Седьмое чувство / The Seventh Sense

Предполагалось, что это будет краткая прогулка в город. Вместо этого я пропал на несколько часов, и, даже не успев открыть дверь, уже представляю, каким раздраженным ты будешь. И действительно, когда я проверяю телефон, там три пропущенных вызова, мигающие, словно крошечные электронные сигналы упрека, и при виде них мое сердце тут же замирает. У меня нет сил для сцены, правда нет. С обычным человеком это было бы достаточно плохо, но твои сцены — это всегда тщательно выверенные шедевры искусной неприязни: шипящие и дымящиеся от молчаливого негодования, которым ты в состоянии выразить свою огромную обиду, не произнеся ни единого слова. Все это изматывает — и в высшей степени нервирует, — потому что, несмотря на то что атмосфера переполнена плохими предчувствиями, никогда невозможно понять, о чем ты на самом деле думаешь. Если бы ты просто наорал и обозвал меня невнимательным засранцем, было бы, вероятно, проще, но вместо этого ты лишь кипятишься и позволяешь мне гадать о ситуации до тех пор, пока мои нервы окончательно не сдадут. Это как будто ты можешь быть искренне разгневан или втайне позабавлен, и я почти никогда не знаю наверняка. И вот я отпираю дверь и осторожно оглядываю коридор, прежде чем бросить ключи на стол. Я ожидаю немедленной стычки, но тебя нигде не видно, и я только начинаю гадать, не ушел ли ты сам в отместку, когда захожу на кухню и чувствую слабый отголосок твоего лосьона после бритья. Он очень характерный — как визитная карточка — и я уже собираюсь позвать тебя, как вдруг твой голос раздается позади меня и резко спрашивает: — Где ты был? Я поспешно разворачиваюсь на каблуках, но так и не вижу, где ты. Это откровенно жутко — я знаю, что ты делаешь это нарочно. Это к тому же раздражает, ведь кухня, хоть и большая, но не настолько — недостаточно, чтобы ты совершенно затерялся в ней. Я несколько секунд прищуриваюсь, а затем наконец обнаруживаю тебя в углу, слегка скрытого полосой теней, которые всегда опускаются на дом после полудня. — На улице, — говорю я. Раздражение очевидно — я намеревался сказать это более извиняющимся голосом, но напряжение последних часов делает меня несдержанным. — Точно там, где и говорил, что буду. — Ты не ответил на звонки. — Да, думаю, так и было, — пожалуй, сейчас самое время применить некоторые из этих навыков деэскалации, которые мне пришлось отработать на одном из бесконечных дерьмовых курсов Джека, но, честно говоря, мне лень. На самом деле, это иронично. Я столько времени потратил на изучение «рефлексивного молчания» и «не угрожающих невербальных сигналов», но почти никогда не использую их, когда это наиболее необходимо. Вместо этого я опираюсь на стойку и скрещиваю руки, нарочито вызывающе и воинственно. — Странно, правда? — добавляю я. — Кто-то мог бы подумать, что я взрослый человек. Ты смотришь на меня, не отвечая, и я начинаю думать, что ты собираешься уступить, когда ты отрываешься от стены и в несколько быстрых шагов приближаешься ко мне, обхватывая мое лицо ладонью. Ненавижу, когда ты так делаешь. Прежние ассоциации всегда заставляют воспринимать это действие как демонстрацию силы (тот факт, что ты выбрал кухню, чтобы сделать это, не особо помогает), и я сердито выдыхаю и отдергиваю лицо. Честно говоря, это даже в каком-то смысле угнетает, потому что такие моменты — яркое напоминание о том, что я до сих пор не могу побороть инстинктивное желание отбиваться от тебя всякий раз, когда ты пытаешься меня схватить. Твои глаза раздраженно прищуриваются, и ты ждешь несколько мгновений, прежде чем снова спокойно потянуться ко мне — на этот раз обеими руками, чтобы мне было сложнее