточный. Это значит, что есть определенная новизна, когда ты ослабляешь бдительность и признаешь, что тебе нужно что-то, что могу дать только я. Неважно, большое это или малое — защита, вдохновение или же нечто настолько простое, как физическое удовольствие. Императив тот же, и, боюсь, твоя недавно появившаяся готовность принять то, что я тебе предлагаю, никогда не утратит своей привлекательности. В конце концов, не забывай, что мне пришлось много лет мириться с твоим отказом принимать от меня что бы то ни было. Я открываю рот, готовый снова фыркнуть, и ты нежно прижимаешь палец к моим губам. — Я знаю, что ты сейчас скажешь, — добавляешь ты. — Ты скажешь, что тебе ничего не нужно, и что такое описание выставляет тебя слабым и зависимым. И все же я считаю иначе, потому что чем больше ты мне доверяешь, тем больше ты меня впечатляешь. Я машинально закатываю глаза, хотя и не могу сдержать улыбки. Разговор явно перешел на более интимный уровень, и кажется таким сюрреалистичным и нелепым, что все началось со спора об отложенной дрочке. Я не знаю, что еще делать, кроме как улыбаться. — Так ты теперь консультант по отношениям? — вот и все, что я говорю. — Полагаю, что да, до известной степени. Твои отношения с собой — неиссякаемый источник очарования. Я закатываю глаза еще сильнее, а затем лениво протягиваю руки за голову, чтобы ты мог взять их и переплести наши пальцы. — Признание того, что я чего-то от тебя хочу, — это хороший признак моего благополучия? — говорю я. — Извини, если это кажется мне немного корыстным. — О, это совершенно корыстно — я открыто признаю это. Но я все еще считаю, что то, как ты учишься показывать, что нуждаешься во мне, — это хорошо. Требуется смелость быть честным в своих эмоциях, а не скрывать или отрицать их. И чем больше ты будешь это делать, тем комфортнее тебе будет быть собой. Как часто я говорил тебе, что твоя уязвимость делает тебя сильным? Сила без уязвимости душит развитие. Она разрушает прогресс. Если мы остаемся в рамках наших предполагаемых сильных сторон, то как мы вообще можем осмелиться выйти за их пределы и познать новые возможности? Допусти и прими свои уязвимости, Уилл, и ты сможешь учиться на них. После этого ты сможешь превзойти их. И после этого ты сможешь научиться познавать себя, глубоко и правдиво — и затем ценить себя ради себя таким, какой ты есть. Как только ты это говоришь, я понимаю, что мне больше не хочется смеяться. Я молчу, а затем наконец поворачиваю голову, чтобы посмотреть на тебя прямо. Ты улыбаешься мне сверху вниз и откидываешь еще одну прядь волос с моего лба. — А как же насчет тебя? — спрашиваю я. — Что насчет твоей уязвимости? — А ты как думаешь? Я тоже практиковался. — Когда? — Я могу точно сказать тебе, когда, — отвечаешь ты необычайно мягко. — С того дня, как впервые тебя увидел, конечно. И не всегда по собственному выбору. Несколько мгновений я просто смотрю на тебя, становясь заметно серьезнее, когда моя рука поднимается и касается твоей щеки. Ты смотришь на меня с довольно напряженным выражением, поэтому я протягиваю другую руку, чтобы схватить твою: переплетая наши пальцы, я смотрю на тебя, глядящего на меня сверху вниз. Твои глаза очень мягкие и темные, почти блестящие, и в этот момент меня охватывает чувство, что ты видишь меня по-настоящему: сбрасываешь слои и искусственность и по-настоящему видишь меня таким, какой я есть — со всеми недостатками, фатальными и ущербными — как будто это бесконечно искусно и завораживающе. На самом деле, как будто это нечто прекрасное: дело твоей жизни и шедевр. Твое личное