Седьмое чувство / The Seventh Sense

Следующий день выдался на редкость мрачным и пасмурным, с сильными порывами ветра и болезненно-бледным небом, усеянным рваными облаками того же синевато-серого цвета, что и синяк. Такая погода едва ли вселяет оптимизм, и после вялой попытки сварить кофе, бросив взгляд за окно, я заползаю обратно в постель, прежде чем свернуться решительным калачиком и отказываться вылезать. — В какой-то момент тебе придется встать, — говоришь ты, увидев меня. — Или ты намереваешься остаться там на весь день? Этот вопрос адресован моей макушке — единственной части меня, которая сейчас видна. Спустя несколько секунд моя рука присоединяется к ней над одеялом и делает в твоем направлении раздраженный прогоняющий жест. — Полагаю, от меня отмахиваются? — спрашиваешь ты. Я рычу что-то неразборчивое, и ты подаешься вперед и слегка дергаешь меня за волосы. — Какой ты невероятно грубый. Я наконец появляюсь из своего темного убежища (моргая, словно пещерный житель), скребу пальцами по лицу, прежде чем свирепо нахмуриться поверх них. — Какой же у тебя взгляд, — добавляешь ты с явным весельем. — Он сокрушил бы и гранитную глыбу. — Я устал. Уходи. — Куда? Я машу тебе рукой, повторяя тот же прогоняющий жест, и ты тут же хватаешь мою ладонь и проводишь пальцем по моим костяшкам. — Куда угодно, лишь бы отсюда, — говорю я. — Воспользуйся воображением — уверен, ты что-нибудь придумаешь. — Значит, меня вышвыривают из моей собственной спальни? — С каких это пор это твоя спальня? — С тех пор, как ты формально объявил верхний этаж своим. — Ну и что? — отвечаю я своим самым лучшим голосом Самодовольного Ублюдка. — Владение имуществом почти равносильно праву на него. — Значит, ты меня все же вышвыриваешь? — Похоже на то. — Как приятно, — сухо говоришь ты. — Должен признать, это не лучший момент моей жизни. Полагаю, мне не стоит особо беспокоиться о том, что Джек попытается умыкнуть тебя, правда? Ты — такой неземной ужас, что он бы тут же тебя вернул. — Да, — говорю я с мрачным удовлетворением. — Полагаю, в некотором смысле я ужас. — Безусловно, — отвечаешь ты с насмешливой серьезностью. — Но ты к тому же мой ужас, так что это не имеет особого значения. Я откидываю одеяло достаточно низко, чтобы закатить глаза. — Это было жутко. Слишком сентиментально? Тебе следует считать себя счастливчиком, ведь я не переворачиваюсь и меня не тошнит на тебя. — Согласен, — безмятежно говоришь ты. — Это было отвратительно. Как я уже говорил: в том, как ты спишь в моей постели — или, в действительности, в нашей постели, — есть что-то такое, что пробуждает во мне самые смущающе слезливо-слащавые инстинкты. Тебе не следует быть со мной столь строгим. Если уж на то пошло, я заслуживаю величайшей жалости. Я фыркаю и в последний раз потираю лицо, прежде чем с трудом вылезти из постели и шарить вокруг в поисках вчерашней рубашки. Ты наблюдаешь за моими успехами с легкой улыбкой, и я улыбаюсь в ответ, а затем сажусь и несколько секунд смотрю на свои руки, охваченный внезапным желанием контакта, но будучи неуверенным, как лучше всего попросить об этом. Честно говоря, мне кажется, что предпочтительнее всего было бы забраться к тебе на колени, но я не могу заставить себя сделать нечто столь унизительное, и в конце концов решаюсь встать на колени позади тебя, чтобы помассировать тебе плечи. Ты тут же подаешься навстречу прикосновению так, чтобы я переместился и обхватил тебя ногами по обе стороны, а ты смог прижаться к моей груди. Это довольно умилительно и напоминает мне о том, что даже сейчас я все еще ловлю себя на удивлении тому, как хорошо ты реагируешь на нежные прикосновения. Я бы ожидал, что ты будешь нетерпеливым или раздраженным и потребуешь более грубого обращения, но в действительности ты этого не делаешь. Скорее наоборот — просто одно из нескольких ошибочных предположений, которые я сделал о тебе за эти годы. — Итак, как ты себя чувствуешь? — наконец спрашиваю я. — Твои мышцы кажутся напряженными. Гораздо сильнее обычного. — Похоже, ты удивлен. Я пожимаю плечами, несмотря на то что ты меня не видишь, затем опускаю твой воротник, чтобы получить лучший доступ к твоим плечам. — Наверное, так и есть, — говорю я. — Трудно представить, чтобы ты был на взводе. Ты всегда кажешься… не знаю. Таким спокойным. Как будто тебя ничто не выбивает из колеи. — И все же, то, что ты провел столько времени с Джеком, было чрезвычайно напряженным, — отвечаешь ты, изящно изгибая шею. — Видишь, сколь обманчивой может быть внешность? Я замираю на несколько секунд, а затем бодаю тебя лбом. — Не говори так. Создается впечатление, что ты мне не доверяешь. — Вопрос не в доверии к тебе. — А в чем же тогда? — Это просто наблюдение. Мне не понравилось, что Джек получил возможность побыть с тобой наедине. — Да… знаю, — говорю я. — Но это был лучший выход, — а затем, поскольку этому заявлению так очевидно можно возразить, добавляю: — По крайней мере, с моей точки зрения так было лучше, — на этот раз ты вообще не отвечаешь, а просто откидываешься назад до тех пор, пока твоя голова не устраивается на моем плече. Это такой незначительный жест, но он кажется невероятно задумчивым — и потому совершенно нетипичным. — Эй, — мягко говорю я. — В чем дело? — Ни в чем, — отвечаешь ты, не открывая глаз. — Я просто счастлив, что ты здесь. Я тоже ненадолго замолкаю, удивленный тем, как меня тронуло это простое заявление, затем наклоняюсь и прижимаюсь губами к твоему лбу. — Взаимно, — говорю я. На твоем обычно серьезном лице тут же появляется улыбка, и я тоже улыбаюсь, а затем провожу ладонями по твоим плечам и рукам. — Посмотри на себя, — ласково говорю я. — Ты весь обмяк. — Это потому, что я чувствую себя довольным. Как кот. — Вообще-то, это напоминает мне тот раз, когда тебя ударили электрошокером. Ты издаешь позабавленный звук и открываешь глаза. — По крайней мере, нам не нужно беспокоиться о моей излишней сентиментальности, — говоришь ты. — Всегда можно положиться, что ты привнесешь немного реализма. Я снова улыбаюсь, затем осторожно помогаю тебе выпрямиться, чтобы продолжить массировать тебе плечи. — Кстати, о реализме, — добавляю я. — Вот тебе еще кое-что: я только что осознал, что нам нужно заплатить за аренду. — Знаю. Я заплачу сегодня днем. — Нет, оставайся здесь — я займусь этим. — Не займешься, — твердо говоришь ты. — Маттео теперь присоединился к сомнительной компании Джека: я совсем не доволен тем, как он с тобой взаимодействует. — Смирись, — говорю я, намеренно сжимая твое плечо, чтобы подчеркнуть свою мысль. — Потому что мне не нравится, как он говорит о тебе. В любом случае, ты слишком остро реагируешь. Он никогда не вел себя со мной неподобающе. — Он смотрит на тебя неподобающе. — Что это вообще значит? Он так же смотрит на тебя. К тому же, он все время о тебе спрашивает. Каждый раз я слышу одно и то же: «Как ваш друг сегодня? Чем он занимается?», — я перестаю похлопывать тебя по плечам, а затем слегка тяну тебя за волосы. — Кажется, ты ему нравишься гораздо больше, чем я. — О? Значит, мы соперники? — Похоже на то. Хочешь подраться со мной за него? — Это чрезвычайно заманчивое предложение, — говоришь ты. — Но нет. Можешь забрать его себе — только на расстоянии. Однако это не изменит моей решимости оплатить аренду квартиры самостоятельно. — Да, но… — Если уж на то пошло, я оказываю тебе услугу, — самодовольно добавляешь ты. — Он может прочитать нотацию о запоздалой оплате мне, вместо тебя. Твой голос звучит так, словно ты очень доволен собой, и я невольно фыркаю, представляя, как Маттео искренне пытается (и терпит зрелищную неудачу) провернуть это. Конечно, это не меняет того факта, что нет ни малейшей вероятности, что я позволю тебе пойти к нему, но мысль о необходимых для этого доводах уже утомляет меня, и я не уверен, что у меня есть силы на это. В конце концов, я выбираю трусливый способ, и перестаю