Седьмое чувство / The Seventh Sense

В этот раз я даже не успеваю переступить порог, как на меня набрасываются… и, если говорить честно, именно этого я и ожидал. Было неизбежно, что ты либо устроишь еще одну тихую засаду, как сегодня утром, либо твое терпение лопнет, и ты напрыгнешь на меня, как только услышишь, как открываются двери — так что, хоть это нападение и раздражает, оно не так уж и удивительно. Но в любом случае мне становится жаль себя, потому что единственное, чего я хочу сейчас, — это покоя (а именно темная комната и бутылка пива), и меньше всего я хочу того, что получаю (то есть, когда меня прижимают к стене, а затем удушают резкой дымкой скул). Это к тому же иронично, потому что я испытываю сильное желание обвить тебя руками и прижать к себе как можно крепче, но ядовитое варево из негодования, облегчения и раздражения мешает мне показать, что я чувствую на самом деле. В конце концов, я отталкиваю тебя, а затем отступаю на несколько шагов назад и прислоняюсь к дверному косяку. — Не надо, — говорю я, когда кажется, что ты снова собираешься прыгнуть на меня. — Я не в настроении. Даже объясняя это, я не ожидаю, что ты послушаешь, и, конечно же, ты этого не делаешь. Настроения и чувства интересуют тебя только в определенном контексте (в основном в разрушительном — чем безумнее, тем лучше), после чего ты полностью их игнорируешь и сосредотачиваешься на фактах. Не то чтобы я мог тебя винить. В конце концов, факты в данном случае таковы, что я провел 20 минут без присмотра в присутствии одного из твоих главных противников, так что вполне естественно, что ты захочешь узнать подробности. У меня почти возникает странное чувство обязанности предоставить удовлетворительный рассказ (достаточно волнующий, украшенный драматическими штрихами), но затем я ловлю себя на том, что вспоминаю усталое лицо Джека и осознаю, как тяжело будет взять его на такую торжественно-звучную роль Архиврага. Кем он вообще был для тебя до того, как стал им? Или, может быть, это неверный вопрос — скорее всего, ты вообще никогда о нем не думал. В этом смысле твой взгляд на мир на удивление прост: ты склонен рассматривать людей только по трем категориям (архивраги, потенциальная еда и мангусты), а затем отталкиваешься от этого, чтобы соответствующим образом спланировать каждое взаимодействие. Я снова вздыхаю, а ты ждешь еще несколько мгновений, прежде чем, проигнорировав мои слова, подкрасться (именно так, как и предполагалось), и схватить меня за плечи. — Посмотри на себя, — тихо говоришь ты. — Sei così bello. Теперь ты мой — он не сможет вернуть тебя обратно. Я снова вздыхаю, еще громче: это должно быть сурово и серьезно, но на полпути что-то идет немного не так, и в итоге звучит скорее как сдувающийся шарик. — Не драматизируй, — говорю я: в теории это ощущается как хороший совет, но на практике примерно столь же полезно, как сказать воде не быть мокрой. — Мы это уже проходили. Он не «хочет меня обратно» — и даже если бы хотел, я бы ни за что не пошел. На твоем лице тут же появляется одно из твоих любимых выражений «не обманывай мастера обмана». — Нет? — говоришь ты. — Значит, он не просил тебя помочь ему с Il Macellaio? — Нет, формально нет. — Нет, формально нет. Значит, он хочет неформальный союз? — на этот раз слова сопровождаются легкой зловещей улыбкой. Это та разновидность улыбки, которая выглядит так, будто ее срежиссировал Дэвид Линч — дополненная легким блеском зубов. — Не то чтобы формальность имела значение, правда, Уилл? Ты же знаешь, что я говорю не об этом. Это произносится очень небрежным тоном, но я все равно морщусь, потому что я, конечно же, знаю. На самом деле ты говоришь не столько о расследовании, сколько о метафорическом подтексте желания Джека вернуть меня на сторону добродетельности (тогда как с моей точки зрения он не знает о моем уходе, так что вопрос вообще неуместен). Полагаю, это и есть причина твоего гнева ранее. Ты хочешь заявить на меня права владения перед Джеком — так сказать, окончательно решить это дело — и негодуешь, что я лишил тебя этой возможности. Также очевидно, что ты сдерживаешься от худшего выражения возмущения, вероятно, потому что не хочешь вымещать на мне свой гнев, в то время как Джек — настоящая, но недоступная цель. И мне интересно, как все будет выглядеть, когда ты наконец покажешь свои истинные чувства, хотя, учитывая, что я также не до конца откровенен с тобой, не то чтобы я мог жаловаться. Другими словами, вывод таков, что мы оба эмоционально бесполезны друг для друга. В подтверждение этому, только сейчас я осознаю, как пристально ты на меня смотришь: такой напряженный и неподвижный, словно зверь, оценивающий добычу. — Он прикасался к тебе? — спрашиваешь ты. Я несколько раз моргаю. Я не совсем этого ожидал: даже по твоим меркам это кажется чрезмерным. — Он пожал мне руку, — говорю я. Моя беглая ложь становится все лучше и лучше (несомненно, от твоего продолжительного влияния), но, судя по тому, как ты начал прищуривать глаза, этого все равно недостаточно. — Не глупи, — огрызаюсь я. — А что еще ему оставалось делать? Даже ты, кажется, не находишь разумного ответа, хотя этого недостаточно, чтобы перестать вести себя как невообразимая королева драмы. Полагаю, еще одно неизбежное последствие — признак того, что тебе нужно что-то делать со своим напряжением, в то же время убедившись, что ты не сделаешь ничего мне. — Я чувствую его запах на тебе, — добавляешь ты. К этому моменту твои глаза почти исчезли в маленьких блестящих щелочках неодобрения. — Я хочу, чтобы ты принял душ. — Позже. — Нет, сейчас. — Позже, — резко говорю я. — Ты не можешь просто… я не знаю. Зажать нос или что-то в этом роде? — Он не просто пожал тебе руку, — говоришь ты. Звучит очень зловеще, но по крайней мере ты не пытаешься снова приказать мне пойти в душ. Мой Предупреждающий Голос, очевидно, сработал — я делаю мысленную заметку чаще использовать его с тобой. — Значит, дядя Джек хочет, чтобы агент Грэм присоединился к его оперативной группе, — добавляешь ты. — И снова ты оказался между овцами и волками: тебе было поручено следовать за стадом, в то время как ты тайно жаждал присоединиться к стае. Что еще между вами произошло? И не говори «ничего». Ты же не можешь действительно ожидать, что я удовлетворюсь столь скудными подробностями этой встречи. — Рассказывать особо нечего. Он был удивлен, увидев меня — очевидно. Ты снова улыбаешься. — Очевидно. — Удивлен, но обрадован. Было невероятно неловко. — Опять же — очевидно. Его способность к неведению всегда была впечатляющей. Я не ожидал, что она улучшилась с нашей последней встречи. В ответ я лишь пожимаю плечами. Мне не хочется говорить о неведении Джека в отношении тебя — в основном потому, что это слишком неуютное отражение моего собственного. На самом деле, можно даже сказать, я был еще хуже: столь беспечным и неосведомленным, так долго постигал всех хищников вокруг, но так и не заметил того, кто был самым близким и смертоносным — до тех пор, пока не стало слишком поздно. — Он прибыл раньше времени, — несколько нескладно добавляю я. — Из-за ошибки в авиакомпании. Он казался уставшим… раздражительным. Ты делаешь рукой нетерпеливый жест, который, как я полагаю, подразумевает, что это тоже очевидно, и ты желаешь чего-то более существенного. Несколько секунд я чувствую колебания, разрываясь между давнишним чувством преданности Джеку и желанием сделать дополнительный массаж твоему колоссальному эго. Наверное, мне не стоит этого делать. Не то чтобы оно и так не было слишком большим: еще немного, и это будет как третий человек в квартире, и нам придется попросить его сделать свой вклад в оплату жилья. Я тихо вздыхаю, пока эти два чувства борются друг с другом в моей голове, прежде чем второе неизбежно одерживает верх. — И он говорил о тебе, — продолжаю я. — Много. Он был гораздо более озабочен, чем я предполагал. Я бы даже сказал, что он думает о тебе больше, чем о Il Macellaio. Ты в ответ опускаешь голову, очень спокойно и сдержанно. Очевидно, тебя это не удивляет. Без сомнений ты просто воспринимаешь это как само собой разумеющееся… надменный ты ублюдок. Я начинаю улыбаться со знакомой смесью ласкового раздражения, а затем, воспользовавшись твоим рассеянным вниманием, отстраняюсь, подходя к столу и опираясь на него, засунув руки в карманы. Ты тут же следуешь за мной, и я бросаю на тебя суровый взгляд поверх очков, словно предупреждая, чтобы ты дал мне немного пространства. Ты игнорируешь это настолько, что продолжаешь идти, но в качестве уступки не пытаешься снова меня схватить. — И что сделал ты? — спрашиваешь ты. — Я хочу, чтобы ты мне это описал. Несколько секунд я фантазирую о том, чтобы повести себя как подросток и ответить тебе какой-нибудь соответствующе угрюмой репликой: «Ну, типа, очевидно же, что, по-твоему, я сделал?» Только в этом нет смысла, потому что ты не поймешь, что значит «типа», так что мне придется объяснять, и просто… нет. — Уверен, ты можешь догадаться, — иронично говорю я. — Я стоял там и лгал, словно от этого зависела твоя жизнь. Ты повторяешь тот же нетерпеливый взмах рукой, что и прежде. Совершенно ясно, что это еще один очевидный факт. — Но я хотел бы иметь возможность увидеть этот образ, — говоришь ты. — Я представляю тебя очень уравновешенным и живописным, предоставляющим прекрасные обманы и ведущим его именно туда, куда тебе было нужно. Я хотел бы знать твое выражение лица, твой тон голоса… ты должен обеспечить меня подробностями. — Я ничем тебя не обеспечу, — говорю я. — Потому что, откровенно говоря, у меня нет сил. Тебе придется самому заполнить пробелы, — держу пари, ты так и сделаешь… о боже, зная тебя, ты, вероятно, нарисуешь это. — У него был пистолет, — добавляю я более мрачным голосом. — У Джека. Он запросил специальное разрешение на его провоз. — Конечно же, — оживленно говоришь ты. — Я и не ожидал ничего другого. — И ты ожидал, что он привезет его, имея в виду тебя? — Естественно, — отвечаешь ты. Ты замечаешь мой взгляд и слегка пожимаешь плечами. — Как и ты, если бы позволил себе это обдумать. Ты все еще отрицаешь, mano meilė. Твоя проницательность тебя не подвела, но, боюсь, на этот раз ты стал жертвой принятия желаемого за действительное. Упрямство заставляет меня хотеть возразить тебе, вот только в