Седьмое чувство / The Seventh Sense

В конце концов мы идем в одну из маленьких, прокуренных тратторий, раскиданных на улицах, окружающих главную площадь. Этот путь проходит в почти полной тишине, лишь изредка прерываемой бессмысленными восклицаниями (Хорошая погода! Узкие улочки!), когда тишина вот-вот станет слишком давящей, — и в комбинации это может эффективно послужить своего рода примером крайней социальной неловкости. Полагаю, ее сдержанность проистекает из застенчивости, однако моя собственная — скорее не столько из ощущения замкнутости, сколько из опасения разговора, которого я, несомненно, не хочу. Честно говоря, есть еще и чувство экономии энергии. Как будто мои слова — это ресурсы, которые нужно накапливать заранее, поэтому я не готов тратить их на обсуждение хорошей погоды или узости улочек. Пока я иду, мои ноги отбивают ритм по булыжной мостовой, и я ловлю себя на том, что подстраиваю под его звучание свой самоупрекающий монолог: «Зачем-я-согласился-на-это? Что-я-делаю?» Вот только, похоже, на эти вопросы нет разумных ответов. По сути, я здесь лишь для того, чтобы не вызвать подозрений, сказав «нет». Наконец мы прибываем в тратторию в том же состоянии безмолвия, в котором и шли сюда, и Клариса выбирает столик, затем заказывает Campari, а я пью маленькую чашечку горького кофе, которого мне на самом деле не хочется, но я все равно выбираю его, потому что не до конца доверяю себе в отношении алкоголя. Декор очень мрачный и готический — много темного дерева и света свечей, — а стены увешаны портретами многочисленных давно умерших дворян с вычурными именами и судьбами, напоминающими о Данте: герцог Тосканский, осужденный и повешенный как еретик; граф Лоренцо II Неаполитанский, низложенный и сосланный. Я несколько раз был здесь с тобой и уже начал поникать от заблаговременного изнурения при мысли о том, что ты можешь сделать, узнав о сегодняшней встрече. Потому что, конечно же, ты о ней узнаешь. Я смирился с этим как с неизбежностью — главным образом потому, что некоторое время назад я утратил способность лгать тебе и знаю, что рано или поздно оплошаю и скажу что-нибудь, что раскроет эту тайну. Это будет нечто неопределенное и неясное, что большинство людей ни за что не заметят, но для тебя это будет как яркий маяк, на который можно немедленно наброситься и разнести на кусочки. И ты будешь в восторге — я знаю, что будешь. Естественно, это совпадение тебя заинтересует, но главным источником радости будет то, насколько повысились ставки. С твоей точки зрения ее присутствие здесь будет не причиной для беспокойства, а интересным вызовом: еще одним фрагментом головоломки, который нужно добавить на доску. Пока я об этом думаю, Клариса улыбается мне через стол, и я несколько лениво задумываюсь, не начнет ли она снова извиняться за навязчивость. У меня такое впечатление, что она не может поверить своей удаче наткнуться на меня. Словно я какой-то редкий и интересный реликт из прошлого (каким, по крайней мере, с ее точки зрения, я, похоже, и являюсь). Но в конце концов она ничего не говорит, и я решаю, что у нее больше запаса самообладания и уверенности в себе, чем я предполагал. Она увидела меня, выразила свое удивление, а теперь собирается оставить все как есть и двигаться дальше. Я это уважаю, хотя мне это и не нравится, потому что, без сомнения, я был бы бесконечно счастливее, если бы она вообще меня не заметила. Я несколько мгновений с тоской представляю себя снова спокойным и одиноким на ступеньках, а затем чувствую раздражение от того, какая это пустая трата времени. В конце концов, она меня заметила: едва ли есть смысл желать иного. «Если бы желания были лошадьми, нищие передвигались бы верхом…» это слова из песни? Уверен, я уже слышал это раньше. Затем я рассеянно улыбаюсь, прежде чем снова задаться вопросом, какого черта я вообще на это согласился. У меня было много времени подумать об этом, но с последнего размышления я так и не нашел более удовлетворительного ответа, чем: просто потому, что это казалось самым простым. У меня всегда была пагубная склонность идти по пути наименьшего сопротивления (еще хуже то, что я склонен обманывать себя, думая, что поступаю дальновидно). «Тебе следует чаще бунтовать, — однажды сказал ты мне. — Все остальное — путь к самоуспокоению. Знаешь, почему волки эволюционировали в домашних