освободиться. — Прекрати! — резко говорю я. — Отвали от меня. Я не ожидаю, что ты меня послушаешь, и, конечно же, ты этого не делаешь. Вместо этого ты только усиливаешь хватку и издаешь какой-то мычащий звук сквозь зубы. Возможно, это было сделано с целью успокоить меня, но, честно говоря, в данный момент невозможно определить. — Мне не нравится не знать, где ты, — говоришь ты. — Я же сказал тебе, где я буду. — Тебя очень долго не было. — Меня не было несколько часов. Не мог бы ты просто… — я собираюсь сказать тебе расслабиться, но почему-то это кажется неправильным, потому что ты всегда сверхъестественно расслаблен: по крайней мере, внешне. Я продолжаю изучать варианты, и отвергаю ряд все более неуместных альтернатив (успокойся, остынь), прежде чем наконец остановиться на: — Просто дай мне немного пространства. Пока я говорю это, ты продолжаешь смотреть на меня — твой взгляд сконцентрирован с привычной интенсивностью. — Это неразумная просьба, — наконец отвечаешь ты. — Собственничество — следствие любви, так же как гнев — следствие заботы. Если бы мне было все равно, я бы больше тобой пренебрегал. — Ох, да ради бога, — говорю я. Мысленно я уже начинаю набрасывать речь о том, как все это ебануто и дисфункционально, но, прежде чем я успеваю ее озвучить, я чувствую, как твоя хватка снова усиливается. Прикосновение достаточно легкое, чтобы не причинить боль, но достаточно твердое, чтобы указать на недовольство, и, видя, насколько резко ты вдыхаешь, я вдруг точно понимаю, что именно сейчас произойдет. — Рядом с тобой кто-то был, — говоришь ты. Твой голос заметно изменился: он более не ритмичный, а напряженный и ломкий от негодования. — Кто это был? — Никто. — Никто, который пользуется "L’Air du Temps"? Я бы ударил самого себя за то, что не предугадал этого раньше, хотя, кроме того, чтобы посидеть в фонтане, чтобы смыть запах, сложно представить, что еще я мог сделать. Полагаю, это сигнал для меня рассказать тебе, что произошло, но в это мгновение я понимаю, что не сделаю этого. Возможно, это ошибка… на самом деле, почти наверняка так и есть, учитывая, насколько велика вероятность, что ты все равно все узнаешь. Тем не менее, вариант отложить решение проблемы на некоторое время крайне привлекателен, потому что, как только ты обнаружишь, что я встречался с объектом твоего наброска в подобном контексте, я знаю, что ты не сможешь успокоиться, пока не получишь возможность увидеть ее лично. — Никто, — упрямо повторяю я. — По крайней мере, не было никого важного — просто одна стажерка. Ты ждешь еще несколько секунд, медленно поглаживая большими пальцами мои скулы безошибочно собственническим образом. — Какая стажерка? — Ладно, хватит, — говорю я. Я поднимаю руку, чтобы грубо оттолкнуть тебя, а затем отступаю на несколько шагов назад, пока не оказываюсь вне пределов твоей досягаемости. — Я не знаю, кто она, я никогда раньше ее не встречал. Она узнала меня по фотографии, — вспоминая наш разговор, я невольно передергиваюсь от страха. — Что еще важнее, она знает, кто ты. Нам невероятно повезло, что она ни разу не видела тебя вживую. Несколько секунд ты просто смотришь на меня, медленно моргая, словно кот. — Она хотела, чтобы ты провел с ней время? У меня внезапно возникает нелепое желание рявкнуть: «Ну, очевидно же, что да — прикинь!» — просто чтобы получить удовольствие от выражения твоего лица (не говоря уже о полном непонимании: «Прошу прощения, Уилл? "Прикинь"?»). — Она здесь в составе оперативной группы по расследованию дела Macellaio, — с явным нетерпением говорю я вместо этого. — И раз уж речь зашла об этом, вот тебе еще новости. Она сказала, что Джек уже в пути. То есть, прямо в пути: он