растирать твои плечи, чтобы вместо этого накрыть тебя своим телом, а затем прижаться лицом к твоему. Ты тут же вытягиваешь руку и зарываешься пальцами в мои волосы. — Давай поговорим об этом позже, — говорю я. — Нам не обязательно принимать это решение прямо сейчас. — Конечно, есть и третий вариант, — почти лениво добавляешь ты. — А именно: ты смягчаешь свое правило никогда не выбирать целью знакомых, и мы наносим ему визит, совершенно не связанный с оплатой аренды. — Ни в коем случае, — говорю я. Мой голос звучит почти комично напыщенно, словно я твой отец (хотя, честно говоря, одному богу известно, как он говорил). — Мы это уже проходили. И это была плохая идея еще до появления Джека. — Возможно, так и есть, — отвечаешь ты с явным удовольствием. — Однако некоторые люди настолько фатально ограничены в своей способности спокойно жить. Такие, как Маттео. Такие невежливые и неэлегантные — такие прискорбно неотесанные, — что удивляешься, как они умудрялись так долго бродить по миру, постоянно спотыкаясь и допуская оплошности. Избавить мир от них — это почти проявление доброты. Можно сказать, акт милосердия. — На самом деле, не думаю, что кто-то сказал бы так. Ты поворачиваешься достаточно далеко, чтобы одарить меня легкой ухмылкой. — Но я только что это сделал, mylimasis. В конце концов, наши моралисты проявляют значительное высокомерие, пытаясь определить принципы милосердия. Взять, к примеру, врачей… — Вроде тебя. — Вроде меня, — я вижу, как твоя легкая ухмылка становится чуть шире. — Посмотри на врачей, которые спасают жизни, и благодаря этому люди говорят о наличии у них «комплекса бога». Неужели это так уж различно — играть в бога, спасая жизни, и играть в бога, обрывая их? — Не глупи, конечно, это разные вещи. Хотя я могу припомнить одну общую черту: на самом деле ты сам только что ее упомянул, — я наконец поддаюсь искушению и тянусь вниз, чтобы резко ткнуть тебя в лопатку. — Высокомерие. Быть настолько убежденным в собственном превосходстве, что в итоге недооценивать, как все может пойти не так. — Что ж, вот мы и философствуем, — отрывисто отвечаешь ты. — И все же, как говорится, действия говорят гораздо громче слов. А именно, отсутствие Джека, похоже, является общим знаменателем части наших нынешних проблем. Как и предполагалось, по-видимому, весь этот разговор сделал полный оборот и замкнулся: я раздраженно вздыхаю и зарываюсь лицом в твою шею. — Я знаю, — говорю я. — Ты уже высказывал эту точку зрения — много раз. Я бы даже сказал, что ты над этим трудился. И, в отличие от тебя, я не страдаю комплексом бога, а значит, не беру на себя таких обязательств, которые могли бы повлечь за собой риск твоей поимки. Конечно, тебя ни за что не устроит настолько сдержанный ответ, но, хотя я знаю, что это не последний раз, когда я об этом слышу, ты, по крайней мере, понимаешь, что сейчас я уже не могу продолжать разговор. Вместо этого ты послушно замолкаешь (в кои-то веки), а затем позволяешь мне обмякнуть на тебе, не предпринимая дальнейших попыток спорить. — Посмотри на себя, — говоришь ты, когда прошло еще несколько минут, а я все еще не подал виду, что собираюсь вставать. — Бедный мой мальчик. Как же ты измучен. Учитывая, сколько секса у нас было вчера, я ожидаю самодовольного замечания о твоей личной роли в моей изнуренности. В итоге ты этого не делаешь, хотя, судя по выражению твоего лица, ты определенно об этом думаешь: я еще раз толкаю тебя, чтобы показать, что раскусил твои мысли, а затем зеваю так сильно, что еще немного и вывихну челюсть, прежде чем скатиться с твоей спины и забраться под одеяло. — Можешь остаться, если хочешь, — добавляю я, заметив, что ты собираешься пошевелиться. — Я отменяю свое предыдущее решение вышвырнуть тебя. Ты снова улыбаешься, затем нежно взъерошиваешь мне волосы, но я уже так устал, что едва осознаю это, и через несколько минут уже практически отключаюсь. Я надеюсь, что проснусь, чувствуя себя лучше, но сон, хотя и начинается успокаивающе, быстро сменяется чем-то более беспокойным, наполненным образами визжащих полицейских машин и изорванной ленты с места преступления. В итоге час спустя я резко просыпаюсь и, переживая несколько мгновений тревожного замешательства, бросаюсь через кровать за телефоном. Я делаю это с чувством вины, словно глядя на него совершаю какое-то преступление, но когда наконец решаюсь проверить экран, он оказывается успокаивающе пустым и чистым. Ни звонков. Ни сообщений. Никаких признаков жизни от Джека. Я еще немного смотрю на телефон, словно не веря своей удаче, затем кладу его обратно на тумбочку и переворачиваюсь, чтобы посмотреть в потолок. Мое облегчение очевидно, но в то же время совершенно бессмысленно, потому что я знаю, что эта тишина — лишь задержка, а не отмена приговора. Нет никаких сомнений, что он рано или поздно свяжется со мной. Это не особо приятная мысль, и я ловлю себя на том, что бесцельно смотрю в пространство, размышляя об этом, хмурясь и грызя ноготь большого пальца, прежде чем наконец снова перевернуться на бок, чтобы взять очки. Понятия не имею, где они в итоге оказались прошлой ночью, но ты, должно быть, в конце концов их нашел, потому что теперь они благополучно вернулись на прикроватную тумбочку. На самом деле, к настоящему моменту весь этот процесс потери-и-возвращения превратился в полноценный ритуал: вечером я умудряюсь положить их в какое-либо неподходящее место, а ты неизменно находишь их снова и возвращаешь, пока я сплю. Недавно ты добавил к этой рутине новую вариацию, намеренно укладывая их глупым образом каждый раз, когда возвращаешь обратно — на этот раз ты зацепил их за верхушку лампы, и выключатель сыграл роль носа. Полагаю, ты считаешь это забавным, но даже если это не так (совершенно), это всегда заставляет меня улыбнуться. С кем-то другим я бы находил это просто раздражающим, но ты так редко делаешь интимные жесты, что их очарование автоматически усиливается, когда ты утруждаешь себя ими. Твоя сторона кровати пуста и, судя по прохладе простыни, уже давно. Скорее всего, ты на кухне: я напрягаю слух, чтобы убедиться в этом, и, конечно же, слышу слабый звон фарфора, а затем твой свист. Первый звук ожидаем, но второй необычен, потому что ты почти никогда так не делаешь, если думаешь, что тебя могут подслушать. Подозреваю, твое нежелание проистекает из убеждения, что это вульгарно или что-то в этом роде, но я никогда не пойму, почему ты так застенчив, ведь ты, несомненно, лучший свистун, которого я когда-либо слышал. Я имею в виду, что это действительно так. Ты можешь делать вибрато, стаккато и длинные, протяжные ноты, которые, кажется, длятся вечно, и ты всегда избегаешь немелодичных, рассеянных мелодий, которые предпочитают типичные свистуны полнозвучным сольным концертам классической музыки. Сегодня ты пытаешься воспроизвести арию Царицы ночи Моцарта, поэтому я с интересом жду, сможешь ли ты взять фа мажор (и ты это делаешь, хотя, очевидно, тебя она не удовлетворяет, потому что ты тут же на несколько секунд затихаешь, прежде чем начать всю часть заново). Я улыбаюсь, когда слышу это звучание, затем накидываю один из твоих халатов и на цыпочках крадусь к кухонной двери, медля несколько секунд, положив пальцы на ручку, чтобы втайне полюбоваться тобой, прежде чем войти. Это достигается чередой брошенных украдкой взглядов, и, даже делая это, я смущенно осознаю, как трудно признаться себе, что это только потому, что я нахожу тебя физически красивым. Всегда кажется проще притворяться, что меня притягивают преимущественно твой ум и личность: что привлекательность — это нечто возвышенное и интеллектуальное, относящееся скорее к мозгу, чем к телу. Но это все же так, и отрицать этот факт невозможно и бессмысленно, потому что нет никаких сомнений в том, что ты прекрасен — хотя это не тот эпитет, который обычно применяется к мужской привлекательности, и который