собак? Потому что добывать пропитание в человеческих поселениях было удобнее, чем охотиться. Краткосрочная выгода привела к долгосрочным жертвам». Говоря это, ты выглядел в высшей степени самодовольно, но, конечно, тебе было легко так подумать, когда это касалось чего-то объективного. С другой стороны, когда эта моя особенность приводит к чему-то, что приносит тебе прямую выгоду, ты всегда будешь примечательно безмолвен. В конце концов, по сути, я поступил противоположно волкам из твоей аналогии, освободившись от домашней жизни и присоединившись к охотникам — просто потому, что мне было легче поддаться своей потребности в тебе, чем постоянно ее отрицать. Я следовал по пути наименьшего сопротивления: я следовал ему до самого утеса. — До сих пор не могу поверить в это совпадение, — резко говорит Клариса. Итак, она все же снова обратилась к выражению удивления. Не то чтобы я мог ее винить — мое бесконечное молчание, должно быть, начинает ее утомлять. — Сперва я не была уверена. Я видела вас только на фотографиях. Удивительно, но я чувствую себя немного озадаченным. Полагаю, я так сильно изменился внутренне, что иногда забываю, что внешность осталась прежней. Возможно, немного более потрепанная и поврежденная, но не изменившаяся до неузнаваемости. Словно прочитав мои мысли, она добавляет: — Сначала я не собиралась рисковать, но потом увидела… — она тактично замолкает, а затем указывает на свою гладкую скулу. — Так я и поняла, что это, должно быть, вы. — Мм-м, да, — неопределенно говорю я. — Полагаю, он очень характерный. Она согласно кивает, что несколько необычно, потому что большинство людей обычно начинают настаивать (автоматически и неискренне), что он не такой уж и заметный. Я задумчиво отпиваю кофе, и она поспешно добавляет: — Простите, я не это имела в виду. — О, все нормально, — говорю я. — Я не обижаюсь, — интересно, какое у меня было выражение лица? Наверное, я выглядел задетым или оскорбленным — или, по крайней мере, как будто мне есть хоть какое-то дело до того, как выглядит мое лицо. Затем я хочу объяснить, что мне нравится ее прямота, но почему-то это кажется требующим слишком больших усилий, поэтому в итоге я просто улыбаюсь, словно пытаясь ее успокоить. — Он… впечатляет, — серьезно добавляет она. — Как боевой шрам. О господи. Сомневаюсь, что она это осознает, но это замечание — явный признак того, что отсчет до ее упоминания тебя официально начался. Все дело в ее использовании слова «впечатляющий». Странный выбор прилагательного для шрама, подразумевающий ощущение мифа, созданного вокруг меня — а значит, и вокруг тебя, ведь моя способность впечатлять всегда будет пропорциональна твоей — как того, кто, предположительно, тебя низложил. Мысленно я начинаю готовиться к этому, репетируя выражение лица и то, как должен звучать мой голос. Следует очередная неловкая пауза, и Клариса, похоже, благоразумно махнула на меня рукой и начала говорить сама, чтобы заполнить ее: очень немногословно и вежливо, что свидетельствует о ее мастерстве доносить информацию скорее с практической, чем с эмоциональной точки зрения. На самом деле, ее манера говорить похожа на музыкальное произведение, сведенное к простейшей мелодии: все ненужные украшения сорваны, чтобы определить, что она прибыла сюда на семинар по личному приглашению Джека в рамках поисков Il Macellaio. Полагаю, она считает себя осмотрительной, но все же за этим скупым повествованием я улавливаю достаточно невысказанных деталей, чтобы услышать недостающие басовые ноты и понять ее ревностные амбиции, проблески неуверенности в себе и отчужденность от сокурсников-стажеров, из-за которых она чувствовала себя так одиноко каждый раз, когда я — или, безусловно, ты, — ее видели. Пока она говорит, приносят ей напиток, и он выглядит таким наивным и невинным с долькой апельсина, что мне почти становится ее жаль. Знаю, это нелепо, но я ничего не могу с собой поделать: меня просто охватывает сильное чувство сострадания от того, что она такая одинокая и такая амбициозная, застрявшая в чужом городе со своим маленьким безобидным напитком и задумчиво-молчаливым незнакомцем, о котором ее опасно дезинформировали. Это вызывает во мне сочувствие и несколько оберегающее чувство… отголоски Эбигейл. На самом деле, это осознание шокирует меня, потому что я не позволял себе думать об Эбигейл с тех пор, как ты