произведение искусства. Я шумно сглатываю, осознавая, какими подозрительно влажными становятся мои ресницы. Ох, блядь, несомненно, там не может быть слез? В прошлом я бы приложил усилия, чтобы скрыть это (я не осведомлен, что из моих мачо-глаз вытекает этот водянистый раствор), но теперь меня гораздо меньше беспокоит, когда я показываю тебе свои чувства. Вместо этого я просто несколько раз моргаю, на мгновение ошеломленный, а ты наклоняешься и прижимаешься губами к моей руке. — Что случилось, Уилл? — тихо спрашиваешь ты. — В чем дело? — Ничего, — я на несколько секунд закрываю глаза. Твое дыхание ощущается на моей коже так мягко: нежное тепло и влажность, когда ты проводишь губами по моей ладони. — Я в порядке. — Ты выглядишь озабоченным. — Не особенно, — ты снова целуешь мою руку, не отвечая, и я делаю слегка прерывистый вдох, а затем наконец добавляю: — Наверное, я иногда нахожу успокаивающим наблюдение за тобой. — Неужели? — спрашиваешь ты после паузы. За обычным невозмутимым тоном сквозит оттенок эмоций, которого обычно не бывает, и я не могу не чувствовать себя глубоко тронутым тем, что это был не тот ответ, который ты ожидал услышать. — И почему так? «Почему? — думаю я. — Потому что ты единственный человек в моей жизни, кто понимает и принимает меня таким, какой я есть. Потому что ты смертоносен по своей конструкции и разрушителен по замыслу; но ты также изобретательный и вдохновляющий, и хотя ты, возможно, и не сделал меня лучшим человеком, ты вдохновил меня стать лучшей версией себя. Потому что ты опасен и непостижим, но ты позволил себе стать уязвимым, влюбившись в меня — поэтому, хотя ты, возможно, и изменил все во мне, это значит, что ты также доверил мне сделать то же самое с тобой. И потому что ты полон тайн, тоски и невысказанных слов — и потому что ты возвышаешь и просветляешь меня, и я никогда не знал себя так хорошо, как когда мы вместе». Но в итоге я лишь слабо улыбаюсь и провожу пальцем по краю твоей скулы, не пытаясь развить эту тему. — Потому что, — тихо говорю я, — иногда, глядя на тебя, мне кажется, что я вижу самого себя, смотрящего в ответ.

***

Той ночью меня снова преследуют кошмары. Они не такие определенные, как в прошлый раз — скорее ощущения, чем осязаемые события, — но даже в разбавленном виде их более чем достаточно, чтобы я проснулся с колотящимся сердцем и ужасом настолько всепоглощающим, что мне не хватает воздуха. Мои конечности налились свинцом, и это немного похоже на ощущение, будто мое тело облили смолой, и я лежу, шокированный и неподвижный, пока не чувствую, как ты обхватываешь меня и притягиваешь к своей груди. — Ну вот, — говоришь ты, обеими руками обвивая мою спину. — Такое положение гораздо лучше. Странно, как быстро это стало моей новой версией нормальности: я вырван из сна со вкусом страха и чувством ужаса, как и было всегда, только теперь вокруг не тени и пустота, а звук твоего голоса и ощущение твоих рук, возвращающих мне спокойствие. Соприкосновение всегда умиротворяет, но, хотя я ценю твою попытку утешить, моя застенчивость делает меня раздражительным. — Может быть, для тебя, — ворчливо говорю я. — Твои тазовые кости впиваются в меня. И ребра, — я на несколько секунд замолкаю, скорбно перечисляя другие причины дискомфорта. — И ключицы. — Не может быть, — отвечаешь ты с наигранной серьезностью. — И они тоже? — И они тоже. — Да, они твои постоянные противники, не так ли? Как «лежать на вешалках», насколько я припоминаю. — Ну, теперь это как лежать на гаечных ключах. — Это прискорбно, — радостно говоришь ты. — Хотя, полагаю, ты