прибудет завтра. Это та самая сенсационная новость, которую я так долго ждал, чтобы выпалить, — и которая, вместо того чтобы вызвать хоть какую-то реакцию, просто отскакивает от тебя без какого-либо видимого эффекта. Иногда я гадаю, зачем я вообще утруждаюсь. — Так поздно? — вот и все, что ты отвечаешь. — Я думал, к настоящему моменту он уже будет здесь. Старый добрый Джек — всегда надежно отстающий. Хотя я знаю, что это непреднамеренно, твоя насмешливая манера пренебрегать компетентностью Джека все же задевает меня за живое. Скорее всего, это чувство также спровоцировали упоминания Кларисой моей «репутации», но в любом случае, это пробудило воспоминание о том, сколько усилий ты приложил за все эти годы, чтобы подорвать мою уверенность в себе и заставить меня потерять веру в свою способность выполнять свою работу. Черт возьми, к тому времени, как ты закончил, саботаж достиг настолько чрезвычайного уровня, что всеобщая уверенность во мне была практически уничтожена. На несколько мгновений желание наорать на тебя становится почти непреодолимым, и в конце концов мне приходится перенаправить его в гневное шарканье ногами, прежде чем бросить в твою сторону горгульеподобный взгляд, а затем развернуться и уйти в другую часть кухни. Странно думать, что когда-то я был настолько насторожен, чтобы не отводить от тебя взгляд, когда ты злишься — теперь мне даже в голову не приходит беспокоиться о том, что ты можешь сделать, если я повернусь к тебе спиной. К тому же, хотя в основном это нужно для того, чтобы немного дистанцироваться, но еще и для того, чтобы раздобыть еды, потому что я внезапно осознаю, насколько голодный. На самом деле, изголодавшийся. Я начинаю рыться в шкафчике, словно жадный грызун, останавливаясь лишь для того, чтобы обернуться и добавить через плечо: — Я хочу, чтобы с завтрашнего дня ты оставался дома. Как только я это говорю, твои глаза снова начинают сужаться. Я вижу, что ты раздражен — тебе не нравится, когда тебе указывают, что делать. Иронично, но ты, кажется, почти всегда склонен соглашаться с моими требованиями, но время от времени ты распознаешь мой блеф и наотрез отказываешься реагировать на любые мои просьбы. Подозреваю, ты делаешь это целенаправленно, чтобы дезориентировать меня, потому что, не дай бог, ты когда-нибудь станешь настолько нормальным, чтобы быть предсказуемым. — Прошу меня простить, — отвечаешь ты. Я смотрю на тебя и несколько раз моргаю: последний раз я слышал, как кто-то произносил подобное выражение вслух в теледраме, где все актеры были в чепчиках, а электричество еще не изобрели. Бог знает, как ты умудряешься использовать настолько устаревшие фразы и при этом звучать угрожающе… это словно какая-то суперспособность. В конце концов я просто повторяю хмурое выражение лица, как раз вовремя, когда ты добавляешь: — Мы не так договаривались. — Знаю, что не так, — огрызаюсь я. — Ну разве не раздражает, когда тебя контролируют? Но «если бы мне было все равно, я бы больше тобой пренебрегал». Само собой, ты даже не пытаешься признать этот очевидный двойной стандарт. Иногда ты такой раздражающий: у большинства людей хватило бы порядочности хотя бы притвориться, что им стыдно, когда им в ответ отражают их же собственную чушь. Вместо этого ты просто снова неодобрительно щуришься и говоришь: — Как тебе известно, я испытываю значительное отвращение к тому, чтобы прятаться от Джека Кроуфорда. — Да, мне это известно. На случай, если ты забыл, ты к тому же на первом месте на билборде ФБР. — И поэтому ты хочешь посадить меня под домашний арест? — Ты прав, — я прекращаю рыться в шкафчике и открываю холодильник, копаясь в нем несколько секунд, прежде чем