вернулся. Я невольно слегка вздрагиваю, а затем поспешно опираюсь руками о стол в попытке успокоиться. — Простите, — резко говорит она. — Я всегда слишком много болтаю, когда нервничаю, — говоря это, она улыбается, и я впервые осознаю мощное ощущение ее обаяния, которое, должно быть, привлекло достаточно твоего внимания, чтобы ты захотел ее нарисовать. — Просто я поверить не могу, что это вы. На мгновение я ловлю себя на мысли, как бы она отреагировала, если бы я сказал ей, что это не я — или, по крайней мере, не та версия, которой она меня считает. И все же я не могу не восхищаться ее смелостью. На том же этапе своей карьеры я бы предпочел свариться в масле, чем заговорить со старшим коллегой на улице, как это сделала она, и я чувствую внезапный прилив ответственности, чтобы вознаградить ее за смелость, сделав этот разговор стоящим. Но как? Я понятия не имею, как быть отзывчивым наставником. Даже в прежней жизни я всегда был ужасен в этом. Большую часть времени я боролся с тайным желанием заорать: «Слушай, эта работа — отстой. Серьезно — хуевее просто некуда. Сократи свои будущие потери и иди работать в Walmart». К тому же, дружеская поддержка требует усилий, а я чувствую себя совершенно истощенным. Бог знает почему: не то чтобы я вообще что-то делал. Это довольно типично, и я знаю, что если бы ты был здесь (но тебя, слава яйцам, здесь нет), увидев это, ты бы нежно улыбнулся. Ты всегда говоришь, что у меня только две скорости: полный газ или полное изнеможение. Клариса ловит мой взгляд и отвечает дружелюбной улыбкой. — У вас впечатляющая репутация, — говорит она. Ее тон слишком искренен, чтобы предполагать расчетливую лесть, но он сразу же заставляет меня задуматься, кто же проделал всю эту тяжелую работу, пытаясь реабилитировать мою репутацию (которая к этому моменту уже давно должна была быть небеспричинно проебана). Скорее всего, Джек — несомненно, движимый изрядной долей чувства вины. И все же, странно думать, что обо мне говорят с таким почтением, ведь меня едва ли всеобще любили даже в ранние годы (в отличие от утомленной терпимости или, чаще, откровенной неприязни). Единственным человеком, с которым у меня когда-либо было нечто хоть немного подобное дружбе, был ты. Хотя это всегда было у нас общим, не так ли? Внутреннее, тоскливое желание быть рядом с кем-то с сопоставимым с нашим разумом. Клариса снова смотрит на меня, затем медлит, задумчиво отпивая свой коктейль. — Дело в том, мистер Грэм, — добавляет она, — что я хотела спросить вас кое о чем. — Конечно, — небрежно отвечаю я. Похоже, это мой повод уютно улыбнуться и возразить против формальности (зовите меня Уилл!), но я также никогда не был силен в подобных жестах. Но придется что-то предпринять, потому что, честно говоря, не думаю, что смогу вынести альтернативу быть мистером Грэмом следующие полчаса (или на какой там длительности будет настаивать эта неловкая встреча). Затем я ненадолго возобновляю свои прежние попытки вспомнить ее, хотя и остаюсь почти убежденным, что до сегодняшнего дня мы никогда не разговаривали. Фотография, может быть? Возможно, какое-нибудь досье от Джека об особенно перспективных стажерах. По крайней мере, связь с ФБР объясняет мое затянувшееся ощущение узнавания, хотя, если быть реалистом, другого места для этого и не было. В конце концов, не то чтобы у меня был настолько широкий круг общения. Клариса снова улыбается. Полагаю, мое «конечно», хоть и краткое, — это первое, что я сказал, что прозвучало неопределенно ободряюще. — Между прочим, если не хотите отвечать, ничего страшного, — говорит она. — Я пыталась подойти к мистеру Кроуфорду, но было ясно, что он также не хотел. Обращение «мистер Кроуфорд» произносится с таким восхищением, что мне действительно требуется несколько секунд, чтобы осознать, что она имеет в виду Джека — вероятно, потому, что я так давно не слышал, чтобы кто-то упоминал его с уважением, в отличие от тебя и твоего бесконечного потока ликующих издевательств (на самом деле, некоторые из них граничат с откровенной злобой — в другой жизни из тебя получилась бы превосходная Дрянная Девчонка). Тем не менее, сам факт того, что она вообще рассматривает вариант заговорить с Джеком на табуированную тему, подразумевает необычную степень фамильярности и предполагает, что она почти наверняка его новая протеже, во многом похожая