вообще не должен быть правдой, учитывая, что твои составные черты по отдельности не сработали бы. У тебя слишком много покатых наклонов и острых углов: вся эта гладкая кожа, точеные выступы костей и черты лица, ровные и безжизненные, как глыба альпийской скалы. Тем не менее, в совокупности они все же создают нечто, несомненно, поразительное. Это молчаливое разглядывание продолжается еще некоторое время, пока до меня (слишком поздно) не доходит, что я уже пересек черту уважительного изучения и вместо этого убедительно имитирую жуткое сексуальное преследование. Затем я открываю рот, чтобы объявить о своем присутствии, но ты избавляешь меня от хлопот, говоря: — Здравствуй, Уилл, — даже не оборачиваясь. Я чувствую, как слегка краснею, негодуя, что меня застали за этим занятием. — Откуда ты знаешь, что я тут? — Конечно же, я чувствую твой запах, — отвечаешь ты. — Прошу прощения, если ты пытался устроить засаду, и я разрушил твои планы, — ты наконец оборачиваешься и слабо ухмыляешься. — Если желаешь, не стесняйся выйти и зайти снова, а я сделаю вид, что застигнут врасплох твоим неожиданным появлением. Я начинаю улыбаться, затем подхожу к тебе сзади и прижимаюсь лицом между твоих лопаток — сквозь тонкую ткань рубашки твоя кожа кажется очень теплой. — Ну что ж, — говорю я. — В следующий раз у меня получится. — В этом я нисколько не сомневаюсь, — ты оставляешь кофейную мельницу, затем протягиваешь руку и проводишь пальцами по моим волосам, нежно потягивая их за кончики в интимном, но непринужденном жесте. Я тут же подаюсь навстречу прикосновению (потому что когда меня так ласкают, это всегда приятно), а затем не могу устоять перед соблазном просвистеть последние несколько тактов арии (потому что, несмотря на все усилия, иногда просто невозможно не вести себя с тобой как полнейший мудак). — Eccellente, — отвечаешь ты. Говоря это, ты улыбаешься, однако я все же вижу, что тебя раздражает, что тебя подслушали. — Я не знал, что ты умеешь свистеть. — У меня были собаки. Конечно, я умею свистеть. — Но не так мелодично. Твоя волосатая стая едва ли оценила бы настолько точную тональность. Я бодаю тебя между плеч. — Не называй их волосат… — А петь ты также умеешь? — спрашиваешь ты. Твоя способность маскировать свое презрение к собакам существенно варьируется от момента к моменту — очевидно, сегодня один из тех случаев, когда ты менее склонен прилагать усилия, чтобы скрыть его. — Мне любопытно. — Нет, — угрюмо ответил я. — Не уверен, стоит ли тебе верить. Подозреваю, что ты, вероятно, умеешь, но либо никогда не пробовал, либо просто не желаешь в этом признаться. Думаю, ты тенор — возможно, баритон. — Так теперь я оперный певец? — Тенор — это всего лишь вокальный диапазон. Он не указывает на оперу. — Справедливо, — говорю я. Я прижимаюсь лбом к твоей спине под разными углами, безуспешно пытаясь найти место без костного выступа. — Ответ все еще «нет». А ты? — Смотря что ты имеешь в виду, — задумчиво говоришь ты. — Как бы ты определил «умею»? Если стандарт — удерживать тональность, то ответ «да», однако, безусловно, в более низком диапазоне — мне бы не удалось взять ноты намного выше первой октавы. Но если ты имеешь в виду, могу ли я петь хоть сколько-нибудь искусно, то, признаюсь, такой талант мне не по плечу. — Так ты бас? — я снова украдкой улыбаюсь: только ты мог бы интерпретировать такой простой вопрос с точки зрения профессиональных стандартов классической подготовки. — Все сходится. У тебя такой глубокий голос, когда ты говоришь. — Не обязательно. Разговорный тембр не является надежным показателем певческих способностей. — Так с чего ты взял, что я был бы тенором? — Потому что я слышал, как ты напеваешь, — сказал ты. — Ты можешь без труда взять до второй октавы и выше. Хотя это и смешит меня, меня все же поражает, с какой аналитической степенью внимания ты, по-видимому, относишься ко всему, что я делаю — даже к такому бессмысленному занятию, как напевание в душе. Прежде, оказавшись в фокусе настолько пристального интереса, я бы нашел это тревожным, но теперь это просто кажется умилительным: это то, что заставляет меня чувствовать себя значимым и высоко ценимым. — Мне нравится видеть, как ты смеешься, — нежно говоришь ты. — Уилл, ты так редко делал это в прошлом — все время был таким серьезным. Теперь же слышать твой смех доставляет мне такое же удовольствие, как слушать музыку. — О, да? — Да, потому что это демонстрирует, что ты счастлив, — ты на несколько секунд берешь меня за руку, легко проводя пальцами по запястью. — Тем не менее, твое веселье не предотвращает мое желание. Я хочу как-нибудь послушать, как ты поешь. — Нет, — говорю я. — Ни за что, — ты преувеличенно вздыхаешь, и я еще несколько раз бодаю тебя лбом. — Еще довольно рано, — добавляю я. — Даже время обеда еще не настало. Возвращайся в постель. — Ты только что встал с кровати. И уже не так уж рано — скоро придет Джульетта. Ты говоришь это с довольно серьезным видом, однако я не могу отделаться от ощущения, что ты усложняешь все просто потому, что можешь. В любом случае, я редко проявляю инициативу, так что нетрудно поверить, что втайне ты доволен тем, что я наконец-то беру ее в свои руки. Я решаю проверить эту теорию и тут же обнаруживаю, что ты настолько доволен, что даже позволяешь мне потащить тебя за руку наверх (дополняя процесс назойливым дерганьем, когда считаю, что ты двигаешься недостаточно быстро — почти словно ты непослушный малыш). Как только мы оказываемся в спальне, я толкаю тебя на кровать и поспешно стаскиваю твою одежду, а ты просто сидишь с выражением позабавленного удовлетворения на лице. Совершенно очевидно, что грубость тебя не беспокоит, и контраст с тем, как я реагирую в схожих обстоятельствах, заставляет меня подумать о разнице в нашей терпимости к прикосновениям. Я немного больше подобен коту (восторженно принимаю ласку, но только на своих условиях и склонен ко вспышкам раздражения, если она затягивается), тогда как ты больше похож на собаку в своей безграничной способности впитывать любое предложенное восхищение. Хотя, стоит признать, на этом аналогия теряет смысл, потому что в вопросе общих типов личности, верно почти полностью противоположное. Это немного напоминает мне старую шуточную открытку, которую однажды прислал мне отец: Собака смотрит на людей в своей жизни и думает: «Эти ребята изумительные! Они меня кормят, любят и дают мне дом. Должно быть, они боги!» Кот смотрит на своих хозяев и думает то же самое, только выводы иные. Кот думает: «Должно быть, я бог». Я смотрю на тебя сверху вниз (в настоящий момент в наличии твое любимое выражение «Должно быть, я бог») и чувствую внезапную волну нежности от того, какой ты высокомерный и абсурдный, — тут же сменяющуюся волной вины за то, что мой прежний план быть внимательным продержался всего несколько дней, прежде чем появился Джек и все нахуй испортил. Однако, положительный момент заключается в том, что сейчас, кажется, самое подходящее время что-то с этим сделать. Я ласково улыбаюсь тебе, а затем наклоняюсь, чтобы поцеловать тебя в кончик носа (и этот жест достаточно нелеп, чтобы ты тоже улыбнулся). — Просто оставайся так, — сказал я. — И хоть раз веди себя хорошо. Ты послушно откидываешься на подушку и закрываешь глаза. — Какое возмутительное обвинение, — неторопливо произносишь ты. — Я всегда веду себя исключительно хорошо. Даже для тебя это чушь несусветная: я громко, саркастично фыркаю, а затем наблюдаю, как твоя улыбка становится чуть шире. — Полагаю, это знак несогласия? — говоришь ты. — Возможно, мне стоит защищаться, но тогда почти наверняка завяжется спор. Вместо этого я спрячусь за Пятой поправкой и позволю своему молчанию говорить самому за себя. — Да, доктор Лектер, так и сделайте. — Уверяю тебя, я так и планирую. — Хорошо. А когда закончишь, можешь перевернуться. Я хочу, чтобы ты лежал на животе. Ты почти сразу