сердито захлопнуть его. — Домашний арест — это отстой: почти так же плохо, как настоящая тюрьма. Какое облегчение, что ты не в том положении, чтобы пришлось выбирать между ними, — ты раздраженно вздыхаешь, и я наконец поднимаю взгляд, чтобы еще раз хмуро на тебя взглянуть. — И, говоря об этом, — добавляю я, — я до сих пор помню, как мы сидели в кабинете и говорили о том, какой же чушью было то, что тебе удалось отделаться признанием невменяемости. Для протокола, теперь я пересматриваю свое суждение о твоем здравомыслии, потому что риск, на который ты предлагаешь пойти, безумен. На этот раз ты вообще не отвечаешь. Возможно, ты изо всех сил стараешься не выйти из себя — тебе всегда не нравится, когда я саркастично с тобой разговариваю. Ты считаешь это неуважением (младшим кузеном грубости), но к этому моменту я уже окончательно утратил желание переживать из-за этого, и мне совершенно безразлично, обиделся ты или нет. К тому же, я знаю, что ты не выйдешь из себя. В основном потому, что ты почти никогда этого не делаешь, но еще и потому, что ты осведомлен, что я специально тебя подначиваю, чтобы получить ответную реакцию, и поэтому намеренно держишь себя в руках, чтобы лишить меня удовольствия от ее получения. И конечно же, когда я снова оборачиваюсь, ты стоишь ровно там же, где и прежде, твои черты отображают твое любимое выражение Моны Лизы — самодовольное спокойствие. Я всегда нахожу это чрезвычайно раздражающим. Иногда я даже фантазирую о том, чтобы попытаться смахнуть его (и, вероятно, я бы так и сделал, если бы не тот факт, что я знаю, что просто найду под первым самодовольным видом другой, чуть менее ярко выраженный). — Мы это уже обсуждали, — говоришь ты с тем же вызывающим спокойствием. — Мы обсуждали это подробно. Следовательно, обсуждение закрыто. Ты не можешь вернуться к своей позиции недельной давности без объяснений и обоснованно ожидать моего согласия. Я опять гневно шаркаю ногами, как делал прежде (и в этот момент осознаю, что фактически это уже превратилось в своего рода чечетку, поэтому решаю, что лучше прекратить). — Я уже объяснил, — говорю я. — Он приедет завтра. — Мы все это время знали, что он приедет: ситуация остается неизменной. Я понимаю, что контакт со стажеркой выбил тебя из колеи, но это никак не влияет на присутствие или отсутствие Джека. Учитывая, как трудно мне объяснить, что я ожидал, что это займет у него немного больше времени — и, следовательно, даст мне достаточно возможностей, чтобы отговорить тебя от твоей безумной затеи преследовать его — я понимаю, что у меня нет на это хорошего ответа. Ты вопросительно поднимаешь бровь, а я хмурюсь, прежде чем окончательно сдаться и открыть найденную пачку чипсов. Ты всегда выглядишь слегка мученически, наблюдая, как я ем вредную еду, поэтому в качестве мелочного, пассивно-агрессивного мудаческого действия я с громким хрустом грызу три подряд. — Все как я и говорил ранее, — наконец добавляешь ты. — Мы должны приспосабливаться к обстоятельствам, в которых находимся, даже если они не те, которых мы хотели бы. В конце концов, нищим выбирать не приходится. Во времена голода дьявол мухами пирует. — Ладно, спасибо, — мрачно говорю я. — Спасибо за эту совершенно отвратительную аналогию. Ты в ответ улыбаешься. — Кстати, об отвратительном… — добавляешь ты, кивая на пачку чипсов. — Кажется, ты голоден. — Да. Умираю с голоду. — Определенно, — ты снова смотришь на чипсы — на самом деле, такое ощущение, что ты стараешься не вздрогнуть. — Позволь мне приготовить тебе обед. Твой голос звучит необычно успокаивающе, и мне приходит в голову, что таким образом ты пытаешься сохранить мир. Полагаю, ты осознал, насколько сильно