этом нет реального смысла, потому что я знаю, что ты прав. С другой стороны, у тебя проблема прямо противоположная: если я ожидаю худшего и надеюсь на лучшее, то ты просто поджигаешь эти ожидания, а затем ликующе устраиваешься и смотришь, как они воспламеняются. При мысли о подразумеваемом риске во мне разгорается прежнее негодование — чувство, которое усугубляется тем, что ты сейчас расслаблен, словно у тебя нет ни малейших причин для беспокойства. — Не могу поверить, что ты не ушел оттуда раньше, — раздраженно говорю я. — Еще минута, и он бы тебя увидел. — Почему ты не можешь поверить? — отвечаешь ты: и ты сам кажешься немного раздраженным. — Я же ясно дал понять, что не разделяю твоего нежелания встречи с ним. Мы опять повторяем пройденное. Хотя это правда, и этот спор уже избит, его привычность ничуть не уменьшила влияние, и сама лишь идея до сих пор заставляет меня содрогнуться. Закрой я глаза, я бы даже представил это: панические телефонные звонки, вой сирен, сигналы тревоги, распространяющиеся все шире и шире в неистовых поисках по городу. На этот раз они, несомненно, тебя найдут. Как может быть иначе? — Это была бы катастрофа, — мрачно говорю я. — Для нас обоих. Краем глаза я замечаю, что ты принимаешься рассматривать меня. — У тебя все еще нет особого доверия ко мне, верно? — наконец отвечаешь ты, и если бы я не знал тебя лучше, я бы сказал, что твой голос звучит грустно — или, по крайней мере, настолько близко к этому, насколько это вообще возможно. — Ты правда думаешь, что я подверг бы тебя такому риску? В мои планы не входило, чтобы нас увидели вместе сегодня. Для этого нужна ситуация, когда он не сможет воспользоваться полученной информацией. Что, конечно же, означает ситуацию, когда ты сможешь сразу же его убить. Это также означает, что мы (снова) говорим о достижении противоречащих друг другу целей, потому что, в то время как ты, по-видимому, предпочитал, чтобы я ушел, а ты встретился с ним, мой инстинкт был прямо противоположным. Ты идешь путем театральности и драмы, а я — практичности и прагматизма. Нам необходимо преодолеть столь огромную пропасть — иногда я думаю, получится ли у нас это когда-нибудь. — Я просто хочу, чтобы ты был в безопасности, — наконец говорю я. Мой голос звучит немного жалко, словно мне нужна самая крошечная скрипка в мире, чтобы оплакать свои проблемы. — Я беспокоился не о себе. Огорчение заставляет меня осознать, насколько смертельно я устал, и я снимаю очки, чтобы потереть лицо рукой. От этого движения смещается лежащая рядом пачка бумаг, но, наклоняясь за ними, я тут же чувствую, как вздрагиваю. — Что это, черт возьми, такое? — резко спрашиваю я. — Зачем ты пишешь завещание? — следует краткая пауза, и когда я снова говорю, то слышу в своем голосе напряжение. — С тобой… с тобой все в порядке, правда? — Со мной все в полном порядке. Не смотри так трагично: если бы я был болен, я бы тебе сказал. И я не пишу его, я его обновляю. Я обладаю несколькими облигациями, которые недавно выросли в цене, и я хочу убедиться, что они должным образом задокументированы, — ты сардонически улыбаешься. — Управлять ценными бумагами человеку в моем положении сложно. Множество разных псевдонимов в разных странах, и правительство каждой из них с радостью конфискует все бумаги, если появится такая возможность. — Полагаю, так и есть, — говорю я осторожно. — Это не вопрос предположений: это благоразумное действие. У меня значительные активы, и если со мной что-то случится… — Не говори так, — выпаливаю я. — С тобой ничего не случится, — мне несвойственна такая демонстративная манера говорить, и я незамедлительно ненавижу свой тон — иррациональный и инфантильный, как будто я считаю, что лишь озвучить это достаточно, чтобы заявление стало истиной. — Мне льстит, что ты так думаешь, — отвечаешь ты так же спокойно. — Тем не менее, я не бессмертен. И если со мной что-то все же случится, я бы хотел убедиться, что о тебе позаботятся должным образом. Несколько секунд я просто смотрю на тебя, скорбно моргая, пытаясь осознать подразумеваемый смысл. Мне, как никому другому, следовало бы знать все риски и преимущества жизни, подобной твоей, но все равно глубоко тревожно столкнуться с этим в столь прямолинейной форме, как изъявление последней воли, — особенно сразу после встречи с Джеком. — Значит, я получу все твои деньги? — спрашиваю я, пытаясь легкомысленностью скрыть свое огорчение. — Безусловно, да: ты мой главный наследник и бенефициар. Полагаю, мне следует быть осторожнее, не так ли? Я только что дал тебе отличный повод столкнуть меня с лестницы. — Мм-м, да, пожалуй, — говорю я. — Будь начеку, старик. — Какой же ты маленький кошмар, — отвечаешь ты, притворяясь шокированным. — Будь начеку со своей грубостью, а то я лишу тебя наследства. — Сделай это. Я бы просто подделал твое завещание и оставил бы все себе. — Да, — иронично говоришь ты. — Полагаю, ты вполне способен на такой подвиг. Говорят же: «охота пуще неволи», — я закатываю глаза, а ты слегка ухмыляешься и добавляешь: — Хотя, если так и будет, то постарайся сделать это убедительно. Ты же не хочешь, чтобы твое мошенничество обнаружили. Раскрытие означало бы нищету: тебе пришлось бы работать, чтобы прокормиться, и бросить свою праздную жизнь, которую ты вел, будучи представителем золотой молодежи, обладающей трастовыми фондами. — Фу, заткнись. Я не представитель золотой молодежи. — С сожалением сообщаю тебе, что именно им ты и являешься, — радостно говоришь ты. — И если ты столкнешь меня с лестницы, твое положение никак не улучшится. Твой трастовый фонд просто превратится из виртуального в реальный. — В таком случае, полагаю, мне придется еще больше работать, чтобы заботиться о тебе, не так ли? — отвечаю я. — Что угодно, лишь бы избежать общественного позора и не прослыть золотой молодежью до конца жизни, — ты снова ухмыляешься, и я подхожу к тебе сзади, чтобы обнять за талию. — Ты ведь специально это сделал, да? — добавляю я. — Любой повод, чтобы меня помучить. Ты издаешь позабавленный звук, и я крепче обнимаю тебя, а затем зарываюсь лицом между твоих лопаток, вдыхая твой запах. Такое ощущение, будто я целую вечность не был по-настоящему счастлив. Все взорвалось за несколько коротких недель, и теперь, когда Джек здесь, как может не стать еще хуже? — Что случилось? — спрашиваешь ты. — Ты сутулишься. Ты сутулишься только тогда, когда ты удручен. — Ничего не случилось. Я просто устал. — А кажется, будто есть что-то еще. — Ну, а чего ты ожидал? — бормочу я тебе в рубашку. — Один неверный шаг, и все ФБР будет тебя искать. — Они уже ищут. Но видишь, каких успехов они добились? — Это не одно и то же, — устало говорю я. — Тебе это известно. Естественно, ты отказываешься признать это и вместо этого просто берешь меня за руки, чтобы развернуть к себе. Я хочу возразить, но обнаруживаю, что мне лень, поэтому слегка толкаю тебя, выражая раздражение (которое ты полностью игнорируешь). — Бедный Джек, — насмешливо говоришь ты. — Наверняка он сейчас звонит в Балтимор, вне себя от восторга, что мельком увидел тебя. Уилл Грэм во плоти — такой же прекрасный и блистательный, как всегда. — Думаю, его описание было бы немного менее… цветистым, — сухо говорю я. — Похоже, ты путаешь его с собой. Ты улыбаешься чуть шире, а затем поднимаешь руку и аккуратно расстегиваешь верхнюю пуговицу моей рубашки. — Тем не менее, подумай, как он будет рад. Он думает, что ты снова готов проявить себя во всей красе, используя силу закона и порядка. Он вообще ни о чем не догадывается, правда? Никто из них не знает правду о тебе… никто, кроме меня. Твои глаза блестят так, что ты выглядишь немного дико, и, пока ты расстегиваешь вторую пуговицу, я наконец осознаю, что сама мысль о том, что я нагло лгу Джеку, а затем сразу же возвращаюсь к тебе, чрезвычайно тебя заводит. — Amore mio, — добавляешь ты, словно подтверждая мои слова. — Как ты прекрасен: все твое темное желание. Я чувствую его запах, — ты проводишь пальцами по моим запястьям, ребрам, затем по бедрам, прежде чем грубо притянуть к себе, утыкаясь лицом в мою шею. — Уилл, мое восхищение тобой так неудобно, — шепчешь ты мне в кожу. — Мне следует очень злиться на тебя за произошедшее сегодня. Я слегка запрокидываю голову назад, предоставляя тебе лучший доступ к моему горлу, а затем крепко обхватываю твою талию обеими руками. — О, заткнись, — говорю я. — Серьезно, просто хоть раз помолчи. Ты должен быть благодарен мне. — Возможно, должен бы — но нет. Я пожертвовал бесконечным количеством удовольствия ради тебя. Только подумай, как бы я был счастлив поздороваться с Джеком лично. Вместо этого я отказался от всего, чтобы угодить тебе. — Ага, жизнь тяжела. — Тебе следует извиниться, — говоришь ты, расстегивая еще одну пуговицу. — Тебе следует поплакаться. Ты снова начинаешь улыбаться, но продолжаешь расстегивать мою рубашку — очень медленно и методично — прежде чем взять меня за подбородок и поднять мое лицо. — Такая упущенная возможность, — говоришь ты. — Это чрезвычайно разочаровывает. Как предлагаешь загладить свою вину передо мной? Я в ответ ухмыляюсь и показательно высвобождаю подбородок. — Честно? — спрашиваю я. — У меня нет ни малейшего намерения заглаживать свою вину перед тобой. Твоя улыбка тут же становится шире. — Что, вообще никаких идей? Уилл, это несколько удивляет — обычно у тебя такое богатое воображение. Не то чтобы это имело значение. У меня есть несколько собственных вариантов. — Да, я убежден, так и есть, — я борюсь с желанием рассмеяться. Ты иногда ведешь себя так театрально — не уверен, осознаешь ли ты это. — Эти твои планы, — добавляю я. — Хоть в одном из них у меня есть право выбора? — Не в этот раз, — беззаботно отвечаешь ты. — В этот раз ты сделаешь то, что тебе скажут. — Неужели? — Определенно: ты же знаешь, что способен на послушание, если действительно приложишь усилия. А теперь скажи мне, у тебя есть какие-либо планы на сегодня? — Нет. — Превосходно. Это сэкономит время, потому что если бы они у тебя были, тебе пришлось бы все отменить. — И с чего бы мне пришлось их отменять? — Потому что, — говоришь ты, — ты будешь занят до конца дня — изо всех сил стараясь показать мне, как ты сожалеешь. Я наконец поддаюсь искушению рассмеяться, и ты быстро целуешь меня в лоб, прежде чем отпустить и сделать