Седьмое чувство / The Seventh Sense

Стоит признать, мои надежды на улучшение нашей ситуации были, самое большее, скромными. Тем не менее, несмотря на пессимизм, достаточно нескольких часов, чтобы осознать: поездка за город, вероятно, достигла невозможного, приблизив нас к чему-то близкому к перемирию. В этом смысле перемирие, кажется, наиболее подходящим словом. В конце концов, полный мир еще не наступил, и утверждать обратное означало бы игнорировать всю тяжелую работу, которую еще предстоит проделать, чтобы все исправить. Но это не так уж важно, и по какой-то причине меня это не обескураживает. На самом деле, скорее наоборот, потому что размышление о предстоящей работе дает чувство надежды. Я наслаждаюсь этим: я хочу усердно работать. Что еще важнее, у меня больше нет ощущения, что я работаю только ради себя, а не ради тебя (ради нас), и это заставляет меня гораздо охотнее отбросить свое метафорическое оружие с вновь обретенной верой в то, что в нем более нет нужды. Также совершенно ясно, насколько ты хочешь сделать то же самое, однако, несмотря на вчерашнюю вспышку, меня это не удивляет. Думаю, сейчас мы оба искренне боимся того, что может произойти, если случится еще одна серьезная ссора, и один из немногих вопросов, в которых мы всегда могли прийти к соглашению, — это то, что мы не хотим рисковать созданием ситуации, которая может привести к тому, что один из нас бросит другого. Но этот момент еще не наступил и (при должном обсуждении и честности) надеюсь, никогда не наступит. И таким образом мы тем временем соблюдаем наше перемирие. В рамках условий прекращения огня я звоню Джеку и говорю, что в ближайшие несколько дней меня не будет, а ты взамен соглашаешься какое-то время оставаться дома и не влипать в неприятности (стоит признать, последнее скорее подразумевается, чем проговаривается, однако мне хочется думать, что даже твоя способность к разрушительной деятельности ограничена, когда ты заперт в четырех стенах). Конечно, в результате этого компромисса мы, по сути, оказываемся прикованными к дому: ты — потому что пытаешься сделать меня счастливым, а я — потому что, судя по всему, я психически неуравновешенный подросток и боюсь, что меня заметят, когда я притворяюсь больным, чтобы прогулять школу. Поначалу кажется, что существует риск, что настолько близкий контакт может стать удушающим — и часть меня беспокоится, что это спровоцирует новую ссору — но через несколько дней становится ясно, что это лучшее, что могло случиться, просто потому что это напоминает нам, как нам нравится проводить время вместе, когда мы не ссоримся. К тому же, рядом с тобой практически невозможно заскучать, так что даже фигуральный домашний арест превращается в развлечение, когда ты — мой сосед по камере. Это даже заставляет меня осознать, как сильно я буду скучать по этому дому, когда настанет время, и нам неизбежно придется его покинуть. В каком-то смысле это парадокс, ведь не то чтобы я когда-либо представлял его нашим постоянным пристанищем. Не то чтобы я его так уж любил, особенно учитывая, к какой катастрофе в итоге привела его аренда. Но это также был наш первый настоящий дом — место, где мы пустили корни, делили пространство и открыли для себя, что жить вместе возможно, — и уже по одной лишь этой причине мысль о том, чтобы покинуть его, вызывает у меня отчетливый укол грусти. Так много времени, проведенного вместе, также очевидно намекает, что сейчас, возможно, самое подходящее время наконец-то начать делиться с тобой переосмыслением прошлого. В кои-то веки моя готовность сделать это кажется сильнее желания избежать этого, хотя, несмотря на мои настойчивые заявления о том, что это не будет терапией, оно все равно порой опасно близко приближается к ней. Обычно мы разговариваем в удобной, непринужденной обстановке — прислонившись к кухонной стойке или же я разваливаюсь на диване, положив ноги тебе на колени — но с самого начала это было гораздо более официально и предполагало два отдельных кресла, поставленных на определенное расстояние друг от друга. Это даже длится классический терапевтический час и проходит наверху, в моей мансарде — после того как я осознал, что мне нужно пространство, обособленное от нашей повседневной жизни, из которого после я мог бы физически выйти и оставить все эмоции позади. В этом отношении даже понимание того, как все структурировать, оказалось сложным, потому что в нашем случае что-то настолько простое, как начать с самого начала, не представлялось возможным. Полагаю, это неудивительно: наша жизнь — такой запутанный, мучительный клубок, что обычные понятия наподобие «начала» и «конца» кажутся едва ли применимыми. «Начни с того, что кажется самым простым», — предложил