меня пугает прибытие Джека (не то чтобы это была особая заслуга — нужно быть слепым и глухим, чтобы не осознать). Что важнее, совершенно ясно, что ты также понимаешь, насколько твое безрассудство в отношении любых последствий граничит с тем, чтобы вывести меня из себя. Но, несомненно, ты ведь должен знать, что я бы ни за что отмахнулся от тебя? Я не совсем уверен, сложно сказать: я так много времени трачу на то, чтобы сомневаться в тебе, что иногда забываю, что ты периодически можешь делать то же самое. Только я не знаю, как объяснить что-либо из всего этого, поэтому в конце концов просто бормочу что-то одобрительное, а затем сажусь за стол и стараюсь выглядеть менее раздраженным, пока ты расставляешь тарелки и сковороды. В итоге ты готовишь мне ньокки, к которым, как я недавно обнаружил, у меня есть некая зависимость. Я и раньше пробовал их в ресторанах, но твои всегда лучше. Если бы я готовил их сам, я бы просто плеснул на них соусом из банки (алым, вязким и вулканически горячим после краткого пребывания в микроволновке), но ты несколько минут варишь их в подсоленной воде, а затем обжариваешь на блестящем чесночном масле до легкой хрустящей корочки. — Не жарить, — всегда говоришь ты. — Пассеровать, — на что я отвечаю: «Как скажешь», прежде чем уничтожить всю партию, словно оголодавший. Жареные (пассерованные) они гораздо вкуснее. Этот раз не исключение, и ты придвигаешь стул, чтобы понаблюдать, как я ем, а я изо всех сил стараюсь тебя игнорировать. Это не так уж сложно, потому что я уже привык. Тебе всегда нравилось меня кормить, и это еще один пункт в списке того, что должно было бы меня пугать, но о чем теперь я не могу заставить себя беспокоиться. Я поглощаю ньокки в рекордное время, затем довольно вздыхаю и отодвигаю тарелку. — Это было отлично, — говорю я. — Спасибо. — Пожалуйста, — ты тянешься через стол, пожимая мне тыльную сторону ладони, что в твоем случае почти равносильно извинению. — Еще рано. Почему бы нам не сходить куда-нибудь? — Ты шутишь? Я же только что сказал тебе, что в городе есть стажерка, которая точно знает, кто ты. — Стажерка, с которой ты, очевидно, познакомился во время обеденного перерыва. И поверь мне на слово: стажеры, которых за счет налогоплательщиков везут в Италию, — трудолюбивая порода. Полагаю, она едва ли покинет свой кабинет раньше 18:00, — ты улыбаешься одной из своих наиболее кошачьих улыбок, а затем проводишь указательным пальцем по краю моего запястья. — Факты, которые тебе и так хорошо известны. Ты позволяешь своей обеспокоенности влиять на твои суждения. Хотя это, безусловно, правда, я все еще не могу избавиться от опасений. — Ну… возможно, — осторожно говорю я. — Но нам стоит съездить куда-нибудь в туристическое место. Туда, где ее точно не будет. — Согласен. — И тебе стоит надеть шляпу. Это вызывает у тебя легкую улыбку. — Если хочешь. Я знаю, что если оставить это на твое усмотрение ты этого не сделаешь, поэтому иду за ней сам (а также за своими старыми очками с выбитыми линзами), а затем нависаю над тобой, скрестив руки на груди, пока ты их надеваешь. Тебе и то, и другое на удивление идет: шляпа — бледно-серая панама, которая придает тебе подходящий элегантный европейский вид, а очки подчеркивают твои скулы и дополняют изгиб лба. На самом деле, они смотрятся на тебе лучше, чем на мне — и мне сложно не испытать по этому поводу легкое раздражение. В них даже нет необходимости, учитывая, что солнцезащитные очки справились бы ничуть не хуже, но, полагаю, у тебя по крайней мере будет запасной вариант, если мы в какой-то момент окажемся в помещении. — Ну ладно, — говорю я, когда ты заканчиваешь. — Куда хочешь пойти? — Куда