подчиняешься, поэтому в награду я целую твою шею, а затем тянусь к прикроватной тумбочке за бутылочкой массажного масла. С последнего использования крышка застопорилась, но в конце концов мне удается открыть ее и немного сбрызнуть ладони, растирая их, чтобы согреть, прежде чем медленно провести по твоим плечам. Я намеренно не тороплюсь: чередую короткие прикосновения с длинными поглаживаниями, надавливая большими пальцами на твои напряженные места, затем собираю лужицы масла и снова растираю его вверх и вниз. Ощущение невероятно роскошное, аромат — это манящая смесь специй и гвоздики, текстура шелковисто-гладкая, но не жирная. Прошла целая вечность с тех пор, как я в последний раз делал нечто подобное, и это осознание снова заставляет меня чувствовать себя виноватым за то, что пренебрегал тобой, в то время как я знаю, как сильно тебе это нравится. Твоя спина благодарно выгибается навстречу прикосновениям, поэтому я надавливаю еще сильнее, с нажимом ведя по твоим мышцам, наслаждаясь тем, как они напрягаются под моими пальцами. На самом деле, к этому моменту я отчаянно хочу просто повалить тебя и трахнуть до бесчувствия, но заставить тебя сделать то, о чем тебя попросили, всегда так сложно, что я понимаю, что в данном случае необходимо заблаговременное планирование. Дело не в том, что тебе это не нравится, я знаю, что нравится, и что касается динамики, тебе, похоже, все равно, кто окажется сверху. Скорее дело в том, что твой инстинкт состоит в том, чтобы брать под контроль любой возможный сценарий — что в сочетании с твоим безумным собственничеством означает, что с большей вероятностью это я окажусь тем, кого повалят, а не ты. Ты подо мной снова начинаешь двигаться (как по команде), и я кладу руку на твою талию, удерживая неподвижным. — Посмотри на себя, — ласково говорю я. — Притворяешься пассивным — это почти убедительно. Ты согласно мычишь, поэтому я надавливаю чуть сильнее, все больше и больше наваливаясь на тебя своим весом, пока ты не окажешься пригвожденным к матрасу и не почувствуешь, как моя эрекция вжимается в твою ногу. Затем я лениво провожу ладонью по твоим плечам, время от времени останавливаясь, чтобы осыпать твою шею поцелуями, пока обдумываю возможные позы. Обычно проще всего прижать тебя к стене, но это кажется недостаточно нежным для моего нынешнего настроения. Четвереньки тоже не подходят: ты бы сделал это, если бы я попросил, но я знаю, что тебе это не особенно нравится, а я не могу получать удовольствие от чего-либо, если ты этим не наслаждаешься. Я на спине тоже не подходит… Несколько недель назад я совершил эту ошибку, когда попросил тебя объездить меня, и в итоге оказался пришпиленным к кровати, с удерживаемыми над головой запястьями. В конце концов я решаю, что будет проще, если я оставлю тебя лежать, иначе ты начнешь метаться, и с тобой будет практически невозможно справиться. На самом деле, ты уже выглядишь так, будто на грани того, чтобы подняться. Чтобы остановить тебя, я снова кладу руку на твою ногу, слегка ухмыляясь от желания скомандовать «Сидеть!», как настоящий собачник. Боже, ты действительно собираешься начать двигаться, я вижу это. — Прекрати, — с весельем говорю я. Я наклоняюсь еще ниже, щекой касаясь твоих волос, в то время как мои руки изучающе скользят по твоей груди: плоские, твердые мышцы живота, острые как бритва срезы тазовой кости. — Ты невыносим, ты знаешь это? Просто успокойся. Ты почти сразу послушно замираешь, хотя я не уверен, надолго ли это. Чтобы убедить тебя, я провожу по всей длине твоего позвоночника, медленно лаская все ниже и ниже, пока моя рука не скользит между твоих ног. Ты уже такой мокрый и блестящий от масла… боже, это будет изумительно: у меня возникает пикантная фантазия, как я прижимаю тебя к кровати, а потом проникаю в тебя пальцами до тех пор, пока ты не потеряешь рассудок и не начнешь отчаянно хотеть, чтобы я тебя трахнул. К сожалению, я также знаю, что твой самоконтроль слишком силен, чтобы тратить время на такие попытки, поэтому я просто веду кончиком пальца в дразнящих круговых движениях, нежно поглаживая, но не вдавливая его, пока ты не начинаешь задыхаться и выгибать спину под моей рукой. Я планирую заставить тебя подождать еще немного, но ты такой скользкий от масла, что в итоге малейшего толчка твоих бедер достаточно, чтобы мой палец погрузился в тебя по самые костяшки. Я тихо стону от этого ощущения, а затем наклоняюсь и целую тебя в затылок. — Вот так, — тихо говорю я. — Тебе нравится? Тебе приятно? Тихие вздохи, рокочущие в твоей груди, предполагают положительный ответ, поэтому я добавляю второй палец и сгибаю его вверх, отображая ту же технику, которой научился у тебя. Издаваемые тобой звуки настолько чувственные, что я становлюсь все тверже, и они побуждают меня выворачивать запястье под все более болезненными углами, просто чтобы найти твою простату и заставить тебя издать их снова. Другой рукой я изо всех сил стараюсь раскрыть тебя, пытаясь удерживать неподвижно, чтобы обеспечить себе лучший обзор на то, как мои пальцы скользят в твоей заднице. О, блядь, ты принимаешь их так хорошо: тугое, скользкое тепло твоего тела невероятно ощущается, а вид того, как ты подаешься навстречу моей руке, сводит меня с ума. Я так заведен, что оставляю следы предэякулята на твоей коже каждый раз, когда прижимаюсь к тебе. Твое лицо всего в нескольких дюймах от моего, но сейчас кажется, что оно на расстоянии в мили, поэтому я укладываюсь на твои плечи, открываю твой рот, нежно облизывая его, а затем тихо стону, чувствуя, как наши языки скользят вместе. Мне так нравится целовать тебя: мне нравятся звуки, которые мы оба издаем, как мы отстраняемся, чтобы посмотреть друг на друга, или как ты гладишь мое лицо, а затем проводишь пальцами по моим волосам. Это та разновидность поцелуев, что случается лишь от чистого желания. Тот вид, который я позже вспоминаю с затаенным дыханием и учащенным сердцебиением, просто воссоздавая, каким был этот созданный нами момент, и насколько он был прекрасен. «Я люблю тебя, — пылко думаю я. — Я люблю тебя, я люблю тебя» Ты так часто дышишь, а твоя кожа такая теплая… Я крепко прижимаю тебя к своей груди, а затем чувствую, как ты дрожишь, и это идеально. Я бы хотел продолжать целовать тебя дольше — часами, если бы мог, — но у меня уже нет терпения, и я просто дергаю тебя назад, пытаясь уложить на бок, чтобы я мог потянуться рукой и обхватить твой член. И я тут же чувствую, как у меня перехватывает дыхание. — О, блядь, — сказал я. — Ты такой твердый. Господи. Ты правда этого хочешь, да? Я не ожидаю, что ты ответишь. Ты почти никогда не признаешься в своих желаниях. Ты просто находишь способы показать это: либо взглядами и жестами, либо умопомрачительно проработанными планами, которые гарантируют, что твои потребности в итоге будут удовлетворены, даже если тебе не придется выражать, в чем именно они заключаются. Я игриво покусываю тебя, показывая, что я тебя раскусил, а затем наклоняюсь еще немного, чтобы большим пальцем медленно размазать предэякулят по головке твоего члена. Почти невозможно контролировать себя, когда ты лежишь вот так: прекрасный, доступный и мой. — Ты отчаянно хочешь вставить его в меня, да? — говорю я тебе прямо на ухо. — Ты всегда ведешь себя так, будто ты выше этого: будто считаешь себя лучше всех нас, — у тебя перехватывает дыхание, но ты все так же не отвечаешь. — Я хочу, чтобы ты это признал, — добавляю я. — Скажи это вслух. Если ты это сделаешь, я дам тебе то, что ты хочешь. — Признаю, — тут же отвечаешь ты. — Что ты признаешь? Говори конкретнее. — Я признаю, что ничем не лучше всех остальных. — И? — И что я настолько же низменный и распущенный, как и все вы. Я фыркаю и снова начинаю целовать твою шею. — Хорошо, — говорю я. — В таком случае, думаю, ты не против это доказать, правда? К настоящему моменту твои движения уже немного запинаются — как будто ты не можешь решить, чего тебе больше хочется: качнуться вниз, в мою ладонь, или вверх, туда, где мои пальцы исследуют твою задницу. Ради лучшего обзора я снова откидываюсь назад, и в очередной раз стону, когда ты сжимаешься, словно пытаясь заставить их погрузиться в тебя глубже. Это чрезвычайно эротично и напоминает мне, как тебе всегда нравится видеть меня в таких позах, в которых ты можешь наблюдать, как толкаешься в мое тело. Не то чтобы я мог тебя винить… я бы и сам хотел это увидеть. — Я хочу, чтобы однажды ты снял меня на видео, — слышу я свой голос. — Хочу увидеть, как я выгляжу, когда ты меня трахаешь. Твое дыхание тут же сбивается еще громче, чем прежде. — Ты выглядишь идеально, — говоришь ты. — Ты всегда так красиво принимаешь меня. И да, я бы с удовольствием снял тебя на видео — думаю, тебе понравится смотреть на себя. Однако у меня есть одно условие. Это заявление заставляет меня улыбнуться — как будто есть вероятность возникновения ситуации, когда ты не найдешь возможности проявить требовательность. — И какое? — спрашиваю я. Ты снова выгибаешь спину — вся эта гибкая элегантность и легкая грация. — Я бы хотел, чтобы пока мы будем смотреть, ты лежал в моих объятиях, — отвечаешь ты. — И я бы хотел, чтобы ты подробно описывал, что почувствуешь, наблюдая за этим. При мысли об этом я вздыхаю и снова изгибаю пальцы. — Ты имеешь в виду, чтобы ты мог посмотреть, насколько твердым я становлюсь, — говорю я. — Как сильно меня заводит наблюдение за тем, как этот огромный член долбит мою задницу? — я немного перегибаю палку — знаю, это слишком вульгарно для тебя — но я так взвинчен, что не могу остановиться. — Это сводит тебя с ума, да? — добавляю я. — Ты хочешь меня трахнуть, но не можешь. Ты согласно киваешь, явно не в силах это скрыть, затем делаешь длинный выдох, прежде чем обернуться и найти мои губы для очередного поцелуя. Он страстный и почти болезненный — жадное царапанье зубов и пронзающие языки, отстраняющиеся лишь на несколько секунд, чтобы вдохнуть, прежде чем снова столкнуться. Ощущение электризующее, и я громко и бесстыдно стону, чувствуя, как мой член снова резко дергается у твоего бедра. Тем не менее, когда ты переворачиваешься, чтобы притянуть меня на себя, я быстро хватаю тебя за руки. — Нет, — резко говорю я. — Что я тебе говорил про ожидание? Иначе я оставлю тебя здесь и кончу без тебя. Ты издаешь нетерпеливый звук сквозь зубы, а затем зарываешься лицом в мои волосы, словно пытаясь вдохнуть меня. Твои руки все еще сжимают меня, но, когда ты не подаешь никаких признаков, что отпустишь меня, я раздраженно шиплю и отстраняюсь, чтобы оттолкнуть тебя. Ты аккуратно приземляешься рядом со мной и несколько секунд выглядишь по-настоящему удивленным, прежде чем твое лицо застывает в жуткой, пустой напряженности, граничащей с пугающей. В этом есть определенное очарование и свирепость, которые спрятаны прямо под поверхностью — голод и ярость проступают в каждом изгибе мышц и хриплом дыхании — а я просто смотрю в ответ, втайне поглощенный головокружительно мощным ощущением, что за всю свою жизнь я никогда ничего, даже близко не хотел так сильно, как тебя. — Ложись, — говорю я, отказываясь быть запуганным этим видом. Похожий тон я бы использовал с собаками: спокойный, но с несомненным намеком на твердость. — Сейчас же. Твои глаза в ответ вспыхивают, и настороженная часть моего мозга незамедлительно шепчет, что ситуация становится слишком рискованной: что я подначиваю невероятно опасного человека, который явно на грани утраты контроля и который достаточно силен, чтобы навредить мне, если захочет. Это словно держать тигра за хвост, но, несмотря на первоначальный всплеск страха, я знаю, что ты не сделаешь ничего, что могло бы причинить мне боль. Тем не менее, отказ явно зацепил тебя, и, учитывая контекст последних дней, трудно не чувствовать вину за то, что я выбрал неподходящее время. На несколько секунд я ловлю твой взгляд, безмолвно извиняясь, затем наклоняюсь вперед и мягко толкаю тебя на кровать. Сам контакт мимолетен, но очевидно, что ощущение моей кожи на твоей оказывает успокаивающий эффект, потому что на этот раз ты очень терпеливо ложишься, не предпринимая попыток поспорить. Я опускаюсь на колени над тобой и кладу тебе на лоб ладонь, нежно поглаживая другой рукой твое лицо. Это умышленно успокаивающее движение, хотя, если честно, оно не только для тебя, но и для меня. Проблески твоей свирепой, хищной стороны всегда гарантированно вызывают во мне бурю эмоций, которую даже сейчас я все еще пытаюсь осознать. На самом деле, безумие всего этого момента заставляет меня колебаться, вынуждать себя делать глубокие вдохи в отчаянной попытке успокоиться. Я беспокоюсь, что если слишком увлекусь, то могу причинить тебе боль, несмотря на тот факт, что это едва ли реалистично, потому что я не думаю, что смог бы причинить тебе боль, даже если бы захотел. Это одна из причин, почему нет смысла пробовать БДСМ, ведь я знаю, что ты не чувствуешь боль так, как обычные люди. В этом отношении я всегда стараюсь думать об обычном, а не о нормальном, потому что это подразумевает, что ты на самом деле необычен, а не ненормален — точно так же, как некоторые особенности твоего поведения кажутся мне непомерно психопатическими, но я никогда не смогу считать тебя настоящим психопатом. Не то чтобы у меня было подходящее слово для тебя. Никогда такого не было. Ты — это просто… ты. Когда я наконец поднимаю взгляд, я вижу, что ты смотришь на меня. — Mylimasis, — тихо говоришь ты. — Все в порядке, любовь моя. Не торопись. Твой тон необычайно нежен. Ты, вероятно, видишь, что я сам себя накрутил — или, что еще важнее, накрутил нас обоих — хотя, можно с уверенностью сказать, что тебе это нравится. Любое проявление моей утраты контроля неизменно радует тебя: я мог бы действительно причинить тебе настоящую боль, даже очень сильную, и тебе бы это, вероятно, тоже понравилось. Хотя, стоит признать, я был близок к этому, потому что иногда я бываю с тобой очень груб. Я кусаю, царапаю или прижимаю тебя к стене — иногда настолько сильно, что остаются настоящие синяки. Совсем недавно я оставил тебе один такой, который не сходил несколько дней, выделяя одну острую скулу, словно боевой шрам. Это зрелище наполнило меня чувством искреннего раскаяния, но твое собственное удовлетворение было очевидным, и невозможно было игнорировать то, как чувственно ты водил по нему пальцами (иногда лениво, иногда с явной нарочитостью), прежде чем ты спокойно перевел взгляд в моем направлении. Тем не менее, ты никогда не сделаешь со мной то же самое без разрешения. Это еще одна тема, которую мы не обсуждаем, но я все же чувствую, что это граница, которую ты установил для себя после того, как так сильно ранил меня в прошлом. От этих мыслей мне грустно, и это кажется неправильным. Сейчас мне не должно быть грустно. И я делаю прерывистый вдох, затем скольжу за тебя, чтобы поцеловать тебя в затылок, перемещая бедра, пока не появится достаточно места, чтобы двигаться, не отпуская тебя. В обычной ситуации я бы обхватил свой член, чтобы найти правильный угол, но сейчас я настолько тверд, что могу примериться и толкнуться внутрь, даже не используя руку. О боже, сопротивление вот-вот ослабнет… в любую секунду. — Блядь, — выдыхаю я. Масло делает все скользко гладким, и когда я провожу ладонью по твоей груди, я чувствую биение твоего сердца кончиками пальцев. Я пытаюсь не торопиться и растянуть процесс, но не могу, знаю, что не могу — как я могу? Самообладание выше моих сил: ты покачиваешься назад, пытаясь толкнуть меня глубже в себя, и невозможно не отреагировать. Твои мышцы настолько сильны, что ощущение, будто мой член сжимают, когда ты обхватываешь меня — если бы я позволил себе, я бы с легкостью кончил прямо сейчас. Затем я вращаю бедрами и ускоряю темп, подаваясь к тебе так жестко и быстро, что