ты, и в конечном итоге я так и сделал. В свою очередь, «самое простое» также переводится как «самое безопасное», а это значит, что я сам себя подталкивал к этому, сосредотачиваясь на воспоминаниях, которые несут в себе меньше всего гнева. До сих пор я в основном рассказывал тебе о своем чувстве утраты и одиночества в те времена, когда был без тебя: отчасти потому, что это менее рискованно, но также потому, что мне кажется, что возведение фундамента любви и потребности в тебе — лучший каркас, на который можно повесить гораздо более негативные события, которые неизбежно всплывут позже. Ты слушаешь меня с огромным вниманием, редко перебивая и лишь после задавая те точные, прощупывающие вопросы, которые помогают развить мой рассказ, не нарушая его. Я знаю, что ты понимаешь, что я придерживаюсь своего темпа, но не показываешь никаких признаков того, что вынуждаешь меня раскрыть больше, чем мне было бы комфортно. — Будет сложнее, — говорю я позже, когда мы снова спускаемся вниз. Ты готовишь ужин, а я прислоняюсь к столу с бокалом вина, который уже наполовину пуст. Для меня это нетипично: обычно я пью медленно, чтобы насладиться вкусом (еще одна привычка, перенятая от тебя), и тот факт, что я осушил его за считанные минуты, — признак того, что напряжение затронуло меня сильнее, чем я осознавал. — В конце концов, я расстроюсь, — зловеще добавляю я. — А потом разозлюсь. Пока я говорю, ты аккуратно выкладываешь на сковороду две полоски рыбы — в свете лампы они бледные и перламутровые, как пластины воска, и я с каким-то странным увлечением наблюдаю, как пухлая белая кожа тут же начинает тлеть. — Я знаю, — наконец отвечаешь ты. — На самом деле, я рассчитываю на это. Главная цель всего этого — проработать эмоции, а для этого тебе нужно будет их выразить. Подозреваю, это будет болезненно — для нас обоих — но это также необходимо, — следует небольшая пауза, пока ты капаешь на сковороду немного сливочного масла, и, слушая последовавшее шипение, я могу поклясться, что вижу проблеск печали на твоем лице. — Мне следовало бы лучше позаботиться о тебе и предложить это раньше. Ты крайне редко выражаешь хоть какое-то сожаление или раскаяние, и при виде этого я чувствую, как выражение моего лица слегка смягчается. — Ты не мог предложить это, — говорю я. — В этом не было бы ни малейшего смысла. Я должен был сам принять это решение. Я говорю чуть увереннее, чем ощущаю, но, несмотря на то что я знаю, насколько тяжелым все это может оказаться в итоге, моя готовность по-прежнему непоколебима. Сейчас наш общий главный критерий — правда, потому что если последние несколько недель что-то и доказали, так это то, что без нее у нас нет будущего. Откровение, сила, страдания… они — столпы наших отношений, и они уже столь многое помогли мне преодолеть. Но все это не могло быть напрасным. Что-то должно вырасти из этого краха; и этим «чем-то» должны стать Мы.

***

Эксгумация прошлого ценна — более того, она принципиально важна, — но, пережив несколько таких дней, я начинаю осознавать, как сильно мне хотелось бы расширить наш период спячки, включив в него более общепринятые виды близости. Стоит признать, слово «общепринятый» не очень подходит кому-либо из нас (что, вероятно, означает, что план обречен с самого начала), но чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что мне нужно найти несколько традиционных видов деятельности для пар, которыми мы могли бы заниматься вместе. Это неизбежно означает, что я бросаюсь из одной крайности в другую: мой первоначальный фокус на интенсивном и ненормальном теперь смещается к одержимости простым и обыденным — отчасти чтобы скоротать время, но также и потому, что мне нравится мысль о том, что мы можем сблизиться на почве чего-то, что не является противозаконным. К сожалению, это легче сказать, чем сделать, учитывая, что наши представления о приятном времяпрепровождении не только радикально различаются (даже если ограничиваться только легальными), но и к тому же, что я совершенно ужасен в подобных вещах. Я всегда был в этом ужасен — даже в более типичных отношениях. Но я изо всех сил стараюсь что-нибудь придумать, и после изучения и отказа от нескольких вариантов наконец решаю устроить киносеанс. Признаться, это не особенно креативно, но зато это быстро и легко организовать, и мне нравится идея уютно и безопасно устроиться вместе на диване в темноте. Я так увлекся этой идеей, что даже беру на себя хлопоты приготовить попкорн на плите — и тут же вынужден прогнать тебя, когда ты без какого-либо предупреждения материализуешься на кухне, чтобы предпринять попытку облагородить его. — Так много масла? — с легкой дрожью презрения спрашиваешь ты. — Как насчет того, чтобы