пожелаешь, — ты несколько иронично улыбаешься. — В конце концов, сегодня последний день без ограничений. Хотя от меня и не ускользнуло, что ты так и не согласился скрываться, пока Джек здесь, последнее заявление звучит так, будто ты по крайней мере принимаешь мои опасения по этому поводу. Полагаю, это прогресс… вроде того. Признание ограничений не означает, что ты действительно будешь их соблюдать (кого я обманываю? Конечно, не будешь), но на данный момент мы, по крайней мере, приближаемся к чему-то, напоминающему взгляд под одним углом. Или, может быть, с одного ракурса? С одной точки в пространстве? Тем не менее, в последнее время мы так много спорим, что я рад согласиться на перемирие и в итоге предложить провести день на озере Биланчино. В последние несколько недель мы довольно часто там бывали, но, хотя я всегда притворяюсь, что этому потому, что мне нравится озеро, настоящая причина в том, что у меня развилась тайная мания к лебедятам. То есть, действительно развилась… это на самом деле довольно неловко. Уверен, ты уже давно раскусил очевидную ложь про озеро, но до сих пор на удивление охотно потакал мне (несмотря на то, что можно с уверенностью сказать, что сам ты не разделяешь моего очарования и, вероятно, просто смотришь на лебедят и видишь в них ингредиент для салата «Ландез»). Без сомнения, ты думаешь, что мое увлечение коренится в чем-то глубоком и философском, связанном с преображением, но на самом деле это не так: мне просто хочется, чтобы в моей жизни время от времени появлялось что-то милое и чертовски пушистое. Лебедята неуклюже слоняются у берега, бесстрашные и уморительные, с маленькими глазками-бусинками, а я сажусь на скамейку и наблюдаю за ними, в то время как ты устраиваешься рядом со мной и поднимаешь брошенный экземпляр газеты "La Repubblica", небрежно положив другую руку на спинку скамейки, чтобы погладить меня по шее. Ты тут же перескакиваешь на статью о ФБР, и я снова отвожу взгляд, изо всех сил стараясь не вздохнуть. Тем не менее, я ценю то, как ты спрятался за газетой: никто, проходя мимо, не сможет тебя увидеть, и я знаю, что ты делаешь это ради меня, а не ради себя. Только я подумал об этом, как один из лебедят вразвалку ковыляет прямо мимо моей ноги, и я чувствую, что улыбаюсь — кажется, впервые за много дней. — Ты знал, что лебеди могут сломать человеку руку? — спрашиваю я. По крайней мере, я слышал, что могут… вероятно, это просто один из городских мифов, такой же, как тот, что о леммингах, бегущих по скалам. Но я все же надеюсь, что это правда. Лебеди с их тонкими шеями кажутся такими хрупкими и красивыми, поэтому мысль об их способности к такой грубой самообороне утешает. В этом смысле быть лебедем, наверное, довольно приятно. Чрезвычайно легкая, незамысловатая жизнь: плавно двигаться, выглядеть безмятежно, есть хлеб… ломать людям руки. Я вижу, как ты начинаешь улыбаться. Большинство людей раздражались бы, слушая, как я выпаливаю свои бессвязные фрагменты мыслительной чуши, но я знаю, что ты находишь это умилительным. — Они весьма впечатляющие создания, — говоришь ты. — А также очень преданные, — ты делаешь паузу, а затем слегка усиливаешь нажим на моей шее. — Найдя подходящего партнера, два лебедя создают пару на всю жизнь. Это заявление заставляет меня тихо застонать и закатить глаза, однако я улыбаюсь. Ты улыбаешься в ответ и снова исчезаешь за газетой, позволяя своим пальцам подняться выше и слегка погладить волосы у основания моей шеи. Это очень интимно, хотя без явного приглашения ты не зайдешь дальше, потому что знаешь, как я не люблю, когда ты трогаешь меня на людях. Мне часто становится немного стыдно за это нежелание, но я никогда