на мгновение я беспокоюсь, что втрахаю тебя в стену, и поэтому оборонительным жестом обхватываю твою голову, чтобы защитить ее от удара. — Я люблю тебя, — бормочу я, уткнувшись в твою кожу. — Я люблю тебя, — и я люблю. Настолько сильно, что не могу осознать ничего, кроме этого: жаждуще и отчаянно, и я так влюблен, что едва могу думать. — Ты мой. Мой. Понимаешь? — Твой, — говоришь ты, заводя руку назад, чтобы провести ею по моей ноге. — Всегда. Твой голос звучит так настойчиво, что последние остатки моей сдержанности мгновенно начинают рушиться. Я снова вскрикиваю, выгибаясь тебе навстречу со страстью, почти жестокой в своей искренности. — Если ты хоть раз посмотришь на кого-нибудь другого, я устрою тебе настоящий ад, — говорю я, и на этот раз мой голос близок к рычанию. — Я не буду делить тебя ни с кем. Ты согласно бормочешь, затем хватаешь мою руку, переплетая наши пальцы. Совершенно ясно, насколько ты искренен, но почему-то слов уже недостаточно, и у меня возникает слегка шокирующее своей силой желание отметить доказательство своего обладания. Сдвинув бедра, чтобы освободить себе больше места, я наклоняюсь, а затем, без всякого предупреждения, впиваюсь зубами в твое плечо, пока не чувствую медный привкус крови. Это настойчиво и обожающе, и, о боже, это делает мой член еще тверже, чем прежде, но, хотя ты и издаешь легкий удивленный вздох, ты не отстраняешься. Вместо этого ты тянешь мою руку к своему лицу, целуя каждую ее частичку, какую только можешь, бормоча обрывки чего-то восторженного на иностранном языке. В ответ я провожу языком по ране, затем обхватываю тебя за талию, удерживая на месте, а другой рукой начинаю дрочить твой член в ритме, по своей жесткости и скорости соответствующем каждому толчку моих бедер. В обычной ситуации я бы заставил тебя немного подождать, но я долго не продержусь, и я хочу, чтобы мы кончили как только возможно одновременно. К тому же, ты сейчас такой податливый, и это довольно захватывающе — не в последнюю очередь потому, что я не знаю, сколько времени пройдет, прежде чем ты снова будешь таким. Но сейчас твоя голова необычайно пассивно мягко покоится на моем плече, и я, даже не спрашивая, вижу, как ты счастлив. Думаю, все дело в интенсивности моей преданности: обожание настолько яростное и очевидное, что ты словно нежишься в нем, как кот в лучах солнца. Я никогда не устану от этого — от того, как ты всегда можешь заставить меня почувствовать себя объектом желания, а не предметом разрушений или проблемой, которую нужно решить. — Ты невероятно ощущаешься, — почти отчаянно говорю я. — Ох, блядь, Ганнибал… Я так близко. Я снова ахаю, а затем жестоко сильно толкаюсь бедрами: дико и первобытно — почти по-животному — и меня пронзает пьянящее желание заявить права, поглотить и обладать. Это словно быть в огне… словно падение с утеса. Я провожу языком по твоей челюсти, чувствуя вкус соли и пота, затем хватаю прядь твоих волос и грубо тяну назад, пока не обнажается горло. Желание уже охватило меня, и нет вообще никакого чувства сдержанности, только тепло и отзывчивость, когда твоя кожа так плавно скользит по моей. Я целую каждую частичку тебя, до которой могу дотянуться, выдыхаю твое имя, затем прижимаюсь губами и зубами к твоей шее, пока давление наконец не становится слишком сильным, и я изливаюсь внутрь тебя серией густых влажных толчков. Подобные моменты настолько интенсивны, что их поистине трудно осознать — не только физические ощущения, но и невероятные эмоции. «Ты — вся моя жизнь, — пылко думаю я, однако кажется, что это слишком, чтобы произнести вслух. — Мое сердце и душа, мой разум и цель. Моя одна единственная мысль». — Теперь ты, — выдыхаю я. — О боже. Сделай это. Дай мне увидеть тебя. Я хочу, чтобы ты кончил для меня. Ты снова издаешь глубокий стон, и я сразу понимаю, когда это происходит, потому что твоя сперма на моей руке такая горячая и обильная, и кажется, что изливается невероятно долго. Я преданно обнимаю тебя, страстно целуя твою спину и плечи, а затем глажу твое лицо, несколько бессвязно бормоча о том, какой ты идеальный. На самом деле, я бормочу так долго и так настойчиво, что умудряюсь заснуть в процессе, затем резко просыпаясь и обнаруживая, что одна твоя рука обхватывает мое лицо, а другая гладит шрамы на моем животе. Ты улыбаешься, видя, как я смотрю на тебя, и наклоняешься, чтобы поцеловать меня в лоб. — С возвращением, — говоришь ты. — Сколько я спал? — Недолго. Меньше получаса. Я издаю тихий, довольный звук и снова устраиваюсь рядом с тобой. Я подумываю снова заснуть, но у тебя явно другие планы, судя по тому, как ты начал потирать мою нижнюю губу большим пальцем, разместив руку у меня под подбородком. — Сплюнь, — говоришь ты. — Сделай ее как можно влажнее. — Господи, серьезно? — я открываю глаза, лишь чтобы закатить их. — Ты ненасытный. Разве в твоем возрасте тебе не пора уже оставить это в прошлом? — твой ответ — самая что ни на есть богомерзкая ухмылка, и, конечно же, я все равно подчиняюсь: раздвигаю ноги, сам того не желая, а потом снова стону, чувствуя, как твой палец скользит в меня. — Ну уж нет, — выдыхаю я. — Ганнибал… я не могу. — Нет, можешь. — Не надо, — говорю я без энтузиазма. — Прекрати. О боже. Это… ох. Нет, используй большой палец. Вот так. Блядь. Да, вот так. — Вот… так? — ты снова целуешь меня в лоб, медленно поглаживая мой член, возвращая ему твердость, в то время как другая рука продолжает ритмично двигаться вперед-назад в моей заднице. — Ты становишься таким тугим. Mylimasis. Ты уже близко, не так ли? Я чувствую это. Я стону, затем прикусываю губу, выгибаю спину и запрокидываю голову, пытаясь противостоять длинным скользящим движениям твоих пальцев. Я слышу шорох, когда ты наклоняешься, чтобы провести языком по моему горлу. — Ты имел в виду то, что сказал ранее? — спрашиваешь ты. — Насчет того, чтобы позволить мне снять тебя на видео. Я уже не могу говорить, поэтому просто беспомощно киваю. Ты тихо и удовлетворенно вздыхаешь, хотя я подозреваю, что не само действие делает тебя таким счастливым — скорее дело в том уровне доверия к тебе, который подразумевает мое разрешение. Затем я просто зажмуриваюсь и забываю обо всем, кроме того, как это приятно: твои руки умело скользят и поглаживают меня, играя на мне, как на инструменте, пока я наконец не издаю тихий мяукающий звук и не кончаю во второй раз. — Идеально, — говоришь ты с явным восхищением. — Мой прекрасный мальчик. Я знал, что ты сможешь сделать это для меня, если попытаешься. — Ой, заткнись, — говорю я. — Оставь свой комплекс бога, — затем я просто несколько неизящно обрушиваюсь на твою грудь и зарываюсь лицом в плечо. К настоящему моменту я цепляюсь за тебя, все четыре конечности обвили твое тело, словно я моллюск. Когда такое случается, эта близость блаженна, но по мере того, как секунды превращаются в минуты, я, как и следовало ожидать, начинаю смущаться и решаю отстраниться. Моя главная мысль о том, как же мне нужен душ (потому что, если называть вещи своими именами, я весь потный, неприятно пахнущий и покрытый спермой), но когда ты видишь, что я готов пошевелиться, ты резко хватаешь меня за руку. — Нет, не убегай, — говоришь ты. — Я хочу поговорить с тобой. Твой голос все еще немного хриплый от стонов — на самом деле, это умилительно. Я слегка улыбаюсь и устраиваюсь рядом с тобой на кровати. — Хорошо. О чем? Некоторое время ты просто смотришь на меня, медленно моргая, как кот. — Угадай, — наконец отвечаешь ты. Как только ты это говоришь, я чувствую, что мое хорошее настроение начинает улетучиваться, потому что твои приглашения «угадать» никогда не бывают искренними. Вместо этого ты часто используешь вопрос как своего рода тест Роршаха, надеясь, что мой ответ выдаст мои мысли, независимо от того, совпадает ли он с твоими. Иногда ты спрашиваешь даже тогда, когда у тебя нет конкретной темы для обсуждения — просто чтобы