несколько шагов назад. — А теперь послушай меня, mano meilė, — говоришь ты. — Сегодня ты добился большого успеха, будучи хитрым и обаятельным, но теперь ты вернулся домой, ко мне, и я испытываю потребность заново установить, кому ты принадлежишь на самом деле. И. Это. Не. Джек. — Ну, это и не ты, — грубо говорю я. Бог знает, почему я всегда испытываю необходимость так давить на тебя. Как будто я ничего не могу с собой поделать — просто одна из бесконечных игр, в которые мы играем. — Я принадлежу самому себе. — Может, и так, — ты выглядишь очень безмятежным — совершенно ясно, что ты не собираешься заглатывать наживку. — Но все же, я твой официальный хранитель. — Молодец, — отвечаю я с явным сарказмом. — Только не уверен, что это звучит так впечатляюще, как тебе кажется. Ты же понимаешь, что в Америке ты бы просто назывался вахтером? Как только я это говорю, ты делаешь быстрый шаг вперед, выпрямляешься во весь рост, а затем вторгаешься в мое личное пространство. Совершенно ясно, что ты делаешь это намеренно, но, хотя я знаю, что ты не причинишь мне вреда, моя инстинктивная реакция все равно почувствовать себя запуганным. Чтобы скрыть это, я бросаю на тебя свирепый взгляд поверх очков, отчего ты снова улыбаешься, а потом поднимаешь большой палец, чтобы разгладить морщинку на моем лбу. — Какой ты ужасающе грубый, — говоришь ты. — Ты осознаешь, что теперь тебе придется стараться вдвое сильнее, чем раньше? На этот раз я не возражаю тебе (хотя и упорно отказываюсь извиняться). — Хранитель отвечает за заботу о чем-либо, — добавляешь ты более мягким голосом. — Чем-то драгоценном. В Америке это может означать здание, но в Европе это может относиться к чему-то совершенно другому. Например, ребенку или ювелирному украшению… возможно, даже трастовому фонду. Теперь моя очередь улыбаться, и ты улыбаешься в ответ необычайно благосклонным образом. — Возможно, «ребенок» — не так уж не к месту, — добавляешь ты. — Не имеет значения, сколько тебе лет, ты сохраняешь тот порывистый дух, который является истинным признаком юности. Enfant terrible. Молодой, находчивый и совершенно неординарный. — Спасибо, — говорю я с сомнением. — Наверное. — Не за что. К тому же, ты совершенно неотразим. Но самое главное — ты мой, и именно поэтому ты перестанешь бунтовать и поднимешься наверх, в нашу спальню. — Неужели? — Да, — неторопливо говоришь ты, словно предлагая это, ты оказываешь мне огромную любезность. — Воспринимай это как своего рода услугу за услугу. Ты такой утилитарист, что подобный концепт должен тебя привлекать: у тебя есть шанс максимально увеличить мое счастье, почти ничего не делая взамен. — А с чего ты заслуживаешь, чтобы твое счастье было максимальным? — Потому что я был невероятно щедр, — говоришь ты. — Я постоянно делю тебя с другими. На самом деле, я не только щедр, но и чрезвычайно рассудителен, ведь я всего лишь предлагаю тебе побыть со мной один день. Это вопрос нескольких часов — что, если бы я решил, что это займет несколько дней? Я так высоко поднимаю брови, что они почти теряются в моих волосах. — Несколько дней? — Да, безусловно: я мог бы оставить тебя здесь, чтобы ты был всецело в моем распоряжении. Возможно, я мог бы забрать всю твою одежду, чтобы предотвратить твой уход. Что ты думаешь, Уилл? Ты был бы очень красивым и уязвимым. Не говоря уже о том, что ты был бы крайне возмущенным… что, признаюсь, еще больше обрадовало бы меня. Твой тон легкомысленный ровно настолько, чтобы создать впечатление, будто ты шутишь, но я знаю, что это не так — нет никаких сомнений, что ты бы сделал это в ту же секунду, если бы думал, что тебе это сойдет с рук. Словно в доказательство моей правоты, ты резко меняешь курс от гипотетического описания к тому, что больше похоже на откровенное торговое предложение, многозначительно проводя руками по моей спине, в то время как я смотрю на тебя, приподняв обе брови. — Я бы образцово заботился о тебе в твоем пленении, — несколько мечтательно говоришь ты. — Кормил бы тебя, купал, а затем каждый вечер выносил бы на балкон, чтобы ты мог спать у меня на руках, пока солнце опускается за горизонт. У тебя бы не было вообще никаких обязанностей. Твоей единственной задачей было бы выглядеть очаровательным и предоставлять мне свое тело, когда я этого захочу… что, стоит признать, случалось бы довольно часто. Мне пришлось бы убедиться, что я не причиню тебе боли в своем энтузиазме, не так ли? Думаю, я бы дал тебе амилнитрат. Ты слышал о таком? Это миорелаксант. Он сделал бы твое тело невероятно восприимчивым — я мог бы заниматься с тобой любовью часами, и тебе всегда было бы комфортно и приятно. К этому моменту мои брови поднялись так высоко, что практически парят в воздухе. — То есть я стал бы твоим химически улучшенным секс-рабом? — наконец спрашиваю я. — Как невероятно заманчиво. — Хм, да — не правда ли? Хотя, думаю, я все же могу угадать твой ответ на такое предложение. — Верно. Рад, что ты догадался: твоя дорогостоящая психиатрическая подготовка явно не потрачена впустую. Ты слегка ухмыляешься, однако, подозреваю, ты все же разочарован, несмотря на тот факт, что ты должен был знать, что я ни за что на это не пойду. — Еще одно доказательство моей рассудительности, — вот и все, что ты отвечаешь. — Потому что от тебя требуется быть доступным лишь несколько часов. И, говоря об этом, mano meilė, мне кажется, мы договорились, что ты сейчас поднимешься наверх? — Вообще-то, мы об этом вовсе не договаривались. Ты одариваешь меня одной из своих самых непостижимых улыбок: с твоей точки зрения очевидно, что вопрос уже решен, и ты просто подождешь, пока я нагоню эту мысль и осознаю ее. — Как только ты окажешься там, ты разденешься, — добавляешь ты, — после чего будешь ждать, пока я присоединюсь к тебе. Думаю, я хочу, чтобы ты расположился на кровати на четвереньках. И советую тебе использовать это время ожидания, чтобы поберечь силы, потому что, гарантирую, они тебе понадобятся. Я открываю рот, чтобы возразить, но на этот раз ты просто разворачиваешься и исчезаешь за дверью, прежде чем я успеваю послать тебя. Я бросаю на твою удаляющуюся спину еще один яростный взгляд, но, признаться, неповиновение довольно вялое и продиктовано скорее привычкой, чем искренним сопротивлением. Если честно, я отчаянно хочу, чтобы мы отправились в постель — хотя это не делает твою властную манеру менее раздражающей. Не уверен, каким образом тебе это сходит с рук (потому что, конечно же, тебе это действительно сойдет с рук). Это особый вид высокомерия, который в тебе умудряется быть харизматичным, но в любом другом был бы граничащим с отвратительным. Я снова закатываю глаза — на этот раз на себя за то, что я такая размазня, — прежде чем признать поражение и тащиться наверх. Знаю, ты будешь доволен моей покладистостью, однако, скидывая одежду в неопрятную кучу, я игнорирую твои указания встать на четвереньки и просто ложусь на спину. Тебе это не понравится, но мне, в общем-то, все равно: ждать на четвереньках слишком неудобно, и одному богу известно, как долго тебя не будет. Затем я закрываю глаза и откидываю голову на подушку, сладко потягиваясь в ожидании, пока ты не поднимешь свою властную задницу наверх. Я уже распознал разновидность твоего настроения. Несомненно, оно контролирующее, но менее агрессивное по сравнению с той версией, что проявилась несколько недель назад — и которое, учитывая обстоятельства, подтверждает, что ты намеренно сдерживаешь себя. Ты часто проходишь все эти фазы собственничества, но, хотя присутствие Джека продлило эту гораздо дольше обычного, меня это не особо беспокоит. На самом деле, если я в подходящем настроении, то подобные условия довольно неплохо срабатывают. Это позволяет тебе потакать своей потребности в обладании, в то время как у меня есть шанс выбросить все из головы, отказавшись на время от контроля (хотя я все еще безмолвно дергаю тебя за ниточки, и ты это не до конца осознаешь). Судя по всему, в этом смысле твоему нынешнему собственническому настрою больше всего нравится, когда я отвечаю тебе страстно, но с потребностью, и теперь я решаю, что с тем же успехом могу потратить часть времени ожидания на заблаговременное планирование. Тебе особенно нравится, когда я умоляю тебя — чем настойчивее и откровеннее, тем лучше: до тех пор, пока я не использую сленг, — но мне часто трудно делать это спонтанно из-за того, насколько я застенчив. Я даже однажды зашел на Pornhub, чтобы почерпнуть вдохновение, однако моя первая попытка была настолько унылой, что с тех пор мне пришлось признать поражение и отказаться от него как от справочного источника. Отчасти это произошло потому, что я в итоге чрезмерно сопереживал актерам и представлял, насколько они, должно быть, чувствуют себя измучено и некомфортно, но в основном потому, что в первом же видео, на которое я нажал, молодые актеры называли старших «папочкой» (и знания о том, что нет такой версии реальности, где я мог бы сказать тебе нечто подобное без того, чтобы сразу не раствориться в гогочущем гоблинском смехе). Теперь я склонен выбирать менее изобретательные пути — множество стонов, вздохов и настойчивых просьб: «Я хочу, чтобы ты меня трахнул», «Я хочу, чтобы ты кончил в меня», — что все еще заставляет меня смущаться, но всегда того стоит, потому что, когда ты в одном из подобных настроений, то, услышав, как я говорю таким образом, ты гарантированно немного сходишь с ума. От одной мысли об этом у меня уже встает, и я начинаю бороться с непреодолимым желанием подрочить без тебя, пока, по ощущениям, не проходит несколько лет, и ты наконец не появляешься в дверях. Ты несколько мгновений молча стоишь, то ли глядя на меня, то ли желая найти повод для драматизма (на самом деле, в равной степени может быть и то, и другое). — Вижу, ты все еще бунтуешь? — наконец говоришь ты. — Ты полностью проигнорировал мою просьбу. Почему я не удивлен? Я открываю глаза, чтобы закатить их, и ты в ответ тут же закатываешь свои, а затем крадешься и садишься рядом со мной на кровать. Я издаю звук неудобства, вызванный необходимостью пошевелиться, что заставляет тебя снова закатить глаза, прежде чем наклониться и уткнуться лицом в мое, потому что ты знаешь, что это всегда смешит меня. — Положительное развитие событий, — говоришь ты, отстраняясь. — Правда, тебе