не был склонен к демонстративному поведению, и в публичных проявлениях чувств есть что-то такое, что гарантированно заставляет меня съеживаться. Это действительно глупо: большинство пар не видят в этом проблемы, и не то чтобы меня особо волновало, что подумают окружающие. Почему же меня это так беспокоит? Возможно, это признак какого-то глубоко укоренившегося комплекса. Или, может быть, я сексуально скован? Боже… держу пари, что да. Держу пари, что я сексуально скован. — Эй, — резко говорю я. — Как думаешь, я сексуально скован? Следует пауза, прежде чем твои глаза снова появляются над краем газеты и смотрят на меня. — Ты? — спрашиваешь ты. Полагаю, это должно утешать, но по какой-то причине кажется еще хуже. Думаю, все дело в твоем удивленном тоне. Ты как будто говоришь: «Мой дорогой Уилл, ты не хуже меня знаешь, что ты невероятная шлюха». Теперь появляется остальная часть твоего лица, и по легкой улыбке на нем становится ясно, что ты догадался, о чем я думаю. — Ты ничуть не скован сексуально, — добавляешь ты. — Хотя, возможно, иногда немного эмоционально замкнут. — Верно, — мрачно говорю я. — Но это ненамного лучше, правда? — Дело не в том, лучше это или хуже, — твоя улыбка стала чуть шире — мне приходит в голову, что ты изо всех сил пытаешься сдержать смех. — К чему этот внезапный самоанализ? Потому что мы вместе на публике? — Полагаю, да. — Ты полагаешь? Подозреваю, ты знаешь — однако я не буду заставлять тебя рассказывать, если ты не хочешь. — Ты не смог бы меня заставить, гений. Если бы я сам этого не хотел. Твои глаза уже блестят, и у меня ужасное предчувствие, что ты вот-вот набросишься на меня и засунешь язык в мою глотку перед всеми собравшимися мамами и малышами, просто чтобы доказать свою правоту. Честно говоря, я настолько в этом уверен, что начинаю заблаговременно представлять себе все эти возмущенные взгляды и "Mamma mia!", но в итоге ты лишь снова ухмыляешься, проводишь пальцем по моему предплечью и опять скрываешься за газетой. Как ни парадоксально, какая-то часть меня теперь желает, чтобы ты появился снова, чтобы я мог поговорить с тобой, но, без сомнения, безопаснее спрятать тебя от посторонних глаз. Может, чтобы привлечь твое внимание, мне просто постучать по газете, как будто это дверь? Либо это, либо выпалить еще несколько случайных наблюдений о лебедях и сексуальной скованности. Проходит еще несколько минут, но стало ясно, что ты больше не появишься, поэтому я откидываюсь на скамейку, закрываю глаза и начинаю мечтать о том, каково это — жить так, чтобы не приходилось постоянно оглядываться. Это успокаивает, и, немного подумав, я решаю, что поселю нас в доме за городом (несмотря на то, что в реальной жизни это обсуждалось, а потом было забраковано — отчасти из-за сложностей с получением правильного налога на недвижимость, но в основном потому, что ты слишком утончен, чтобы отрываться от цивилизованного общества больше, чем на несколько недель). Ну и ладно, похуй — это моя фантазия, и я могу делать все, что захочу. Дом в моем воображении очень просторный и деревенский, возможно, заброшенный фермерский, построенный из камня того же бледно-золотистого цвета, что и шерсть щенков лабрадора, с серой черепицей на крыше и множеством темных деревянных оконных рам. Двух этажей, пожалуй, будет достаточно, но я решаю добавить подвал, который ты мог бы использовать как винный погреб, а затем большой пыльный чердак, чтобы я мог удивить тебя, переоборудовав его в библиотеку с рядами книжных полок, которые я сам построил. Затем я добавляю кухню с плитой "La Cornue" и стеллажом, полным сверкающих медных кастрюль, затем у задней двери разбиваю для тебя огород с травами, прежде