посмотреть, что я скажу. Даже при благоприятных обстоятельствах эти скрытые допросы могут быть раздражающими, но сегодня я действительно не в настроении для этого. Я делаю нетерпеливый жест рукой, прежде чем решить ответить каким-то совершенно случайным образом, просто чтобы раскрыть твой блеф. — Ты хочешь поговорить об отпуске, — беззаботно говорю я. — О возможности выбраться из города — и избежать Джека. — Я не хочу делать ни того, ни другого, — ты, должно быть, понимаешь, что я намеренно уклоняюсь от ответа, но твой голос все равно звучит чрезвычайно спокойно: ты явно не клюнешь на эту наживку. — Хотя я бы не возражал против однодневной поездки, если бы ты захотел. Даже на выходные. Ты имеешь в виду что-то конкретное? Это, конечно же, просто использование моей собственной стратегии на мне же, потому что ты и так знаешь, что нет. — Не совсем, — отвечаю я нарочито небрежно. — Думаю, однодневная поездка была бы хорошей идеей. Может, мы могли бы арендовать машину — я очень скучаю по вождению. — Неужели? Я и не предполагал, — я тут же хмурюсь: почему, черт возьми, нет? — Как я припоминаю, прежде ты не так уж много водил, — добавляешь ты столь же спокойно. — Мое преобладающее воспоминание о тебе — как ты засыпаешь в чужих машинах. Но тем не менее, это в любом случае невозможно, потому что тебе потребовались бы международные водительские права — которых, насколько я знаю, у тебя нет. — А у тебя есть, полагаю? — ты тут же выглядишь самодовольным, и я тянусь, чтобы ткнуть тебя в руку. — Да, конечно же, есть. Учитывая, как тебе вечно приходится бежать из страны без времени на подготовку. — Какое ты грубое маленькое чудовище, — ласково говоришь ты. — Какой ты лжец. Или ты всерьез ждешь, что я поверю, будто тебя возмущает мысль о вождении без прав? — Можешь верить во что угодно. Учитывая обстоятельства, я бы счел разумным избегать ненужных проблем. — Ага, конечно: ты любишь проблемы. — Полагаю, да, — говоришь ты. — Должно быть, это объясняет мою неизменную привязанность к тебе. Я улыбаюсь, и ты улыбаешься в ответ, затем наклоняешься, чтобы откинуть прядь волос с моих глаз. — Не мог не заметить, что ты не возразил мне, — добавляешь ты. Теперь ты снова кажешься задумчивым — это так типично, что даже откровенно бредовый ответ все равно умудряется возбудить твое любопытство. — То, что я говорил о засыпании в чужих машинах… Это же правда, не так ли? — Наверное, да. Какое это имеет значение? — Это едва ли имеет значение. Это просто один маленький фрагмент большой мозаики — а именно, насколько уязвимым ты был тогда. Таким уязвимым, Уилл. Знаешь, кажется, я тебе этого никогда не говорил, но я был крайне удивлен, когда увидел тебя в первый раз. — Правда? — с интересом спрашиваю я. — Почему? — Потому что я ожидал увидеть кого-то гораздо старше. В своем воображении я представлял тебя седеющим и закаленным в боях, а вместо этого ты оказался прекрасным молодым человеком, едва старше некоторых стажеров. Именно тогда я понял, каким увлекательным ты будешь, — ты ловишь мой взгляд и одариваешь несколько жуткой улыбкой. — В тебе была жизненная сила юности и отточенные методы зрелости; яростный и дерзкий, с изысканно затемненным умом и темной, изящной душой. — Позволь перевести, — иронично говорю я. — На самом деле ты имеешь в виду, что тебе понравилась мысль о том, что, поскольку я моложе, мной будет легче манипулировать. — Естественно, — отвечаешь ты, и этот ответ тут же заставляет меня рассмеяться. Это так типично для тебя — не отрицать этого, несмотря на то, что это признание выставляет тебя полнейшим мудаком. — Это также укрепило мою решимость как можно скорее оторвать тебя от твоего дядюшки Джека — и перенести эту весьма соблазнительную зависимость на себя. Я протягиваю руку и опять, на этот раз сильнее, тыкаю тебя. — Я никогда не был «зависим» от Джека. Перестань проецировать. И ради бога, не начинай заново всю эту тему отцовской фигуры. — Но почему нет? — невинно спрашиваешь ты. — Почему бы и нет, если это правда? Не то чтобы я был общепринятой отцовской фигурой — тут я с тобой, безусловно, соглашусь. Отцовские чувства Джека были сродни чувствам одной из твоих собак. Очень неуклюжие и безрезультатные. Я же, с другой стороны, отец, подобный льву. Я скептически поднимаю бровь. — Что ты имеешь в виду? — То, что, когда лев завоевывает прайд, он уничтожает существующих детенышей и заводит своих собственных. — Восхитительно, — сухо говорю я. — Спасибо за это. Ты не убедишь меня этой аналогией — просто чтобы ты знал. Как обычно, ты полностью игнорируешь это и продолжаешь смотреть на меня с той же загадочной улыбкой на лице. — Скорее всего, он убьет и нескольких своих отпрысков, — добавляешь ты. — Но обычно кто-то один выживает. Любимчик. Тот, кого он учит охотиться и процветать, — ты улыбаешься чуть шире, а затем проводишь пальцем по шраму на моей скуле. — И вот однажды этот молодой лев наконец-то начинает действовать самостоятельно: бродит, распространяя прекрасный хаос. Естественно, его соседи боятся его, но его присутствие среди них помогает установить стабильность. Без него саванна была бы уничтожена из-за чрезмерного выпаса травоядных, поэтому каждое его убийство способствует естественной гармонии. Его общество в конечном итоге преуспевает благодаря его злодейству. Ты завершаешь эту речь, затем немного откидываешься назад и пробегаешь взглядом по моему лицу, не обращая совершенно никакого внимания на неловкую тишину, которая начала витать над нами, будто туман. Моя собственная реакция, с другой стороны, гораздо менее уравновешенна и в основном состоит из того, что я открываю рот и снова закрываю его, пытаясь не встречаться с тобой взглядом. Часть меня чувствует искушение отпустить тупую шутку о жизненном круге «Короля Льва» и посмеяться над всем этим, но я знаю, что это было бы просто еще одной детской попыткой избегания, поэтому, естественно, я этого не делаю. В конце концов, ты едва ли скрываешь это: твоя аналогия — недвусмысленное напоминание о том, что ты все еще считаешь возможным, что я могу оставить тебя, чтобы вернуться к Джеку — на этот раз в качестве хищника с «доброй» целью. Я беспокойно ерзаю, а ты еще некоторое время смотришь на меня, прежде чем совершенно неожиданно добавить: — Уилл, ты знаешь, почему я такой успешный психотерапевт? Я невольно вздрагиваю, удивленный резкой сменой тона, и пока ты смотришь на меня, в уголках твоих губ начинает мерцать легкая улыбка. — Потому что я умею распознавать желания человека, — говоришь ты, медленно и четко выговаривая каждое слово. — А затем, как помочь ему действовать в соответствии с этими желаниями. Человек может состояться только когда подчиняется своим природным инстинктам. — Знаю, — раздраженно говорю я. — Ты мне уже говорил, помнишь? Ты говорил мне это сотни раз: «Потому что отрицать и подавлять свою истинную природу — это величайший из возможных актов самонасилия». — Безусловно, — отвечаешь ты, как всегда вызывающе спокойно. — И я совершенно прав. Мы обязаны себе ни больше ни меньше, как осуществлением: принять свою чистейшую природу и отвергнуть ту обманную версию, которую требует общество, — ты снова на мгновение замолкаешь, ведя взглядом по моему лицу, любяще и томно, словно фиксируя в памяти каждую черточку. — Это действие терапевтично, Уилл: даже если поначалу процесс болезненный и пугающий. Даже если он тебя мучает. Даже если кажется, что он вот-вот доведет тебя до грани. Не то чтобы я винил тебя за сопротивление. Почему бы тебе не предпочесть направить все свое потрясающее восприятие на что-то другое, а не на себя? — я не отвечаю, и спустя несколько секунд молчания ты добавляешь: — Ты все еще в таком противоречии, не так ли? Ты поглощен им. На этот раз я лучше подготовлен и умудряюсь не выказывать видимой реакции. — А ты поглощен потребностью задавать бессмысленные вопросы, — говорю я. Затем я просто