чрезвычайно идет твоя меланхолия, но мне все равно нравится время от времени видеть, как ты улыбаешься. Полагаю, у тебя нет никаких реальных причин лгать об этом, но мне все равно трудно в это поверить. Может быть, это потому, что это заявление такое простое и благонравное — и, следовательно, совсем не то, что ты обычно говоришь. — Неужели? — с сомнением отвечаю я. — Тогда, может быть, тебе следует дать мне еще несколько причин для этого. Несколько секунд ты смотришь на меня, мимолетно становясь еще более сфинксоподобным и бесстрастным, чем обычно, затем вместо ответа просто молча опускаешь голову и прижимаешься губами к моим. Поцелуй начинается медленно, с нежного скольжения языков, но быстро становится все более жарким, когда ты запускаешь пальцы в мои волосы и дергаешь, а мои бедра начинают лихорадочно тереться о твои. Все мое тело, кажется, дрожит от ощущений, и я слышу, как бешено бьется мое сердце — в такие моменты мне кажется, что я могу буквально опьянеть тобой. — О, блядь, — бормочу я, когда мы наконец отстраняемся, чтобы вдохнуть. У меня уже так стоит, что это действительно неприятно — возможно, на этот раз репетировать эту порнографическую мольбу не придется. — Боже. — Нет, — сардонически отвечаешь ты. — Только я. Я издаю задыхающийся смешок, а затем зажмуриваю глаза, словно намекая, что уровень твоего трепа стал физически болезненным. — О, заткнись, — говорю я тебе. — Ты такой… — Какой? — спрашиваешь ты. Я слабо ухмыляюсь и открываю рот, чтобы ответить. Только мне так и не удается сказать тебе, какой же ты, потому что прежде чем я успеваю заговорить, ты кладешь руки мне на плечи и перекидываешь меня лицом вниз на подушку, словно бросаешь яйцо. Это та разновидность действия, в ответ на которую я обычно начинаю ворчать, но сейчас я изо всех сил стараюсь вести себя послушно и угодливо, так что принимаю это без жалоб (хотя мы оба знаем, что эта податливость — полная чушь, и мое природное упрямство неизбежно рано или поздно даст о себе знать). От неожиданности у меня перехватывает дыхание, и ты быстро дергаешь меня к себе, поднимая, словно я ничего не вешу, а затем ставишь на четвереньки. Вскоре раздается череда шуршащих звуков — я предполагаю, что это означает, что ты тоже раздеваешься, но когда я пытаюсь повернуться, ты кладешь руку мне на шею, чтобы остановить. — Очень хорошо, — говоришь ты, закончив. — Разве я не говорил, что ты можешь подчиниться, если попытаешься? А теперь, пожалуйста, выгни спину. Нет, не так — под большим углом, — я пытаюсь повиноваться, но возбуждение делает меня неуклюжим, и через несколько секунд я чувствую, как твоя ладонь давит мне на талию. — Вот так, — говоришь ты, мягко, но уверенно надавливая до тех пор, пока мои бедра не приподнимаются, а лицо остается прижатым к матрасу. — Намного лучше, — говоря это, ты проводишь пальцем по моему позвоночнику, очень осторожно и точно, словно пересчитываешь позвонки. — Теперь ты успокоишься? Я знаю, что это сигнал для меня согласиться, но настроение уже испорчено, и я пытаюсь найти подходящее внутреннее состояние для пассивности. Не то чтобы это действительно имело значение. Очевидно, ты точно знаешь, чего хочешь, так что не составит труда просто позволить тебе взять инициативу в свои руки и тем временем подыграть. В качестве компромисса я бормочу в простыню нечто невнятное, затем успокаиваюсь и жду, пока что-то произойдет. Но не происходит ничего — и по мере того, как идут секунды, я наконец осознаю, что твой план — затянуть все как можно дольше, чем мучительнее, тем лучше. Полагаю, ты понимаешь, в каком я отчаянии, и держать меня на грани — это твое наказание за то, что случилось ранее. — Я уже понимаю, что мне нужно присматривать за Джеком, — наконец говоришь ты. Ты все еще проводишь ладонью по моей спине, но прикосновение изменилось: оно стало менее одобрительным и более откровенно собственническим, сопровождаемое легким царапаньем ногтей. — Боюсь, мне придется проигнорировать твое мнение по этому вопросу, потому что он явно хочет вернуть тебя, — следует небольшая пауза, давление твоих ногтей становится сильнее. — Он понятия не имеет, как яростно я буду бороться, чтобы удержать тебя. Я издаю нетерпеливый звук, а затем поворачиваю лицо, чтобы говорить без набитого простыней рта. — Он меня не «хочет», — угрюмо говорю я. — Просто оставь эту тему, ладно? Забудь про Джека. К настоящему моменту другой рукой ты гладишь мое бедро. Прикосновение такое настойчивое: я тихо вздыхаю, а затем раздвигаю ноги шире, не в силах сопротивляться нежным, щупающим пальцам, которые медленно взбираются все выше. — Мне стоит забыть про Джека? — наконец уточняешь ты. — Это ты зациклился на нем. — Едва ли, — огрызаюсь я. На этот раз ты вообще не отвечаешь. Тишина кажется зловещей, поэтому я снова открываю рот, чтобы настоять на своем (хотя я определенно зациклился), но слова растворяются в долгом стоне, когда мои ноги раздвигаются, а твоя голова опускается между ними и плюет прямо мне на задницу. Затем ты массируешь ободок подушечкой большого пальца, и, когда мышцы в предвкушении сжимаются, я тихо, смущенно вздыхаю. Очевидно, ты тоже это заметил, потому что ответно одобрительно вздыхаешь, прежде чем усилить нажим. — Да, тебе это нравится, правда? — тихо говоришь ты. — Ты такой жаждущий. Так настроен на меня, Уилл — это идеально. Помнишь, как я впервые прикоснулся к тебе вот так? Каким неподатливым ты был? Мне пришлось так долго уговаривать твое тело подготовиться для меня. Но посмотри на себя сейчас, — говоря это, ты ускоряешь движение руки, а затем, без всякого предупреждения, вводишь палец и резко изгибаешь его в сторону. Это интенсивно, но не больно, и я снова сдавленно стону, беспомощно осознавая, что мой член становится все тверже и влажнее с каждым прикосновением. — Прекрасный, — добавляешь ты с явным восхищением. — Смотри, как ты возбужден. Ты уже так восприимчив: я мог бы взять тебя прямо сейчас, верно? Не было бы нужды в какой-либо подготовке: я бы просто скользнул глубоко в тебя без каких-либо проблем. Что думаешь? Мне попробовать? Я неистово киваю, и ты делаешь серию дразнящих поглаживаний, нежно щупая и исследуя, прежде чем снова переместить руку и продолжить потирать большим пальцем легкими, едва ощутимыми круговыми движениями. — А может, и нет, — добавляешь ты слегка садистски. — Не уверен, что ты готов. Ты все еще довольно тугой. Вот здесь… и здесь. Ты тоже чувствуешь это? Возможно, тебе нужно еще немного подождать. Чтобы доказать свою правоту, ты вводишь второй палец, что заставляет меня рефлекторно дернуть бедрами, а затем податься навстречу твоей руке. — Любовь моя, — нежно говоришь ты, снова начиная гладить мою спину. В какой-то момент ты встал на колени между моих ног, что не дает мне сомкнуть их, даже если бы я захотел. — Ты выглядишь так чувственно, просто идеально. Знаешь, думаю, мне бы хотелось как-нибудь сфотографировать тебя именно в таком виде: на память об этом случае, чтобы смаковать его в будущем. Может, мне даже следует отправить фотографии Джеку. Что скажешь, Уилл? Это развеяло бы все его оставшиеся ложные представления о тебе. Конечно, я знаю, что ты бы ни за что этого не сделал (стоит признать: не потому, что тебя остановили бы какие-то приличия, а потому, что ты не вынес бы, если бы кто-то увидел меня без рубашки, не говоря уже о развалившимся на кровати обнаженным). Тем не менее, этот сценарий настолько гротескный и необычный, что я чувствую, как краснею от ужаса при одной лишь мысли об этом. Кроме того, все яснее становится, что я неверно оценил твое настроение, хотя и не опознаю, какое же оно на самом деле. Такое ощущение, будто ты двигаешься дальше без меня, а я пытаюсь тебя догнать — это словно зайти в кино на середине и не знать, как понять сюжет. — Господи, — слабо говорю я. — Ты бы не посмел. — Представь его реакцию, — отвечаешь ты чрезмерно невинным голосом. — Видеть тебя настолько растрепанным и дезориентированным, совершенно бесчувственным от удовольствия. Чтобы все увидели тебя таким и знали, что это с тобой сделал я. Что, по-твоему, ты найдешь наиболее унизительным? То, что у него есть фотографии тебя с раздвинутыми ногами, отчаянно желающего, чтобы я — из всех людей — занялся с тобой любовью? Или доказательство того, насколько безнадежно ты был возбужден, когда я это делал? — Ради бога, — еле выдавливаю я из себя. — Ты такой испорченный. — Да, — спокойно отвечаешь ты. — Осмелюсь сказать, — ты снова поворачиваешь пальцы, явно наслаждаясь тем, как я стону, а затем закусываю губу, пока мой член беспомощно дергается на моем животе. — Кто знает, может быть, он даже получит от этого какое-то удовлетворение? Я всегда гадал, не питает ли он к тебе тайного томления. Нечто крайне подавленное и жалкое, неспособное найти разумное выражение. — Ты имеешь в виду так, как это делал ты? — огрызаюсь я. — Перестань проецировать. Не то чтобы это было самым грубым, что я сказал тебе за сегодня. Даже не самое грубое за последний час. Но в любом случае, это перебор на одну грубую реплику, и как только слова слетают с моих губ, я понимаю, что все испортил, и ты ни за что не позволишь мне кончить в ближайшее время. Как будто в подтверждение этого ты легко шлепаешь меня по ноге — достаточно нежно, чтобы не причинить боль, но достаточно сильно, чтобы выразить раздражение, — затем скользишь рукой вверх и проводишь ею по моему животу. — Дражайший Уилл, — говоришь ты. Твой голос стал таким низким и рокочущим, словно ты мурлычешь. — Когда-нибудь тебе придется научиться не провоцировать меня. Твоя ладонь такая теплая и твердая, и она скользит так близко к моему члену (который ты полностью игнорируешь), что это просто мучительно: я сдавленно вою, а затем наконец признаю поражение и прячу лицо в руке. Увидев это, ты издаешь позабавленный звук, прежде чем передвинуться — предположительно, чтобы полюбоваться расползающимся влажным пятном там, где мой член истекает на простыни. — Смотри, какой беспорядок ты устраиваешь, — одобрительно говоришь ты. — Тебе это нравится, правда? Демонстрировать себя мне. Выставлять напоказ свою красоту. Показывать, какой ты притягательный и неповторимый. Тебе нравится, что я так сильно тебя желаю: ты думаешь, что это дает тебе власть надо мной. Я испытываю искушение сказать тебе, что