не хочешь, чтобы я лежал на тебе вместо этого? — Нет, — я немного фыркаю, затем устраиваюсь, уткнувшись головой тебе под подбородок. — Ты весишь целую тонну. — Определенно. С другой стороны, у меня таких жалоб нет. Удача, что ты такой физически… несущественный. — Я не несущественный. — Хлипкий? — О, заткнись, — ласково говорю я. Я бодаю тебя в край челюсти, затем с усилием высвобождаюсь, чтобы встать с кровати, подпрыгивая от ощущения холода половиц под босыми ногами. Ты с явным весельем наблюдаешь за моими передвижениями, затем откидываешься на изголовье и вытягиваешь руки над головой. — Что ты делаешь? — спрашиваешь ты. — Еще рано. Возвращайся в постель. — Нет, я пойду куда-нибудь, — эта мысль только что пришла мне в голову, но теперь, когда я ее высказал, я осознаю, как она мне нравится. — Мне нужно немного размяться. — И куда ты собираешься пойти? — Не знаю… в город, наверное. Тебе что-нибудь нужно? — Не особо, — ты ждешь несколько секунд, а затем продолжаешь, как ни в чем не бывало: — Хочешь, я пойду с тобой? Я несколько секунд молчу, а затем качаю головой. — Нет, все в порядке, — говорю я. — Оставайся здесь. Отдохни, — на самом деле, правда в том, что я бы очень хотел, чтобы ты пошел — в основном потому, что тревога из-за Джека все больше мешает мне выпускать тебя из виду, — но я также не хочу душить тебя беспокойством, признаваясь в этом. Это, на самом деле, очень раздражающе: иногда я даже ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы он поскорее притащил сюда свою задницу, потому что постоянное ожидание едва ли не хуже. Это как та метафора ожидания, когда ударит молния. Я прекращаю рыться в комоде и, слегка нахмурившись, оборачиваюсь. — Как называется эта римская притча? — резко спрашиваю я. — Та, где фаворит меняется местами с Дионисием на один день? — «Дамоклов меч», — я вижу твое отражение в зеркале — ты выглядишь действительно позабавленным. — Предчувствие надвигающейся роковой судьбы. Полагаю, едва ли есть нужда спрашивать, что именно направило твои мысли в этом направлении? Я заканчиваю натягивать джинсы, затем издаю неопределенный мычащий звук и оглядываюсь в поисках ближайшей рубашки. Я не вижу, где оставил свою, и в итоге хватаю одну из твоих. Затем я снова хмурюсь, потому что, несмотря на все усилия, понимаю, что это притворство нормальности все же не более чем притворство. И оно даже не особенно хорошее, потому что Джек — и, в меньшей степени, Маттео — два разных меча, парящих над моей головой, и как бы я ни старался, я не могу набраться той же небрежности по этому поводу, как у тебя. Я прекращаю застегивать рубашку и открываю рот, чтобы пригласить тебя пойти в город, прежде чем передумать и заставить себя закрыть его. Отчасти это из-за удушающего риска, но также, как ни парадоксально, потому что мне кажется, что в помещении тебе безопаснее всего. Конечно, это бессмысленно — я знаю, что это так. Нет никакой вероятности, что ты когда-либо подумаешь так же. При мысли о том, что с тобой что-то случится, меня охватывает знакомый приступ ужаса, и я снова возвращаюсь к кровати, чтобы несколько секунд смотреть на тебя, прежде чем сентиментально поцеловать в лоб. Такие жесты тебе не очень идут — это словно вылить тошнотворную порцию сливок на что-нибудь пикантное — но я все равно чувствую, что должен стараться делать так чаще, ведь ты этим так очевидно наслаждаешься. — Я ненадолго, — говорю я. — Мне просто… нужно проветриться. У меня синдром продолжительного нахождения в четырех стенах. В этом нет никакого смысла, учитывая, что я был на улице всего несколько