на то, каким когда-то был я. Такие незамутненные амбиции — были ли такие у меня? Наверное, были, однако точно я не помню. — Итак, мистер Грэм… — Зови меня Уилл. Она снова улыбается, и я знаю, что она не собирается этого делать, или, по крайней мере, не сразу. Типичная черта стажеров: чувство иерархии в них вбивается настолько основательно, что ей, вероятно, придется заставлять себя отказаться от прежнего обращения. — Спасибо, — продолжает она. — Но дело в том, что я работаю над статьей о… «А вот и оно, — думаю я, — три… два… один…» — …серии Чесапикского Потрошителя, и мне интересно… Она замолкает, а когда снова заговаривает, в ее голосе слышится приглушенная, настороженная интонация, которую часто используют посторонние, когда говорят о тебе. Я уже давно осведомлен об этой жуткой манерности — словно ты какая-то мифическая сверхъестественная фигура, и слишком громкое обсуждение может вызвать твое появление. Полагаю, в этом есть смысл: к настоящему моменту ты стал призраком, существующим лишь абстрактно, все твое наличие где-либо — скорее теория, чем реальная практика. Странно думать, что это я ответственен за подобное отношение. — Как думаете, он еще жив? — продолжает она. — Не знаю, — мой голос нарочито медленный и осторожный, и я сам замолкаю на несколько секунд, невольно осознавая, что во мне начинает проступать то болезненное чувство утраты, которое я испытывал в те несколько месяцев, когда ты действительно исчез… долгий, хромой, отрезок небытия, когда все, что у меня осталось — это звучание твоего голоса в моей голове. Слава богу, я не был лишен этого: я всегда выносил нашу физическую разлуку, но продолжительная ментальная могла бы меня уничтожить. — Бывает по-разному, — добавляю я тем же неопределенным образом. — Иногда мне кажется, что он мертв — иногда я не уверен. — Думаю, мистер Кроуфорд считает, что он мертв. Она колеблется, потом бросает на меня взгляд, поэтому я слабо улыбаюсь и говорю это сам, чтобы ей не пришлось: — Потому что, если бы он был жив, он бы уже пришел за мной? Она тут же кивает, и я испытываю мощное чувство удовлетворения от того, что именно так Джеку и полагалось думать. Отрадно видеть, что стратегия сработала. Или, по крайней мере, отчасти — в глубине души я бы очень удивился, если бы Джек действительно считал, что ты мертв. Он едва ли может сказать это своим стажерам, но сомневаюсь, что он когда-либо поверит в это наверняка, пока сам не окажется в морге, чтобы подписать твое свидетельство о смерти. Впрочем, это неважно, ведь ему понадобится нечто большее, чем просто суеверное чутье, чтобы собрать достаточно федеральных долларов на поиски тебя. А тем временем этого осторожного пессимизма будет достаточно. — Думаю, в этом был бы смысл, — продолжает она. Теперь ее голос звучит более сдержанно, словно она очень тщательно подбирает слова. Полагаю, она опасается обидеть, а, возможно, даже спровоцировать меня. — У вас с ним была такая история. Очевидно, что «с ним» в этом уравнении не означает Джека, и меня снова охватывает парализующее чувство диссонанса, которое я испытываю всякий раз, когда посторонние обсуждают тебя. Наверное, я должен был бы к этому привыкнуть, но не уверен, что когда-нибудь получится. Просто так странно слышать, как нас описывают как пару эпичных противников, ведущих перманентную битву в воображении других людей. Стоит признать, бессмысленно тратить столько энергии на то, что я не могу контролировать, но я так и не научился до конца мириться с утратой контроля над своей собственной историей, наблюдая, как ее до неузнаваемости искажает сторонний рассказ. Мы с тобой, падающие в смертельной схватке, как Холмс и Мориарти у Рейхенбахского водопада, все это время ненавидящие друг друга… никогда так не было, но невозможно сказать, что произошло на самом деле. Например, то, как мы обрушились, было больше похоже на то, что мы обрушились в любовь — хотя и это тоже не совсем так, потому что я не просто обрушился, а был поднят ею. Люди не знают, как ты держал меня, или как мы стояли вот так, под шум воды внизу и сияние лунного света наверху, я слегка дрожал, а ты прижимался лицом к моим волосам. Или как это было, когда, застряв посреди лунного света и струящейся черной крови, я ясно понял, что ты наконец получил то, чего всегда хотел: совместную охоту, разделенное убийство, а в конце всего этого — меня в своих объятиях. Мы были так близки к краю, но ты ни разу не попытался отодвинуть нас подальше. Ты знал, что я могу устремиться вперед — знал, что у меня есть все основания столкнуть нас в этот бушующий, каскадный поток черной воды внизу. Ты все это знал, конечно же, знал — как такой прозорливый человек, как ты, мог не знать? Но ты все равно не пытался спастись. Как будто ты был бы рад умереть вот так. Просто стоял там, просто так. Стоял там со мной в твоих объятиях… наконец-то получив то, чего всегда хотел. Несмотря на все, что случилось с тех пор, именно этот момент той ночи, пожалуй, ярче всего запечатлелся в моей памяти. Даже сейчас, при всем моем воображении и всей моей эмпатии, мне все еще трудно представить себе более сильное проявление преданности, чем то, как ты просто стоял там, спокойно готовый встретить смерть, если бы это означало возможность побыть рядом со мной еще немного. Молчаливо свернувшимся на твоей груди в кровавых объятиях, словно оторванная часть тебя, которая после бесконечного терпеливого ожидания наконец-то вернулась к тебе… С усилием я заставляю себя вернуться обратно и вынуждаю сосредоточиться. Она ни в чем не виновата. И все же я осознаю, как сильно я начал негодовать на нее за то, что она умудрилась стать символом того, как весь мир нас неправильно понимает. Это негодование несправедливо — но что же тогда справедливо? Когда жизнь вообще бывает справедлива? Сидеть здесь с моей молчаливой горечью — лишь одна из многих несправедливостей, которые ей придется вынести, прежде чем ее карьера завершится. — Да, — вот и все, что я отвечаю. — Полагаю, можно и так сказать. Клариса делает глоток своего коктейля, ставит его на стол и спокойно отвечает на мой взгляд. Ее глаза очень голубые: арктический лед с более бледными оттенками вокруг центра радужки — словно серебристые крапинки. Хорошим словом для их описания было бы «пронзительные». Твои тоже пронзительные, хотя и не в таком смысле. Глаза должны быть «зеркалами души», и любой, кто достаточно смел, чтобы слишком долго смотреть в глубины твоих глаз, в конце концов обнаружит, что либо влюбится, либо окончательно сойдет с ума — возможно, и то, и другое одновременно. — Так каким же он был? — спрашивает она. На несколько секунд меня охватывает сюрреалистическое желание рассмеяться вслух. Но, серьезно, как вообще возможно хотя бы попытаться описать это — красоту и ужас, высоты и глубины, разрушение и восторг — так, чтобы она могла понять? Это все равно что пытаться описать солнце или бурю — ей нужно просто почувствовать это, чтобы понять. В конце концов, я просто качаю головой. — Он был ни на кого не похож, — говорю я. К настоящему моменту мои слова почти болезненно неопределенны, но она, похоже, принимает мой загадочный ответ за чистую монету. Конечно, я делаю это намеренно. Это самый простой способ избежать излишних подробностей, одновременно достоверно оправдывая свою бессловесность: мысль о том, что ты настолько меня травмировал, что более содержательное описание невозможно. Полагаю, я мог бы также подпитать твой миф, раз уж я этим занимаюсь — почему бы и нет? В конце концов, ты при жизни создал вокруг себя легенду, так что едва ли удивительно, что в твое отсутствие она удвоилась в силе и яркости. Ты теперь находишься в странной, пограничной зоне, в которой там, где был ты, обитают лишь слухи и шепот. Не то чтобы тебя это беспокоило. Смерть тебя не волнует, не так, как обычных людей. «Без нее мы были бы в недоумении, — сказал ты однажды. — Именно перспектива смерти ведет нас к величию». Клариса продолжает смотреть на меня, ее ярко-голубые глаза странно смягчаются от сочувствия. — Прошу прощения, — говорит она. — Я навязчива, знаю. Наверное, вы не любите об этом говорить? — я пожимаю плечами. Это отчужденный жест, который, как я осознаю, я перенял у тебя: что-то вроде небрежного покачивания одним плечом. — Все в порядке, — отвечаю я. — Я просто давно о нем не думал. Вывалив в разговор эту колоссальную лопату чуши, я откидываюсь на спинку стула и делаю глоток кофе. Не могу не радоваться тому, насколько напряженным мне удалось сделать свой голос — он явно подразумевает, что все не в порядке, но я все равно буду бороться, как чертов боец. Владельцы кафе могли бы просто повесить мою фотографию на стену позади нас — среди остальных мучеников. — Я