так и есть, но боюсь, это может стать последней каплей и заставит тебя полностью остановиться. На самом деле, это точно станет последней каплей, и к настоящему моменту я настолько заведен, что кажется, будто у меня есть реальный шанс кончить, просто почувствовав, как ты меня трахаешь. В любом случае, мне не нужно это говорить — мы оба знаем, что это правда. — Не то чтобы я тебя виню, — добавляешь ты мягче. — Любимый. Mano meilė. Ты силен во многих отношениях, но все они требуют таких усилий. Это изматывает, правда, Уилл? Не так, как происходящее сейчас. Для этого нужно всего лишь просто лежать и выглядеть красиво, а затем наблюдать, как я унижаюсь у твоих ног. На этот раз я просто снова стону, но это никоим образом не подтверждает твои слова. Затем я зажмуриваюсь и перевожу дыхание, сосредотачивая силы на том, чтобы как можно быстрее покачиваться к твоей руке. Я знаю, ты это оценишь. Независимо от контекста, единственное, что всегда гарантированно сделает тебя счастливым, — это когда я перестаю притворяться в наличии у меня самообладания и показываю, как сильно я тебя хочу. Твое дыхание тут же учащается, и я выгибаю спину, чтобы поощрить тебя: извиваюсь, тяжело дышу, а затем издаю еще более глубокий стон, когда ты раскрываешь меня обеими руками, чтобы плюнуть мне на задницу еще обильнее, чем прежде. — Ох, — слабо выдыхаю я. Мне кажется, что я краснею — есть нечто унизительное в том, чтобы это так сильно нравилось, и я уверен, ты всегда это замечаешь. — Боже мой. Ох, блядь. — Выразительно, mylimasis, но не особо ясно сформулировано, — ты уже царапаешь зубами мою ногу — я неуютно ерзаю, поэтому ты в знак извинения нежно облизываешь кожу, прежде чем тут же снова царапнуть меня еще сильнее. — Чего именно ты хочешь? Позволь мне услышать это. — Чего — ох — по-твоему, я хочу? — мои ноги уже так широко раздвинуты, что я могу только представить, как это, должно быть, распутно и бесстыдно это выглядит. Словно я выставляю себя напоказ: как какое-то развратное, угодливое существо, которое только и хочет раскинуть перед тобой ноги и умолять о твоем члене. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул. — Хочешь? — тихо говоришь ты. — Скажи мне, как. Интересно, как бы ты отреагировал, если бы я сказал, что не знаю? Честно говоря, я не уверен… я уже в таком исступлении, что в голове пусто. В конце концов, я не могу придумать ничего более вдохновляющего, чем: — Жестко. Похоже, тебя это не очень впечатлило — честно говоря, не могу сказать, что виню тебя — поэтому ты просто продолжаешь сидеть, пока я лежу под тобой и дрожу от разочарования. Совершенно очевидно, что тебе это нравится — ты иногда такой садист, что просто не можешь сдержаться. В конце концов я бормочу нечто невнятное (нечто, что должно было быть «пожалуйста», но больше похоже на звуки при сердечном приступе), и ты наконец набираешься достаточно жалости, чтобы начать целовать меня, поднимаясь вверх по моему бедру, слизывая оставленную тобой дорожку слюны. Я тут же повторяю звук сердечного приступа. Я знаю, что ты собираешься меня вылизать, но готовность к этому не спасает меня от утраты контроля, когда я чувствую первое движение твоего языка. — О, блядь, — выдыхаю я. Твой язык тут же начинает кружить еще активнее, щелкая и посасывая, оставляя грязные поцелуи с открытым ртом, словно я — нечто восхитительное, чем ты не можешь насытиться. — Блядь… Ганнибал, пожалуйста. Я не могу… На мгновение мне кажется, что я чувствую кожей твою улыбку. — Что ты не можешь, mano meilė? — Я не могу кончить так, — это настолько интенсивно, что мои глаза начинают распахиваться шире — мне нужно на секунду остановиться, чтобы отчаянно глотнуть воздуха. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул. — Терпение, — отвечаешь ты тем же мягким голосом. — Скоро. Просто дай мне насладиться тобой вот так еще немного. Теперь я дышу так часто, словно у меня гипервентиляция, грудная клетка пульсирует в собственном ритме, а все тело становится влажным и скользким от тонкого слоя пота. Мой член охуенно ноет, но хотя этого ощущения недостаточно, чтобы довести меня до оргазма, оно также кажется слишком сильным: тепло и скользкая влажность, плотное скольжение твоего языка или то, как ты заставляешь мои ноги раздвинуться, чтобы зарыться лицом еще глубже, щедро посасывая ободок, а затем дразнящим кончиком пальца уговаривая его расслабиться для тебя. Я выдыхаю твое имя, и ты на несколько секунд отстраняешься, чтобы взглянуть на меня, снова раскрывая меня обеими руками, а затем бормочешь под нос что-то восторженное на итальянском. «Пожалуйста…», — пытаюсь я сказать — но слова вновь поглощаются хриплым стоном, когда твоя голова снова опускается, и ты используешь большой и указательный пальцы, чтобы раздвинуть меня, прежде чем твой язык глубоко проникает в образовавшуюся между ними щель. Весь мой позвоночник резко выпрямляется, каждая мышца дрожит и напрягается, когда я практически вибрирую на кровати. — Блядь, — выдыхаю я. — Это… о боже мой. Боже мой. О, блядь. Блядь, — ты в ответ проводишь пальцем по моему члену, и я словно чувствую пробегающую по всему моему телу дрожь, дополняющую влажные толчки твоего языка, скользящего в мою задницу и обратно. Когда я начинаю становиться слишком ошеломленным, ты наконец останавливаешься, однако мне позволено всего несколько секунд передышки, прежде чем стимуляция начинается заново: на этот раз ты заменяешь свой язык двумя длинными пальцами, уже скользкими от слюны и предэякулята — и они проникают по самые костяшки и могут коснуться моей простаты. Без смазки растяжение почти болезненное, и я тут же вскрикиваю, когда все мое тело напрягается. — О да, — бормочу я себе под нос. — Блядь, мне это нравится. Ганнибал… Мне это очень нравится. Это так приятно. — Насколько приятно? — Ох, блядь, просто… пожалуйста, не останавливайся, — ощущение будто меня проткнули, но я все равно испытываю безумное удовольствие, заставляющее меня извиваться на твоих пальцах, словно я объезжаю их. — Вот так, — говоришь ты, когда я начинаю подхватывать ритм. — Хороший мальчик, это прекрасно, — ты наклоняешься еще ближе и прижимаешься лицом к моей пояснице. — После этого ты не будешь принимать душ, — говоришь ты, и твой голос мягкий, но слегка угрожающий. — Я хочу, чтобы мой запах окутывал всего тебя: я хочу, чтобы ты пах точь-в-точь как я. На несколько секунд твоя рука замирает, и ты ждешь, пока я не окажусь на грани, вот-вот готовый умолять, прежде чем снова начать двигать ею — сначала медленно, но постепенно набирая скорость, пока я не начинаю задыхаться от неумолимости темпа и дико двигать бедрами, трахая себя твоими пальцами. — Вот так, верно? — продолжаешь ты, когда я издаю отчаянный стон. — Mylimasis. Это то место, которое тебе нравится? Прямо… там? К настоящему моменту ты уже распластался на моей спине, пригвоздив в кровати своим весом, и я не в силах сделать ничего, кроме как остаться на месте и принять это. Я чувствую, как твои губы прижимаются ко мне, обжигающе горячее дыхание на горле, и когда еще один палец проникает внутрь, я резко вскрикиваю и откидываю голову тебе на плечо. Ты издаешь успокаивающий звук, поворачивая все пальцы, поглаживая и потирая, в то время как твой большой палец массирует тугую, нежную кожу там, где ты раскрываешь меня. — Внимательнее, любовь моя, — говоришь ты мне прямо в ухо. — Я задал тебе вопрос. Я тихо стону и откидываю голову еще дальше назад. Мой член уже действительно пульсирует, и когда ты целуешь мое горло, я невольно скулю, беспомощно и слегка униженно, чувствуя, как он содрогается, изливая струю предэякулята. Ты одобрительно мычишь, затем ждешь еще несколько секунд, прежде чем поднять руку и слегка дернуть меня за волосы. — Уилл, я задал тебе вопрос. Несколько маниакальных секунд я гадаю, что бы ты сделал, если бы я развернулся и попросил тебя любезно отъебаться. — Да, — выдыхаю я. — Да. Ты же знаешь, что это так. — Да, я знаю… но я хочу услышать это от тебя. Говоря это, ты убираешь руку, ждешь несколько мучительных мгновений, прежде чем снова резко толкнуться, и мои бедра снова дергаются в отчаянной, бесполезной попытке получить хоть какое-то трение. Я резко выдыхаю, подаваясь на длинные скользкие пальцы, руками зарываясь в простыни, а затем стону еще громче, когда мой член яростно дергается, словно я вот-вот кончу. О боже, мне это действительно нужно прямо сейчас. Желание разрядки настолько интенсивное, что почти причиняет боль, усиливаясь с каждым разом, когда кончики твоих пальцев поглаживают мою простату. Я издаю звуки, которые никогда не издавал ни с кем, кроме тебя: очень жаждущие и низкие, перемежающиеся тихими стонами и всхлипами. Это смущает, но когда я кусаю губу, чтобы заглушить их, ты снова дергаешь меня за волосы. — Нет, — говоришь ты. — Я хочу слышать тебя. Я хочу всего тебя — неужели ты до сих пор этого не понимаешь? Я хочу видеть тебя, чувствовать тебя, пробовать тебя на вкус. Ты позволишь мне это? — ты наклоняешься и медленно слизываешь струйку пота между моих лопаток. — Как думаешь, как долго ты сможешь так продержаться? — тихо добавляешь ты. — Ты можешь достичь пика вот так? Хочешь, мы попробуем? Я пользуюсь паузой, чтобы сделать несколько прерывистых вдохов, все еще подергиваясь и содрогаясь от интенсивности происходящего. Затем качаю головой, отчасти потому, что это правда, но также потому, что знаю, что именно это ты хочешь услышать. — Нет, — говорю я. — Мне нужно больше. Мне нужен… мне нужен ты. — Хороший мальчик, — отвечаешь ты тем же тихим голосом. Ты тоже замолкаешь — предположительно, чтобы послушать, как тяжело я дышу, но на самом деле, чтобы самому сделать несколько глубоких вдохов. Ты часто используешь такую уловку, и в данном случае это явно потому, что тебя настолько завело вылизывание меня, что тебе нужно время, чтобы остыть и убедиться, что ты сам не кончишь слишком быстро. То, как ты это делаешь, слишком неуловимо для большинства, но я всегда сразу это замечаю, и это обеспечивает приятное ощущение триумфа — ведь несмотря на внешнюю бесстрастность, ты не совсем контролируешь ситуацию. — Итак… — наконец говоришь ты. Ты еще раз шумно вздыхаешь и целуешь меня в шею. — Возвращаясь к моему первоначальному вопросу: насколько жестко? Теоретически, это крайне безобидно по сравнению с тем