чем уделить внимание пространству перед домом. Я сажаю несколько деревьев — большие витые вишни, которые весной будут осыпаться конфетти, а осенью щедро покроются плодами, — затем добавляю несколько кадок с лавандой и фикусом, а затем ставлю на веранде качели, на которых мы могли бы каждый вечер сидеть и препираться, наблюдая за закатом и я бы иногда засыпал, положив голову тебе на колени. В качестве завершающего штриха я добавляю несколько собак, чтобы образ был идеальным, а затем снова довольно потягиваюсь и ставлю свою ногу рядом с твоей. Ты тут же прижимаешься в ответ, и я невольно улыбаюсь, наблюдая за контрастом, который они создают, стоя рядом: твоя, безупречно одетая в итальянскую кожу, и моя, расслабленная, в старых ботинках, которые любой уважающий себя бродяга, вероятно, выбросил бы из-за слишком жалкого вида. «Противоположности притягиваются», — думаю я, хотя аналогия не простирается дальше обуви, ведь мы на самом деле не так уж и различаемся. В самом начале я удивлялся, как вообще возможно совмещать в одном доме столь противоречивые вкусы и темпераменты, но каким-то образом нам это все же удалось. На самом деле, я сейчас редко об этом думаю, довольствуясь осознанием того, что в тебе есть сторона, которая может научиться терпеть грязь и собачью шерсть, прямо рядом с той стороной, которая пьет выдержанное вино, слушает классическую музыку — и обе могут мирно сосуществовать и даже научиться получать от этого удовольствие. — Ti amo, Ганнибал, — тихо говорю я. Из-за солнца я становлюсь сонным, и когда ты усиливаешь поглаживание моей шеи, я издаю тихий, довольный звук. Ты в ответ запускаешь большой палец мне под воротник, нежно скользя по коже, а затем твои пальцы обхватывают мою шею, касаясь края моей челюсти. Это такой маленький жест, но почему-то он кажется гораздо более интимным, чем если бы ты действительно меня поцеловал. «Нам нужно пойти домой прямо сейчас, — думаю я. — Нам нужно пойти домой и отправиться прямиком в кровать». Честно говоря, сейчас, наверное, слишком жарко, но мне уже все равно. Я хочу чувствовать, как ты прижимаешься ко мне, как моя кожа становится теплой и влажной, когда наши языки скользят вместе, а затем мы все время смотрим друг другу в глаза, пока твои руки исследуют каждую часть моего тела. Я резко выпрямляюсь, открываю глаза и поворачиваюсь к тебе. Мои губы шевелятся, уже на грани озвученного предложения, но, прежде чем слова успевают оформиться, я обнаруживаю, что застываю в мертвой тишине, каждый мускул словно сокращается от шока. Ощущение достаточно сильное, чтобы я почти неистово вздрогнул, но когда ты оборачиваешься и смотришь на меня, мой взгляд скользит мимо тебя: с ужасом сосредоточившись на тропинке, вьющейся через парк прямо за твоим плечом. — О боже, — слабо говорю я, и мой голос кажется очень отстраненным. — Вот дерьмо. На несколько секунд все словно в замедленной съемке — невнятные звуки, приглушенные тени, — а затем я резко возвращаюсь к жизни, и все снова врывается в фокус гулом и вспышкой шума и красок. Единственный утешающий фактор в том то, что мы слишком далеко, чтобы нас увидели, но я знаю, что это мимолетная милость, поскольку так не может длиться долго: не больше нескольких минут. Затем я осознаю хаотичный калейдоскоп эмоций — страх, смятение, гнев, негодование — потому что я даже не уверен, как это произошло. То есть, как это вообще произошло? Почему это в принципе возможно? Но, несмотря на все эти «как» и «почему», нет никаких сомнений, что это действительно так, и он наконец здесь: на целые сутки раньше, чем должен был быть, но от этого он не менее реален. Джек Кроуфорд. Направляющийся прямо в нашу сторону.