понимаю. Полагаю, для остальных это академический вопрос: он же объект для изучения. А для вас… — она делает небольшую, тактичную паузу, и я на мгновение погружаюсь в размышления о том, как бы тебя взбесило, если бы тебя назвали объектом для изучения, прежде чем вернуться к разговору как раз вовремя, чтобы услышать, как она говорит: — Иногда я ловлю себя на мысли, каково это — встретиться с ним. Следует еще одна пауза. Позади нас бармен включил Моцарта в динамиках: скрипучий звук колонок превращает скрипки в "Lacrimosa" в крики. Затем я прочищаю горло и пристально смотрю на свои руки, почти словно в трансе наблюдая, как они медленно ставят мою чашку на стол, будто это нечто невероятно хрупкое и вот-вот разобьется. Наконец я снова поднимаю взгляд и отвечаю уныло-механическим голосом, который совсем не похож на мой: — Ты не хочешь с ним встречаться. Клариса поднимает брови — вопросительный и предлагающий довериться жест. Кажется, это приглашение к дальнейшим подробностям, и я понимаю, что, если до сих пор я играл роль, на этот раз зловещий тон совершенно искренний. Ведь это правда. Она действительно не хочет с тобой встречаться. С твоей точки зрения, сочетание ее мужества и наивности сделало бы ее неотразимой, но она настолько искренняя и такая благопристойная — так отличается от меня — что я знаю, что через несколько месяцев ты приложишь все усилия, чтобы ее уничтожить. В конце концов, даже я какое-то время был тобой уничтожен. Я был достаточно измотан и сломлен, чтобы меня почти утешала мысль о том, что ты наконец убьешь меня и положишь этому конец — как она вообще сможет вынести твои щупальца, проникающие в ее разум? Как она справится с тем, как твоя поддержка вероломно превращается в страдание, а страдание — в поддержку? Полагаю, все мы, кто пересекался с тобой, наверняка задавали себе этот вопрос. Откинемся ли мы на твою кушетку и будем исцелены или поглощены — или, как в моем случае, осознаем, насколько эти два процесса близки к одному и тому же. Я никогда не пожалею о том, что сделал, но все же осознаю странное подсознательное желание предостеречь ее от тебя. Возможно, это своего рода искупление: предупреждение, которое мое прежнее «я», так и не получило, пока не стало слишком поздно. — Наверное, отчасти дело в легенде, которая сложилась вокруг него, — добавляет Клариса. — Его превратили в обычного бабая. Я снова заставляю себя поднять глаза — как раз вовремя, чтобы увидеть взгляд, который она бросила на меня поверх стакана, и прочесть в нем явный проблеск сочувствия. К этому времени становится до боли очевидно, что никто из нас не называл тебя по имени: мы все еще говорили только «он» или «его» — так же, как Джек делал это в те месяцы после твоего исчезновения. Ты стал буквально запретным — и в этот момент меня по-настоящему поражает, что я больше не знаю, как о тебе говорить. Дома было гораздо легче поддерживать образ безучастного безразличия. Теперь же я нахожу это напрягающим. На несколько секунд я представляю себе Джека, его лицо, изборожденное морщинами и серьезное, в те последние часы перед тем, как наконец разразилась буря и все полетело к чертям: «Ганнибал думает, что ты его человек. Я же думаю, что ты мой». Было так легко заставить его поверить в это… хотя, справедливости ради, вероятно, я и сам тогда в это верил. Может быть, дело не столько в том, что изменились слушатели, сколько в том, что моя терпимость к самообману радикально снизилась. — Не совсем, — отвечаю я. Я слегка улыбаюсь ей, убедительно изображая мужество под обстрелом. — Он был тем человеком, которого ты бы отправила убить бабая. В ответ она тут же улыбается. — Звучит как фраза из фильма. — Знаю, — говорю я. — Так и есть, — я согласно киваю, хотя и не могу вспомнить, из какого именно. Впрочем, это все равно довольно убедительно: часть этой моей личины — обыденного, обычного человека, который смотрит тупые боевики, а потом цитирует их в баре, как и все остальные. — По сравнению с ним Il Macellaio кажется почти незатейливым, — добавляет Клариса. — Надеюсь, мы сможем помочь. Я тут же выпрямляюсь, радуясь смене темы. Полагаю, мой очевидный дискомфорт заставил ее сделать это намеренно, и меня снова поражает диссонанс между наигранным страданием и тем, что в действительности испытывают в глубине души. — Ты участвуешь в составлении профиля? — спрашиваю я. — Нет, не