типом доминирования, на который ты способен, но на практике этот разочарованный дискомфорт почти невыносим. — О, мой блядский боже, — говорю я. — Неужели ты не можешь просто… Ты слегка шлепаешь меня по бедру. — Насколько именно жестко? — Настолько, насколько захочешь, — теперь мое дыхание действительно сбивается, отчего мой голос звучит немного дико. — Столько, сколько я смогу выдержать. Ты повторяешь тот же вздох, затем рукой обхватываешь мой член, большим пальцем размазывая предэякулят по головке. Ты снова наклоняешься надо мной, твой вес прижимает меня, словно тиски, а я чувствую, как толстое, твердое очертание твоей эрекции упирается мне в спину. — Это не так уж и конкретно, правда, любимый? Ты всегда в состоянии выдержать все, что я тебе дам. Несмотря на то, что этот диалог явно рассчитан на то, чтобы я тебя умолял, похоже, на этот раз ты переусердствовал, потому что я совершенно неспособен на связную речь. В ближайшее время я ни за что не буду прибегать к вдохновленным Pornhub декларациям. — Я хочу тебя, — наконец умудряюсь сказать я — что, признаться, не слишком образно, но, по крайней мере, искренне. В обычной ситуации я бы описал гораздо подробнее, но на меня повлияло напряжение от встречи с Джеком, и я уже пересек ту точку, когда еще мог его сдержать. В качестве последнего средства, я пытаюсь сделать голос нарочито дрожащим, полагаясь на то, что даже намек на мое бедственное положение обычно заставляет тебя отступить. Не уверен, насколько мне это удается, но, к счастью, на этот раз, похоже, тебе этого достаточно, потому что ты тут же дергаешь мою голову назад, чтобы поцеловать — очень жадно и грубо, с языком, пронзающим мне в рот, — а затем тянешься к тумбочке за смазкой. Я тихо облегченно выдыхаю, затем снова обрушиваюсь на матрас и зарываюсь лицом в руку. — Иди сюда, — слышу я твой голос. Я оборачиваюсь, щурясь, пытаясь увидеть замутненным взглядом, куда мне нужно идти, и вижу, что ты устраиваешься у изголовья кровати, вытянув ноги, что (говоря прямо) является явным приглашением сесть на твой член и объездить тебя. Заметив, что я смотрю на тебя, ты одариваешь меня отчетливо сладострастной улыбкой, но, хотя меня не нужно просить дважды, я уже испытываю привычные уколы неуверенности от того, как мой энтузиазм перевесит мою технику. Мы делаем это далеко не в первый раз, но проникновение настолько глубокое, что я часто испытываю трудности в этой позе, и мне сложно игнорировать нависающее тревожное ожидание сексуальной неудачи. Ну ладно, на хуй — не то чтобы тебя это волновало. Я осторожно беру твой член в руку, слегка стиснув зубы, готовясь опуститься на него. Растяжение пугающе сильное, и я явно напряжен сильнее, чем осознавал, потому что на несколько мгновений мне кажется, что туго сжатые мышцы не расслабятся настолько, чтобы принять тебя. Я издаю разочарованный звук, и ты обхватываешь руками мою талию, чтобы помочь: бормочешь слова восхваления и подбадривания, пока сопротивление наконец не ослабевает, и я запрокидываю голову назад и стону, чувствуя, как толстая, покатая головка начинает проталкиваться внутрь. Я жду несколько секунд, чтобы привыкнуть к растяжению, затем закусываю губу, медленно опускаясь вниз дюйм за дюймом, пока наконец не сижу на твоих коленях, а твой член не оказывается погруженным в меня на всю длину. — О боже, — беспомощно говорю я. Я мокрый от пота, в мышцах ноющая, жгучая боль от того, что ощущалось часами напряжения. — Блядь… Ганнибал. Так глубоко. Мой голос звучит смущающе надломлено, но сложно придумать что-то лучше, когда ощущения настолько интенсивны. «Блядь, — повторяю я, — О, блядь… блядь» (потому что мой словарный запас сейчас явно разрушен наравне со всем остальным). Мои бедра пульсируют от напряжения, но, начав двигаться, я умудряюсь найти идеальный угол, чтобы ты терся прямо о мою простату. Из-за первоначальной боли моя эрекция ослабла, но благодаря этому я тут же снова тверд, и я дрожу, а затем задыхаюсь, и мой член дергается от потока предэякулята. Часть его капает на тебя, и ты быстро собираешь его пальцами, притягивая меня назад до тех пор, пока я не оказываюсь достаточно близко, чтобы ты мог прижать их к моим губам. — Открой рот, любовь моя, — говоришь ты. Я немедленно подчиняюсь, облизывая твои пальцы и снова тихо скуля от ощущения, что могу попробовать себя на вкус. Искры удовольствия стали настолько интенсивными, что перекрывают любой оставшийся дискомфорт, помогая мне вращать бедрами, а затем опускаться все быстрее и быстрее, когда я пытаюсь найти свой ритм. Я слышу, как ты подо мной затаил дыхание — чувствую, как напряжены твои мышцы, когда ты пытаешься удержать контроль. — Посмотри на себя, — говоришь ты, и твой голос звучит почти так же надломлено, как и мой. — Посмотри на это прекрасное тело. Я в ответ слегка улыбаюсь, потому что в данном случае «тело» — такой очевидный эвфемизм для «задницы». Ты никогда не будешь говорить обо мне настолько вульгарным образом, но словесная деликатность не меняет того факта, что вид моего «тела», скользящего вверх и вниз по твоему члену, гарантированно сведет тебя с ума. Именно поэтому ты заставил меня сесть спиной к тебе: ты хотел получить лучший вид. При мысли об этом я громко стону, покачиваясь вниз, в то время как ты подаешься вверх серией ритмичных мощных толчков, которые я действительно чувствую. Меня словно пронзают копьем, наслаждение настолько пылкое, что почти заигрывает с болью. Твои руки скользят по моей спине, проявляя спокойствие и утешение, давая мне понять, что ты понимаешь мои трудности и благодарен за то, что я настойчиво продолжаю это делать. И все же, ты должен знать, что это не только для тебя. Часть меня любит это — любит грубость и непристойность, когда меня так основательно трахают, доводя мое тело до предела. Позади меня твой большой палец массирует скользкое кольцо мышц — так туго натянутых вокруг твоего члена, что ощущения невероятны: моя голова откидывается назад, а позвоночник выгибается вперед, я использую доступную опору, чтобы как можно сильнее и глубже принять все то, что ты мне даешь. К этому моменту я почти отчаянно пытаюсь ослабить давление и кончить — не уверен, что когда-либо в жизни я был настолько твердым. Я вслепую тянусь, чтобы схватить свой член, но, прежде чем я успеваю приблизиться к нему, ты выбрасываешь руку вперед, останавливая меня. Делая это, ты даже издаешь рычащий звук (я тут же рычу в ответ еще громче), прежде чем резко приподняться на кровати и вывернуть мои запястья. Твоя рука настолько большая, что ты можешь схватить их оба одновременно, а это значит, что я теперь замер на одном месте и не могу даже тереться бедрами о матрас и кончить таким образом. Другая твоя рука скользит вверх и вниз по моему бедру, хотя по твоей нежности я вижу, что ты доволен моей реакцией. — Что за черт? — сбивчиво выдыхаю я. — Что ты делаешь? — А как по-твоему, что я делаю? — отвечаешь ты. Я повторяю рычащий звук, а затем на несколько секунд полностью теряю контроль и начинаю вырывать руки в неистовой попытке освободиться. — Прекрати, — говоришь ты. — Иначе мне придется привязать тебя к кровати, — ты поднимаешь другую руку и слегка сжимаешь мою шею сзади. — Возможно, мне в любом случае стоит это сделать. Уилл, ты бы хотел этого? Мне лично это должно понравится — ты, растянутый передо мной, уязвимый и беспомощный. — Не смей, — огрызаюсь я, но на этот раз ответа нет. Вместо этого ты ждешь еще несколько мгновений, пока не убеждаешься, что я не собираюсь отбиваться, прежде чем отпустить мои руки и снова лечь. Я делаю вид, что собираюсь подыграть, но как только ты выходишь из пределов досягаемости, я сразу же снова резко вскидываю руку, чтобы подрочить — и тут ты окончательно теряешь терпение и просто обхватываешь меня за плечи, чтобы сбросить с себя на кровать. Я издаю протестующий стон. Моя кожа настолько чувствительна, что даже давление простыни кажется слишком сильным, плюс ощущение того, что ты вытаскиваешь член из моего тела, кажется неправильным… какая-то пустая, беспокойная жажда снова быть наполненным. Ты несколько секунд смотришь на меня, все еще излучая контроль и с тем же непостижимым выражением лица, прежде чем наклониться вперед и провести губами по краю моей челюсти. — Еще нет, — тихо говоришь ты. — Помнишь, о чем мы договорились? Сегодня твоя задача — сделать меня счастливым. Мой голос хриплый от постоянных стонов, и я несколько раз откашливаюсь, а затем закатываю глаза из-под спутанных волос. — Вообще-то, — говорю я, — ты показался мне довольно счастливым. — Возможно, — ты обхватываешь ладонью мое лицо: твои пальцы, скользящие по моим скулам, кажутся странно аккуратными, несмотря на твердость прикосновения. — Но ты уже согласился на мое предложение — немного поздно менять условия. А что делает меня особенно счастливым — это когда ты отказываешься от контроля над собственным удовольствием и позволяешь мне управлять им за тебя. Я резко вырываюсь, и ты несколько по-кошачьи улыбаешься, словно заворожен моей попыткой сопротивляться. — Знаешь, твои вспышки гнева невероятно очаровательны, — говоришь ты. — Возможно, мне стоит позволить тебе немного потомиться, просто чтобы насладиться этим зрелищем. Я повторяю рычащий звук, и ты одариваешь меня волчьей улыбкой, затем опускаешь голову, чтобы поцеловать меня — нежно, искренне, и снова и снова — прежде чем схватить меня за бедра и рывком поставить на колени. Я предвосхищаю это и пытаюсь откатиться, но ты двигаешься слишком быстро, чтобы я успел как следует отреагировать — неестественно стремительно, словно змея или богомол. Твоя хватка не особенно крепка, но, хотя ты и даешь мне возможность сопротивляться, я знаю, что на самом деле не хочу этого делать. Ты смотришь на меня с нечитаемым выражением лица так долго, что кажется, будто проходит несколько минут, прежде чем внезапно оживаешь и наклоняешься, чтобы потереться лицом о мое — скулы, линия челюсти, переносица — и напоследок целуешь меня в лоб. — Хорошо, — говоришь ты. — Ты готов? — Конечно, — отвечаю я, и мой голос звучит так надрывно и настойчиво. — Я хочу этого… Я хочу тебя. Я хочу почувствовать, как ты кончаешь в меня. Я уже так сильно дрожу, что мне трудно оставаться в вертикальном положении, поэтому тебе приходится одной рукой обхватить меня за горло, удерживая