часов назад, однако ты, по-видимому, все равно принимаешь это без дальнейших объяснений. Полагаю, это неудивительно — ты гораздо лучше реагируешь на мою смену настроения, чем я признаю. Затем я немного поглаживаю тебя по волосам и уже собираюсь снова поцеловать, прежде чем осознаю, что обращаюсь с тобой как с котенком, и так смущаюсь, что резко разворачиваюсь и исчезаю внизу, не попрощавшись. Ты кричишь мне что-то по-итальянски, но, прежде чем я успеваю ответить, я уже заворачиваю за угол и умудряюсь влететь прямо в Джульетту (которая, похоже, упражняется в своей недавно открывшейся способности подворачиваться в самый неподходящий момент). От столкновения полотенца, которые она несет, разлетаются во все стороны, я слегка краснею и наклоняюсь, чтобы помочь их собрать. — Ah, mi dispiace, — говорю я. — È stata colpa mia. Джульетта милостиво улыбается и машет рукой, показывая, что все в порядке. — Это моя вина, — говорит она, хотя это явно не так. — Ты же не ожидал меня здесь увидеть, да? Сегодня не мой обычный день. Полагаю, что нет — тем более, что она была здесь только вчера, — хотя, учитывая, что это не оправдывает то, что я был неуклюжим засранцем, я не могу придумать, что сказать. — Твой синьор просил меня приходить дважды в неделю, — добавляет она в качестве объяснения. При упоминании «моего» синьора я несколько вяло улыбаюсь. Она всегда говорит о тебе так: предположительно, искаженно переводя «твой мужчина», апеллируя к тому факту, что я американец. Еще хуже, когда она так же говорит о своем собственном и мужьях своих подруг, и это всегда заставляет меня так сильно съеживаться, что я серьезно рискую что-нибудь вывихнуть. Честно говоря, я убежден, что это лишь вопрос времени, когда меня пригласят на какой-нибудь пугающий утренний кофе, где от меня будут ожидать, что я буду сидеть в кругу с другими синьорами, чтобы мы могли довериться друг другу в своих Проблемах с Мужчинами. Боже, держу пари… держу пари, это лишь вопрос времени. «Но давайте серьезно, — хочется мне возразить. — Почему все всегда считают женой меня?» — О, ладно, — все, что я отвечаю. — Он сказал почему? — Думаю, он хочет, чтобы тебе было спокойнее, — говорит Джульетта. — Меньше работы, понимаешь? Он очень хороший, — она улыбается, как ведущая игрового шоу, что заставляет меня тоже улыбаться — отчасти потому, что я ценю этот жест, но еще и потому, что всегда забавно во всей красе видеть твои способности к трепу (которые в данном случае обеспечили тебе репутацию образцовой доброты, несмотря на то что жертв у тебя больше, чем у Эболы). — Твой синьор, — добавляет Джульетта, жестом указывая в сторону спальни. — Он очень счастлив тобой, — я поднимаю брови, и она улыбается еще шире. — Это был приятный комплимент. — И что же он сказал? — Luce dei miei occhi. Это значит… как это будет по-английски? — она несколько секунд хмурится, щелкая пальцами, пытаясь вспомнить. — Ах да: «свет моих очей». Как только она это произносит, требуется поистине колоссальное усилие, чтобы не покраснеть. Конечно, с твоим лисьим слухом ты, без сомнения, услышал ее прибытие и специально крикнул это, чтобы создать ситуацию, подобную этой: другими словами, создать максимальную неловкость. Как будто ты так и не смог побороть свою привычку ставить меня в неуютное положение, и, учитывая, что ты не можешь использовать свои прежние ублюдочные методы, теперь ты снизил их до того, чтобы искать способы смутить меня, словно это лайт-версия сведения с ума. Вот только я не могу ей объяснить, что быть огромным мудаком — это твое понимание проявления