совсем. По крайней мере, не официально. Мистер Кроуфорд возьмет это на себя, когда приедет. — Да, я слышал, что он приедет, — говорю я крайне небрежно. — Я предполагал, что он уже будет здесь. — Он приезжает завтра. Вы, должно быть, с нетерпением ждете встречи? Ожидая чего-то подобного, я уже подготовил ответ — в основном, щедро сбрызнутый правдой, чтобы убедительнее приправить ложь. — Честно говоря, я еще с ним не связывался, — отвечаю я так же небрежно. — Сама причина, по которой я здесь — чтобы оборвать связи с домом. — Понимаю. Мне жаль, что я навязала вам это. Я снова немного ерзаю на стуле, а затем говорю ей, что все в порядке, — то есть весь разговор замкнулся: она извиняется, а я сижу с видом храброго-но-несправедливо-обиженного человека, но при этом настаивая, что рад этому. Честно говоря, к настоящему моменту я чувствую себя таким мучеником, что удивляюсь, как официант еще не подошел и не подложил мне под ноги щепки для растопки, а кол на спинку стула — перед тем, как повесить мою фотографию на стену («Сэр Уилл из Грэма: скончался от чрезмерного потворствующего самокопания»). Честно говоря, я даже начинаю бесить самого себя — могу только представить, о чем она сейчас думает. Без сомнений, потом она расскажет об этом другим стажерам. «Ага, я встретила Уилла Грэма, — скажет она. — Боже мой, какой же он старый жалеющий себя мудак». — Тебе стоит попросить Джека позволить тебе принимать больше участия, — говорю я. Я стараюсь говорить менее скорбно, хотя, честно говоря, этот корабль уже давно и прочно ушел (прежде чем медленно пойти ко дну гавани). — Нелепо тащить тебя сюда, а затем ожидать, что ты займешь почетную административную должность. Тебе нужен практический опыт. Поверь мне — он оценит проявление инициативы. — Ладно, я так и сделаю, — говорит она, и я начинаю гадать, действительно ли так и будет. Вероятно, да: на самом деле, почти наверняка да. Ее робость легко принять за застенчивость, но на самом деле, я думаю, что это всего лишь маска смиренности. В основе своей она соответствует стальной руке в бархатной перчатке. — Спасибо за подсказку, — добавляет она. — Уилл. Она говорит это довольно осторожно, и я сразу проникаюсь к ней некоторой симпатией. Она находится на том этапе своей карьеры, когда обмен разрешениями называть по имени со старшими коллегами — своего рода трофей: нечто искреннее и пылкое, что дарует особое взаимопонимание. Но вскоре это чувство проходит (в моем случае очень быстро, всего несколько месяцев на переход от «агента Кроуфорда» к «Джеку» и к «господи, чего же теперь хочет этот раздражительный ублюдок?»). Хотя, признаться, с тобой все было немного иначе, потому что я до сих пор помню, как трудно было преодолеть желание использовать более формальные выражения, обсуждая тебя с другими. Твое имя обычно произносилось гораздо менее естественно, чем следовало бы, тогда как «доктор Лектер» буквально слетало с языка. На самом деле, это было довольно странно. Однако я точно знаю, почему я это делал — предпринимал попытку дистанцироваться и казаться более эмоционально отстраненным от тебя, чем было на самом деле, — так что, возможно, это не так уж и странно. Вероятно, поэтому тебе так нравится, когда я произношу твое имя сейчас — как будто я наверстываю все те годы, что отказывал тебе в близости, на которую ты надеялся. Сейчас я на несколько секунд испытываю раздражение по отношению к себе прежнему за то, что был настолько смущающимся и неловким, а затем тут же возвращаюсь к теме Il Macellaio, как к удобному поводу не думать об этом. — Этот случай не такой уж и сложный, — говорю я. — Он изощренный, но все же укладывается в четкую модель поведения. Во-первых, на месте преступлений почти никогда нет улик… Я осознаю, что невольно снова перешел в режим учителя, намеренно сделав паузу, чтобы проверить, сможет ли стажер вставить ответ. Это потрясающее открытие — словно активируется мышечная память, о существовании которой я и не подозревал, — потому что не то чтобы мне это особо нравилось. Преподавание всегда было не столько призванием, сколько способом делать то, что у меня хорошо получалось, не скатываясь в полное безумие (или, по крайней мере, так было, пока не появился ты и не похерил все). Полагаю, дело скорее в том, что она пробуждает во мне чувство ответственности. Это все, что я могу предложить, потому