лежу, холодный, непоколебимый, не выдавая своих мыслей, а ты смотришь на меня с той же настойчивостью, и таким же непостижимым взглядом. — Хочешь знать, почему? — наконец добавляешь ты. — Почему терапевтическая ценность так высока? — Тебя бы шокировало, если бы я не захотел? Или то, что я знаю, что ты все равно мне расскажешь? — Потому что тогда тебя больше не будут преследовать призраки, — отвечаешь ты, не теряя ни секунды. — И это будет момент, когда ты наконец заставишь себя выйти за рамки того, что, по-твоему, возможно выдержать, и появишься по ту сторону, полностью и всецело живым, — говоря это, ты снова поднимаешь руку: на этот раз, чтобы провести пальцем по моему лбу, очень медленно и размеренно, словно хирург, определяющий, куда ляжет скальпель. — Уилл, настоящие призраки — это живые, а не мертвые. Мы преследуем сами себя — никогда об этом не забывай. Мы плывем по остаткам нашей жизни, поглощенные всеми тяготами и сожалениями, от которых мы так и не нашли сил избавиться. Ты в последний раз жутко улыбаешься, затем склоняешь голову набок в любопытном змеевидном жесте, прежде чем окончательно замолчать и замереть. На самом деле, ты настолько неподвижен, что это кажется мне тревожным: словно живое чучело или какой-то зловещий музейный экспонат, который может без предупреждения ожить. Ненавижу, когда ты так делаешь. Это верный признак того, что ты готовишь настоящую словесную атаку, и хотя я уже давно не боюсь физического вреда, твоя способность наносить психологические раны все еще искренне беспокоит меня. У тебя всегда была нервирующая способность залезать людям в голову, и хотя я знаю, что со мной это проделывали уже много раз, мысль о том, что это повторится, тревожит меня больше, чем я готов признать. — Ладно, — резко говорю я. — Ты высказал свою точку зрения. Я понял. — Что ты понял? — Все это: то, что ты на самом деле пытаешься сказать. И я не знаю, что еще нужно, чтобы убедить тебя. Я имею в виду, посмотри на все, от чего я отказался, чтобы быть здесь. Ты и правда думаешь, что я бы сейчас ушел от тебя? — Я думаю, — говоришь ты, — что был момент в твоей жизни — не так уж давно, — когда ты предпочел бы убить нас обоих, чем уступить моей версии тебя, — я слегка вздрагиваю, и ты ждешь несколько секунд, словно изучая мою реакцию, прежде чем наконец решить продолжить. — О чем еще я думаю, так это о том, что я недавно попросил тебя подумать о том, чтобы официально оформить наши отношения браком, а ты так и не ответил. И с тех пор ты избегаешь этого вопроса — ведь ты действительно избегаешь его, Уилл. Ты, должно быть, считаешь меня слепым или глупым, чтобы я этого не заметил? — Конечно, нет, — устало отвечаю я. — Ты же знаешь, что я так не думаю. — Значит, это нежелание с твоей стороны? Довольно необычно. Ты не трус, но когда дело касается этого вопроса, ты излучаешь страх. — Нет, — говорю я. — Это не страх. Не совсем, — на несколько мгновений я замолкаю, пытаясь, но не в силах выразить всю глубину своих внутренних противоречий: в какой-то момент я, должно быть, начал грызть нижнюю губу, однако замечаю это только тогда, когда ты протягиваешь руку, чтобы остановить меня. — Помнишь, что я сказал тебе перед самым отъездом из Америки? — наконец добавляю я. — Я сказал, что не знаю точно, что именно произойдет, и с чем нам придется разбираться по ходу дела. — Да, помню. — Ну… вот так я разбираюсь. Ты начинаешь хмуриться, но на этот раз я просто впитываю это, смотрю на тебя и отказываюсь опускать глаза, пока ты слегка не пожимаешь плечами в знак того, что готов отступить. — Прекрасное отсутствие беспокойства, любовь моя, — говоришь ты — и хотя очевидно, что ты недоволен моим ответом, но нотка одобрения в твоем голосе все же безошибочна. — Поздравляю тебя с твоей решимостью. Большинство людей на твоем месте были бы невероятно растеряны, но ты просто отмахнулся и двигаешься дальше. Это хорошо, Уилл: никогда не иди на поводу у своих эмоций. Наслаждайся ими, эксплуатируй их или привлекай их к действиям, но не позволяй им контролировать тебя. — Ты имеешь в виду, как ты? — иронично спрашиваю я. — Точно, как я, — на мгновение на твое лицо возвращается жуткая улыбка, мерцающая вокруг губ, словно пламя на бумаге. — Мы с тобой довольно странное сочетание, правда, Уилл? Я — врач, чье призвание — смерть… ты — следователь с тайной склонностью к убийствам. — Ладно, хватит, — резко отвечаю я. — Просто не надо. Не сейчас. — Но если не сейчас, то когда? — отвечаешь ты с отвратительным спокойствием. — Какова альтернатива? Эта жестокая часть тебя всегда будет там, но даже спустя столько времени ты не можешь позволить этой версии себя дышать полной грудью. Однажды тебе придется найти в нем утешение, а для этого нужно научиться смотреть ему в глаза. В конце концов, это характерная черта всех лучших историй — настоящее Путешествие Героя. Погружение в Подземный мир, чтобы столкнуться с самым темным, самым великим испытанием… а затем подъем, окровавленный и победоносный, — после очередной долгой паузы ты наконец снова говоришь, на этот раз цитируя неопределенно гипнотическим тоном: — «Заведи их и смотри, что из этого выйдет. Ты хотел посмотреть, что сделает кто-то вроде меня». Это был момент твоего самопринятия, не так ли, Уилл? Это было осознание того, кто ты есть и на что способен. И теперь ты так близок к тому, чтобы пересечь черту, но что-то все еще сдерживает тебя. И пока это так, ты всегда будешь уязвим для попыток Джека Кроуфорда. — В противоположность чему именно? — я пытаюсь сохранять спокойствие, но к этому моменту мое кипящее чувство негодования почти невозможно скрыть. — Твоим попыткам? Ганнибал, я же говорил тебе — я говорил тебе это с самого начала. Ты не сможешь сформировать из меня другую версию себя. Пока я это говорил, черты твоего лица заметно дрогнули, и мне кажется, что резкость ответа ранила тебя. Но я ничего не могу с собой поделать: это правда. К тому же, причинение боли никогда не останавливало тебя от каких-либо действий. — Хочешь кое-что узнать? — добавляю я. Мой голос теперь стал очень тихим: из крайности в крайность. Это почти словно я думаю вслух. — Было время, когда я действительно хотел тебя ненавидеть. Я годами мечтал об этом. На этот раз ты лучше контролируешь свою реакцию, и выражение твоего лица остается спокойным и бесстрастным, отказываясь выдавать что-либо. — Да, могу себе представить, — вот и все, что ты отвечаешь. — И после этого, полагаю, ты вместо этого начал ненавидеть себя — разочаровываясь в собственной неспособности. Но ты всегда заслуживал того преображения, которое я мог тебе предложить. Ты заслужил свою свободу. Я предупреждал тебя, что чем больше ты сопротивляешься, тем болезненнее все это будет, но я всегда был готов ждать тебя. Я же говорил тебе это, не так ли? Ждать тебя столько, сколько потребуется — ведь я знал, что ты стоишь ожидания. — Тогда ты должен позволить мне быть свободным, — говорю я так же тихо. — И ты должен позволить мне сделать это в мое время. А это значит, что я смогу жить так, как хочу, а не как тот, кто создан по твоему образу и подобию. Я никогда не оставлю тебя, Ганнибал. Даже если бы я захотел, я бы не смог — думаю, к настоящему моменту я уже это продемонстрировал. Но я и не могу быть тобой. И не буду. Я могу быть только собой. Твой единственный ответ — это взгляд на меня, взгляд, устремленный в мои глаза, твое выражение настолько пустое и спокойное, как мраморная плита. Бог знает, о чем ты на самом деле думаешь. Да, ты не пытаешься спорить, но даже самая оптимистичная часть меня не может поверить, что ты доволен тем, что я только что сказал — не говоря уже о том, что ты с этим согласен. Но ничто из этого не имеет такого значения, как то, что ты собираешься с этим делать — и даже после всего этого времени, проведенного вместе, меня беспокоит, что я все еще не до конца могу предсказать твои действия.