нежности, поэтому просто неопределенно улыбаюсь. — Эй, можете сделать мне одолжение? — добавляю я с внезапным озарением. — Я, э-э, как раз собираюсь встретиться с друзьями, и мне нужно итальянское слово для маленького ребенка. Что-нибудь милое? — О, да. У твоих друзей — мальчик или девочка? — Мальчик. — Мальчик. Маленький? — Крошечный, — серьезно говорю я. — Ладно. Крошечный мальчик… хм. Дай подумать. Как насчет patatino? — Что это значит? — Это значит… — она несколько секунд колеблется, явно смущаясь абсурдности перевода. — По-английски это означает «маленькая картофелина». — Идеально, — мрачно отвечаю я. Конечно, зная тебя, ты будешь притворяться, что тебе это нравится, просто чтобы меня позлить. Тем не менее, идея довести тебя до грани нервного срыва с помощью patatino все же привлекательна. Я испытываю искушение написать тебе, чтобы попробовать, но в итоге решаю, что приятнее дождаться живой реакции, поэтому просто отправляю короткое сообщение «Я люблю тебя», а затем строго напоминаю быть осторожнее (ты отвечаешь на первое сообщение взаимностью, а второе совершенно игнорируешь). Затем я засовываю руки в карманы и ухожу, слегка ухмыляясь при мысли об отложенной мести («свет моих очей», как же). День прекрасный — свежий и ясный — и у меня есть неопределенный план на пару часов отправиться на Пьяцца-дель-Дуомо — несмотря на то, что я видел ее уже миллион раз, и ее очарование немного угасает. Даже в такую рань она будет кишеть туристами, но в каком-то смысле это часть плана. Мысль об анонимности сейчас действительно привлекательна, и мне нравится идея отправиться куда-нибудь, где я смогу затеряться в море незнакомых лиц. По дороге я останавливаюсь у газетного киоска, достаточно большого, чтобы в нем была газета "USA Today" (чтобы я мог сидеть и прятаться за ее страницами), затем покупаю шоколадное джелато в маленьком картонном стаканчике (потому что это такая еда, которую можно есть только тогда, когда ты не можешь стать тому свидетелем), а затем несу все это к памятнику Витторио Эммануэлю, где оказываюсь зажатым между стайкой французских студентов с одной стороны и английских — с другой. Это такой душный водоворот людей — живые тела, сваленные в кучу, визжащие и обожженные солнцем, с чрезмерно большими картами и селфи-палками, — и хотя обычно это было бы изматывающе и раздражающе, сегодня я нахожу в этом нечто умиротворяющее. На самом деле, если я постараюсь как следует, то, возможно, смогу даже приблизиться к состоянию, близкому к спокойствию. Вот только мне так и не удается узнать это наверняка, потому что мое зарождающееся чувство покоя разбивается вдребезги, прежде чем успевает полностью проявиться, когда я слышу звук, который, как я думал, никогда больше не услышу здесь. Он такой простой, но в то же время странно чуждый, хотя и состоит всего из двух слов. Мое имя (мистер Грэм? Уилл Грэм?), произнесенное незнакомым голосом. Если бы это случалось чаще, думаю, я бы уже научился игнорировать это. Но этого не происходит — это никогда не происходило — и шок от этого настолько резкий, что невозможно не поднять взгляд. Я даже не хочу… я не хочу знать, кто это. Но я все равно делаю это, прежде чем успеваю остановить себя — и вот так я сталкиваюсь с сюрреалистическим ощущением, будто твой альбом для рисования ожил, когда я смотрю в глаза женщины из бара. В каком-то смысле она выглядит почти настолько же удивленной, как и я. Но хотя на ней больше нет бейджа, я помню ее имя, когда она повторяет мое, и поэтому сразу понимаю, без всяких подсказок, что оказался лицом к лицу с Кларисой Старлинг.