что, хотя я и не могу раскрыть дело за нее, я могу помочь ей научиться разбирать на части точку зрения убийцы. Как и предполагалось, она тут же клюет на наживку, наклонившись через стол с видом человека, увлеченного темой разговора. — И это показывает, что убийства были преднамеренными и тщательно спланированными, — говорит она. — По сути, есть три отдельных места преступления: место, где к жертве подошли, место, где ее убили, и место, где избавились от тела. — Верно, — я вижу свое отражение в кафельной плитке напротив — то, как я киваю и жестикулирую обеими руками. — Похоже, жертвы — незнакомцы, но нет никаких признаков того, что их увели силой. — Значит, он социально компетентен? — Именно: или, по крайней мере, хорошо притворяется таковым. На первый взгляд, я бы сказал, что у него средний или выше среднего уровень интеллекта, он трудоустроен, образован — и при этом чрезвычайно хитер и сдержан. — Да, и он приложит усилия, чтобы замести следы, не так ли? Мое отражение уже снова кивает, прежде чем она успевает закончить говорить. Этот энтузиазм неожиданный, и, подозреваю, он вызван неизбывным чувством вины за то, что я не вовлечен в дело напрямую. Несомненно, мое желание защитить тебя сильнее желания засучить рукава и сотрудничать с Джеком, но, по крайней мере, это хоть какой-то способ восстановить равновесие. — Согласен, — говорю я. — Думаю, он знаком с методами работы полиции и почти наверняка следит за расследованием. Ты должна быть готова к тому, что он начнет изменять места преступлений, чтобы попытаться сбить вас с курса. Клариса и сама кивает (более сдержанная версия моего отражения в плитках, которое к этому времени начинает напоминать одну из тех качающихся голов, что люди вешают на приборные панели). — Жаль, что вы сами не вовлечены, — добавляет она. — Было бы очень полезно услышать ваше мнение. — Я в отставке, — твердо отвечаю я. Она в ответ улыбается. — Извините, — говорит она, заметив, как я смотрю на нее. — Просто странно думать о вас в подобном ключе. Вы так молоды. Вместо ответа я лишь неопределенно мычу, потому что рядом с ней чувствую себя древним. Стоит признать, наша разница не так уж и велика — если судить по среднему возрасту стажеров, ей около двадцати пяти, — но ее энергия и прямота заставляют меня чувствовать себя старым. Не то чтобы это было так уж важно, ведь дискомфорт от этого мизерный по сравнению с тем, каким тревожным образом ей удалось пробудить во мне несколько напряженных воспоминаний, к которым я совершенно не был готов. Мне приходит в голову, что она, должно быть, очень искусна в допросах подозреваемых. Ее прямота и откровенность обезоруживают — в сочетании с острой как бритва проницательностью, которая легко может найти слабое место и усыпить бдительность, вынудив человека разоблачить скрытые факты, прежде чем он даже осознает это. В моем случае, к счастью, сработала поговорка «не обманывай мастера обмана», но я могу себе представить, как большинство людей начали бы раскрывать свои карты. Я резко отодвигаю стул. Он издает неприятный скрежет по половицам — подходящий аккомпанемент для визжащих скрипок. — Слушай, мне жаль, — говорю я. — Уже поздно. Мне пора идти. — О, конечно, я ценю, что вы нашли время. И спасибо за выпивку, — она тоже встает и протягивает мне руку — молодая, уверенная и бесстрашная. — Знаю, это прозвучит избито, но… для меня было большой честью познакомиться с вами. — Без проблем, — отвечаю я, хотя неясно, говорю я о выпивке или о чести. Затем я ухожу, не оглядываясь, все время охваченный сильным предчувствием, что эта странная, напыщенная встреча не будет последней. Полагаю, в этом есть определенный смысл: пока ты настаиваешь на том, чтобы остаться здесь, я не смогу вечно избегать Джека, и есть большая вероятность, что когда я наконец встречу его, она будет неподалеку. Но, хотя изначально меня, возможно, задел твой интерес к ней, теперь твоя очевидная увлеченность кажется таким пустяком по сравнению с ее очевидным увлечением тобой. Этого достаточно, чтобы заставить меня скучать по тем временам, когда у меня не было причин переживать серьезнее, чем набросок незнакомки, потому что после сегодняшнего дня у меня такое чувство, что сеть затягивается еще сильнее, и вскоре нам придется иметь дело с присутствием еще одного человека, чьи амбиции направлены на то, чтобы выследить тебя.