неподвижным, в то время как другая обвивает мое бедро. — Вот так, — нежно говоришь ты. — Я держу тебя. Я не дам тебе упасть, — говоря это, ты берешь свой член и начинаешь потираться мокрой головкой мой вход — очень медленно и настойчиво. — Ты этого хочешь? Чтобы я был внутри тебя? Я тихо шиплю от нетерпения. — Ты же знаешь, что хочу. — Глубоко внутри тебя, — повторяешь ты, словно я ничего не говорил. — Это будет означать, что ты больше не принадлежишь себе всецело — хотя бы на эти несколько мгновений ты будешь принадлежать мне. В конце концов, что на самом деле значит быть внутри кого-то? — следует очередная пауза, а затем твои зубы жгуче впиваются мне в горло. — Хочешь ли ты, чтобы я был не лишь в твоем теле, но и в разуме? — Да. Мне все равно. — Неужели? — говоришь ты. — Ты сейчас так уязвим, любовь моя. Позволяешь мне обращаться с тобой подобным образом: это показывает уровень доверия ко мне, который, объективно говоря, крайне неразумен. Человеческие тела и человеческие разумы… Уилл, они такие хрупкие. Так подвержены расколу и разрыву. В этом есть определенная грация: как быстро, просто и прекрасно их можно сломать и расколоть на части. Ты понимаешь это так же хорошо, как и я, но все равно говоришь, что тебе все равно. Что ты не боишься, — ты снова замолкаешь, затем зарываешься лицом в изгиб моей шеи, глубоко вдыхая, словно пытаясь вдохнуть меня. — Тебя это беспокоит? — Нет. Ты бормочешь нечто восторженное на иностранном языке, затем грубо оттягиваешь мою голову назад за волосы до тех пор, пока не обнажается горло — на несколько секунд я чувствую, как острый край твоей скулы упирается в мою. — Нет? Но ты дрожишь, любимый — почему? — О боже, как ты думаешь, почему? — Потому что ты ошеломлен, — спокойно говоришь ты. — И именно таким я и хотел видеть тебя. Все дело в твоем разуме, Уилл, пусть он и так яростно протестует. Ты такой проницательный и изобретательный — такой бесконечно умный — но твой интеллект тебя покидает, не так ли? Инстинкт берет верх. Вся твоя независимость и самоопределение… от них сейчас никакой пользы. И большую часть времени они такая обуза — с таким же успехом ты можешь передать их мне. Ты же знаешь, что можешь доверять мне как надежному хранителю. Тогда тебе вообще ничего не придется делать. Все-что-тебе-нужно-сделать-это-отпустить. Теперь ты принадлежишь мне, Уилл. Мне, а не Джеку. Никогда не забывай об этом. Говоря это, ты погружаешь свой член в меня, продвигаясь вперед, пока тугое кольцо мышц не ослабнет, и ты не скользнешь в меня на всю длину одним мощным толчком. Я вскрикиваю, издавая звук, который, кажется, никогда раньше не издавал — нечто глубокое и инстинктивное, почти животное по своей интенсивности, — когда ты хватаешь меня за талию, снова натягивая мое тело на свой член так сильно, как только возможно в пределах человеческих сил. Твои мышцы, кажется, пульсируют от силы каждого толчка, но меня уже так основательно трахали, и я так растянут, что движение получается невероятно плавным. Мое дыхание сбивается в череду прерывистых вздохов, грудь вздымается неестественно быстро, я поворачиваю лицо и изгибаюсь под все более болезненными углами, чтобы найти твой рот. Я хочу сказать, что люблю тебя, но почему-то эти слова кажутся совершенно несоответствующими тому, что я чувствую. Вместо этого почти проще использовать символику — эмблемы и образы того, что бы я сделал: я бы ждал тебя. Я бы боролся за тебя. Я бы чувствовал боль за тебя. Я бы убил за тебя. — О боже, — выдыхаю я. — Да. Да, вот так. Давай — сильнее. Я хочу этого, я хочу, чтобы ты меня трахнул. Ты так крепко вцепляешься в меня, что я едва могу двигаться, но это уже не имеет значения, потому что ты делаешь всю работу за нас обоих. Вместо этого я просто слушаю издаваемые мной звуки — хриплые, надломленные и отчаянные, — когда я умоляю тебя трахнуть меня еще жестче (пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста). Ты бормочешь себе под нос мое имя, а затем выходишь почти полностью: отводишь мои волосы в сторону, чтобы поцеловать в шею, затем ждешь несколько мгновений, прежде чем снова войти с такой силой, что меня чуть не отбрасывает к стене, и мне приходится ухватиться за тебя, чтобы удержаться. Но мне все равно: ты так хорошо знаешь мое тело, что всегда можешь подобрать идеальный угол, чтобы толкаться в мою простату, и ощущения феноменальные — словно при каждом твоем движении в голове вспыхивают огни. И мне хочется остановить тебя, не дать тебе кончить, чтобы мы могли продлить это на весь вечер… не то чтобы я был уверен, сколько это уже длится, потому что время потеряло всякий смысл. Это могут быть секунды, минуты или даже часы. Затем я как могу сильно покачиваюсь назад, мои бедра движутся все быстрее и быстрее, пока я изо всех сил стараюсь встречать каждый твой толчок. Завтра мне будет очень больно, но и это меня не волнует. Я просто продолжаю скандировать твое имя и говорить, что люблю тебя — не только из-за того, насколько это приятно, но и потому, что ты полностью потерял над собой контроль, и наблюдение за таким тобой сводит меня с ума. В этом есть что-то почти первобытное: разрушительная, хищная часть тебя, которая отвечает, затем признает и эхом отражает мое напряжение. Ты надо мной издаешь рычащий горловой звук, пальцами запутываясь в моих волосах, чтобы откинуть мою голову назад. Я тут же готовлюсь к укусу, прекрасно зная, что ты почти всегда кусаешь меня, когда чувствуешь это собственничество. Только на этот раз этого не происходит, и ты с очередным грубым толчком резко подаешься вперед, подталкивая меня на колени, обвивая меня своим телом. Твое дыхание на моем горле такое горячее, словно клеймо, и я чувствую твои руки по обе стороны от своего лица, мышцы напряжены и натянуты от едва сдерживаемого гнева. С этого ракурса я не вижу твоего выражения, но знаю, что если бы видел, оно было бы совершенно диким. Там промелькнула бы твоя нечеловеческая, ужасающая сторона, пульсирующая за твоими глазами, словно сердцебиение в багровых и черных полосах. Абсолютно свирепая и неконтролируемая, как любовная клятва. — Он тебя не получит, — говоришь ты. Твой голос звучит настолько тихо, что напоминает шипение, и это подтверждает, что за прежней невозмутимой реакцией скрывалась гораздо более глубокая ярость, чем я мог себе представить. — Больше никогда. Ты. Мой. Не Джека. Ты принадлежишь мне. Понимаешь, Уилл? Если он еще раз приблизится к тебе, я съем его заживо. Я убью его. Ты так поглощен своим возмущением, что словно забыл, что в любом случае собирался его убить. В другой ситуации это несоответствие показалось бы странным, но сейчас я слишком обезумел, чтобы ответить чем-то более осмысленным, чем стонущий звук. Я становлюсь настолько тугим, что ты внутри меня кажешься огромным, почти слишком большим. О боже, этого может быть достаточно, чтобы я кончил — еще несколько секунд, и этого действительно может быть достаточно. Просто от ощущения твоего члена в моей заднице… как это вообще возможно? По тому, как запинаются твои бедра, я понимаю, что ты тоже приближаешься к грани, но, хотя я сам еще не кончил, сейчас меня больше волнует необходимость убедиться, что ты кончишь. Я хочу наблюдать за тобой — хочу увидеть, как это произойдет. Чтобы помочь тебе, я еще сильнее выгибаю спину, толкаясь тебе навстречу с почти жестокой в своей интенсивности силой. Ты в ответ царапаешь мою шею, грубо ведя зубами вниз, пока наконец не останавливаешься на изгибе моего плеча. Это не больно, но твоя поза достаточно яростна, чтобы вызвать шокирующий образ того, как твои челюсти вот-вот сомкнутся и вырвут кусок плоти и мышц — возможно, даже съедят его — и в течение нескольких безумных мгновений требуется вся моя сдержанность, чтобы не поддаться инстинкту и не начать агрессивно отбиваться. Словно почувствовав мое напряжение, ты наконец обретаешь контроль над собой и закрываешь рот, не успев даже слегка повредить кожу. Мои руки скребут простыни, отчаянно пытаясь за что-то ухватиться, поэтому ты наконец накрываешь их своими и сцепляешь наши пальцы. — Ты же знаешь, что я твой, — умудряюсь выдохнуть я. Я поворачиваюсь достаточно сильно, чтобы поцеловать тебя, втягиваю твою нижнюю губу в рот и на мгновение зажимаю ее зубами. Говорить теперь дается с таким трудом, но после нескольких прерывистых вдохов я могу добавить: — А если он это сделает, я сам помогу тебе убить его. В глубине души я знаю, что не имею этого в виду. Это просто очередной вид представления — как театральная, преувеличенная манера умолять тебя трахнуть меня — но прямо сейчас ты хочешь услышать именно это, поэтому я в любом случае это озвучу. И это срабатывает даже лучше, чем ожидалось, потому что как только я это говорю, твой ритм сбивается, и ты громко вдыхаешь, а затем меня наполняет знакомый горячий поток твоей спермы. Я задыхаюсь, а затем прижимаюсь к тебе, полный решимости продлить это как можно дольше. Боже, как же это хорошо. Так хорошо… как это возможно? Никто никогда не заставлял мое тело реагировать так, как ты. Даже близко. Ты всегда остаешься твердым еще какое-то время после оргазма, поэтому, даже когда ты прекращаешь двигаться, я продолжаю покачиваться на твоем члене до тех пор, пока в моем животе не начинают нарастать первые острые уколы удовольствия. Я пытаюсь сказать тебе об этом, но слова путаются: — Кажется, я могу… Я собираюсь… О боже, я почти. Ты наклоняешься, словно собираешься поцеловать меня, затем, по-видимому, передумываешь и вместо этого гладишь мою нижнюю губу, побуждая меня открыть рот. Я немедленно подчиняюсь, посасывая твои пальцы, а затем проводя по ним зубами, в то время как ты нежно утыкаешься в мои волосы сзади. Теперь ты двигаешь бедрами, помогая мне объезжать тебя, и это так приятно, что мне почти не хочется, чтобы это заканчивалось. — Да, — продолжаю я скандировать, — вот так, да, да. Я чувствую, как это начинается с серии сильных сокращений вокруг твоего члена, но, пусть я и не прикасаюсь к своему, этого, без сомнения, будет достаточно. Несколько секунд я искренне опасаюсь, что я не выдержу этой интенсивности и мне приходится прикусить губу в попытке сохранить контроль. — Ох, блядь, — говорю я — мой голос звучит совершенно шокированным, словно я не совсем могу в это поверить. — Я… ох, блядь, я сейчас кончу. Ганнибал. О боже, я кончаю, я кончаю… Я откидываю голову тебе на плечо, осознавая, как мы дышим в унисон — дышим друг для друга — твоя грудь накрывает мою спину тяжестью и теплом, и я делаю неистовый толчок, а затем кричу, когда густые струи спермы начинают брызгать на простыни. Я дышу так громко, что почти заглушаю все остальное, но все же смутно осознаю, как ты бормочешь слова вроде «идеальный» и «прекрасный», покрывая мое лицо и волосы поцелуями. Это чрезмерно, но также и предсказуемо, потому что, когда я кончаю без прикосновений, лишь вокруг твоего члена, это всегда гарантированно вызывает у тебя экстравагантное вознесение похвалы. Каждый чертов раз — это на самом деле довольно нелепо. Любой, услышав тебя, подумает, что я разгадал код Энигмы. Через некоторое время мне удается перестать завывать, прежде чем все мои мышцы одновременно обмякают, и я обрушиваюсь на кровать с серией хриплых, затрудненных вдохов. Мое тело сейчас абсурдно сверхчувствительно, почти как будто с меня сняли слой кожи, и я скользкий, мокрый и настолько растраханный, что это, вероятно, должно было бы показаться унизительным, но… не кажется. Ты и сам делаешь несколько глубоких вдохов, затем одариваешь меня прощальным поцелуем в шею, прежде чем наклониться, чтобы слизать стекающие струйки спермы с моего бедра. Ощущение на удивление возбуждающее, но вместо того, чтобы отстраниться, ты просто продолжаешь — все выше и выше, пока я не вздрагиваю и не издаю очередной стон, осознавая, что ты позволяешь ей вытекать из твоего рта, чтобы пальцами затолкнуть ее обратно в меня. — Что ж, похоже, я дал тебе то, о чем ты просил, — лениво говоришь ты, закончив. Ты издаешь довольный звук, затем снова наклоняешься и целуешь меня в поясницу. — Тебе стоит меня поблагодарить. — Спасибо, доктор Лектер, — отвечаю я излишне серьезным голосом. — Grazie, — будь у меня силы, я бы, вероятно, начал смеяться. Только ты можешь говорить о своей сперме так, будто это чертова святая вода, щедро дарованная простым смертным по божественному велению. Как будто все, что исходит от твоего тела, автоматически священно — возможно, мне стоит вежливо извиниться и оставить тебя и это влажное пятно наедине. — Мне следовало принести одну из твоих пробок, — самодовольно добавляешь ты. — Это было упущением с моей стороны. Ты мог бы держать ее внутри еще дольше. Я разворачиваюсь и смотрю на тебя. — Да, это ужасно разочаровывает, — серьезно говорю я. — На самом деле, это опустошающе. Не знаю, как я справлюсь. Ты начинаешь улыбаться, но замечаешь, что я вот-вот шевельнусь, и резко протягиваешь руку, чтобы остановить меня. — Нет, оставайся как есть, — говоришь ты — и это явно выдает, что ты хочешь посмотреть, как все вытечет. Ты крайне обожаешь это делать — это почти граничит с фетишем. Однажды ты даже заставил меня держаться за полку, подняв руки над головой, и все это время я извивался от смущения, пока сперма капала на ковер, а затем ты попросил меня встать на колени и слизать. С тех пор ты отчаянно хочешь, чтобы я снова сделал это, но я все время отказываюсь. Не потому, что мне не понравилось, а потому, что мне понравилось слишком сильно — и это осознание кажется неопределенно унизительным. Сейчас же я решаю дать тебе еще несколько минут, чтобы ты и твои телесные жидкости провели немного Самодовольного Времени вместе, прежде чем перевернуться на спину и притянуть тебя к себе. По какой-то причине твой вес очень успокаивает. Учитывая, что ты самый опасный человек, которого я когда-либо встречал, это крайне иронично, но, без сомнения, твое присутствие дарит мне чувство безопасности. В такие моменты кажется, будто ничего, кроме тебя, не существует, и ты — единственное, что мне нужно. Я молча провожу обеими ладонями по твоей груди, отмечая мягкость твоей кожи над твердым гребнем мышц, как и то, что я чувствую под кончиками пальцев биение твоего сердца, которое, кажется, пульсирует в унисон с моим. Ты с необычайной нежностью улыбаешься мне сверху вниз, а затем прижимаешься губами к моему лбу: это очень легкие, едва ощутимые прикосновения — из тех, что всегда заставляют меня улыбаться и затаивать дыхание. Видя это, ты тоже улыбаешься шире, прежде чем снова опускаешь голову и проводишь языком по одной из царапин, оставленных твоими зубами. — Ты в порядке? — твой голос такой мягкий, и я почти чувствую, как твое дыхание ерошит мне волосы. — Я сделал тебе больно? — Да, — отвечаю я. — Вообще-то сделал. Но все в порядке, — между твоими бровями тут же появляется едва заметная морщинка, и я поднимаю руку, чтобы разгладить ее, а затем провожу пальцем по твоей щеке. — Честно, все в порядке, — добавляю я. — Если бы мне это не понравилось, я бы заставил тебя остановиться. В любом случае, полагаю, тебе стало лучше? — ты поднимаешь брови, и я слегка ухмыляюсь, а затем постукиваю пальцем по кончику твоего носа. Теперь я веду себя игриво — то, к чему я зачастую прибегаю, чтобы избежать сложных чувств. — Надеюсь, ты уже преодолел эту истерику. — Истерику? — Да — истерику. Это означает неконтролируемый всплеск эмоций, — я подаюсь еще дальше и легко бодаю лбом твой. — Должен заметить, это типично для маленьких надоедливых детей. — Я прекрасно осведомлен, что это значит, — ты бросаешь на меня многозначительный взгляд. — Так уж получилось, что я мог бы спросить тебя о том же. — Знаю, — отвечаю я. — И да, мне легче. Мне это было нужно, — и это сработало: весь стресс дня словно растворяется, уступая место сонливому расслаблению, от которого мои конечности кажутся расплавленными, а глаза закрываются. Ты согласно опускаешь голову, затем ждешь несколько секунд, прежде чем добавить, в редкий момент честности: — Кажется, нам обоим. После этого ты больше ничего не говоришь, и я тоже. Вместо этого мы просто лежим, пристально глядя друг другу в глаза, пока ты гладишь мои волосы (а я гадаю, сколько из всего произошедшего услышали соседи), а потом ты наконец поднимаешь руки и обхватываешь мое лицо обеими ладонями. Это не похоже на те ласковые, небрежные прикосновения, которые ты обычно используешь со мной — словно я нечто редкое и хрупкое, что грубое обращение может сломать, — но в этот момент это не кажется ни смущающим, ни неловким. Это просто… естественно. Это правильно. В ответ я мягко целую твое запястье, заботливо и бережно, с непривычной нежностью. Мы прижимаемся друг к другу так близко, что мне кажется, будто я ощущаю каждую точку контакта моего тела с твоим. Каждое место, где соприкасается наша кожа — крошечные проблески эмоций при каждом нашем движении. — Mylimasis, — наконец говоришь ты. — Любимый. Ты был прав с самого начала. — Насчет чего? — Джека, — ты практически выплевываешь его имя, словно его привкус во рту тебя оскорбляет. — Его присутствие здесь значительно меняет ставки. — Знаю, — устало отвечаю я. — Знаю, что меняет, — мне приходит в голову, что ты не спросил, имел ли я в виду то, что сказал о его убийстве, хотя это не особенно удивительно. Ты и так знаешь, что нет, и не собираешься тратить время зря. К тому же, с твоей точки зрения, убедить меня причинить вред Джеку — не проблема, которую нужно преодолеть, а интересный вызов, который следует смаковать. Это то, во что ты можешь вложить свои значительные ресурсы, склоняя меня изменить свое решение — предпочтительно до того, как я полностью осознаю, что ты это делаешь. Следует очередная долгая пауза — так тихо, что кажется, будто я могу сосчитать твои вдохи. — Я не предвидел собственной реакции, — наконец добавляешь ты. — Я не ожидал, что испытаю настолько сильное возмущение из-за его присутствия рядом с тобой. Ты редко допускаешь вероятность каких-либо просчетов, пусть даже самых незначительных, и это признание сразу же что-то пробуждает во мне, потому что я знаю, что, по крайней мере отчасти, причина тому я. Очевидно, что встреча с Джеком вновь возродила в тебе существующие сомнения в моих намерениях, и это реакция, которой почти наверняка не было бы, если бы я дал согласие на твое предложение пожениться. Есть нечто довольно болезненное и ироничное в том, что мы оба видим в нем угрозу по совершенно противоположным причинам: я — потому что боюсь, что он может увести тебя от меня, а ты — потому что думаешь, что он может заманить меня обратно в Америку. — Эй, — тихо говорю я. Я беру тебя за руку, медленно поглаживая большим пальцем костяшки твоих пальцев. — Ты же знаешь, что я никуда не уйду. Ты знаешь это. Ты уже снова закрыл глаза, но как только я это говорю, сразу же распахиваешь их. — Ты имеешь в виду, что ты знаешь, что меня не арестуют? — резко говоришь ты. — Уилл, неужели мы должны столь многое принимать на веру? — Это не… — Похоже, у тебя гораздо более низкие стандарты относительно собственной убежденности, чем моей. — Это не одно и то же, — я пытаюсь говорить твердо, но, когда мне в лицо бросают мои же аргументы, я сбиваюсь с курса (вне всякого сомнения, именно так, как и задумывалось). — Ты не можешь полностью контролировать, поймают тебя или нет. Не можешь, — добавляю я, видя, как ты открываешь рот, чтобы возразить. — Но оставаться вместе — это осознанное решение. Никто, кроме меня, не может его изменить. На этот раз ты даже не удосуживаешься ответить, просто смотришь на меня, как и прежде молча. «Именно это я и имел в виду, — словно говорит этот взгляд. — Ты можешь передумать и предать меня… как и случилось в прошлый раз» Невысказанный упрек очевиден, и меня охватывает внезапная волна беспомощности: я не знаю, что сказать, чтобы убедить тебя — или, что еще важнее, себя — что на этот раз я говорю серьезно. — Таково положение вещей, — наконец отвечаю я. — Мы оба знали, что это не будет легко. Нам просто нужно попытаться доверять друг другу. Как только я это произношу, я осознаю, что этого недостаточно. Даже близко недостаточно, я знаю, что это так: такой простой, несоответствующий ответ на такой пугающе сложный вопрос. Но, как минимум, у него есть преимущество в том, что он правдив, потому что мы должны доверять друг другу. Что еще мы можем сделать? Нам нужно делать то, что мы делали всегда. И причина этому — другая, также истинная мысль: то, что не изменилось с того дня, как я впервые осознал это много лет назад. А именно: ты, несмотря на всю свою смелость и великолепие, так же одинок, как и я, — и мы оба одиноки друг без друга.