вместо него добавить паприки? Или лимонного перца? — я решительно встряхиваю зерна, а затем поворачиваюсь и хмуро смотрю на тебя поверх очков. — Тогда тмин? — с надеждой спрашиваешь ты. — Или что думаешь насчет кориандра? — Нет. — Ты уверен? — твой голос звучит несколько отчаянно. — Кориандр и лимонная цедра могут быть очень вкусными. — Нет, — говорю я твердым голосом. — Совершенно точно нет. У нас все по-американски. А это значит соль, пищевые добавки, калории и кукурузный сироп. Ты в ответ вздыхаешь, а затем бросаешь на попкорн жалобный взгляд, прежде чем снова повернуться ко мне. «У тебя совсем нет порядочности? — говорит твое выражение лица. — Ты же не можешь ожидать, что я буду есть эту дрянь». Но я умудряюсь игнорировать тебя, и в итоге ты все равно его ешь, деликатно слизывая масло с кончиков пальцев — и это действие выглядит гораздо более чувственно, чем по логике имеет право. С другой стороны, выбор фильма для просмотра оказывается еще более серьезным вызовом, чем вопрос попкорна, потому что я знаю, что ты, как правило, не очень интересуешься кино и почти наверняка заскучаешь от чего-то слишком мейнстримного. Поразмыслив немного, я наконец решаю выбрать самую раннюю классику — немецкий экспрессионизм 20-х и 30-х годов, французскую «новую волну» и итальянский неореализм — и тебе это настолько нравится, что в итоге превращается в своего рода обыкновение: вечер за вечером мы выключаем свет, устраиваемся на диване, моя голова укладывается тебе на плечо или ложится на твои колени до следующего фильма, когда ты вытягиваешься на подушках, удобно положив свои длинные ноги уже мне на колени. Естественно, ты также добиваешься своего с попкорном, и вскоре моя маслянистая гадость незаметно заменяется твоим собственным рецептом с розмарином, чесноком и пармезаном — что оказывается неожиданно вкусным. К сожалению, все это праздное времяпровождение, похоже, напоминает тебе о другой разновидности позирования, потому что вскоре ты возобновляешь свои попытки уговорить меня позволить тебе нарисовать меня обнаженным. Даже во имя перемирия я не могу заставить себя зайти так далеко, но ты выглядишь таким разочарованным, что я тут же чувствую себя виноватым (несмотря на тот факт, что я прекрасно осведомлен, что ты делаешь это нарочно и просто натянул винтажный вариант своего Грустного Трепливого Лица, которое, вероятно, заблаговременно отрепетировал перед зеркалом). Но я все равно ведусь на это, так что в итоге в качестве компромисса выпаливаю свое прежнее предложение снять на видео наш секс — лишь чтобы пожалеть об этом, как только эти слова слетают с моих губ, потому что, помимо того, что это будет охуенно смущающе, это было плохой идеей тогда, и это плохая идея сейчас, и кажется, что нет варианта, при котором у этого процесса не было бы потенциала впечатляюще провалиться. — Правда? — спрашиваешь ты, пока я стою и пытаюсь свыкнуться с тем фактом, что да, я только что сказал это вслух, и да, ты меня определенно услышал. — Конечно, я помню, как ты об этом упоминал, но я не был уверен, что ты говорил совершенно серьезно. — Ну… — отвечаю я и осекаюсь, а ты терпеливо ждешь, выглядя при этом словно кот, которому досталась канарейка (все канарейки… вообще все канарейки). — То есть, наверное, мы могли бы. Может быть. Если бы ты действительно этого хотел. Как только я это говорю, твои глаза начинают блестеть — после чего ты вообще не упоминаешь об этом целых два дня, пока однажды вечером я не выхожу из кухни, и ты резко не хватаешь меня за руку, заставляя следовать за тобой в спальню. У меня уже есть хорошее предположение о том, чего ожидать, и, конечно же, вот оно: чрезвычайно дорогая на вид видеокамера, установленная на штативе и направленная прямо на кровать. Даже моему неопытному глазу ясно, что она должна была стоить больше тысячи долларов, и теперь я начинаю читать тебе лекцию об этом, пытаясь скрыть свое разрастающееся чувство неловкости (и на которую ты реагируешь так же, как и на почти все мои лекции: а именно сидишь с очень слабой улыбкой, которая ясно транслирует «мне ровным счетом похуй»). Но я изо всех сил стараюсь тебя игнорировать, потому что кто-то должен стать голосом разума и указать, что мы снимаем домашнее порно, а не «Апокалипсис сегодня», и почему мы тратим около тысячи долларов на камеру, в то время как я мог бы купить подержанную на eBay меньше чем за 50 баксов? Это заставляет тебя снова улыбнуться, растянуться в изголовье кровати и поднять взгляд («посмотри, насколько мне все еще похуй — эти хуи буквально падают с потолка»), а затем протянуть руку в молчаливом приглашении присоединиться к тебе на кровати. — Ты закончил? — спрашиваешь ты, когда я сажусь. Я фыркаю и раздраженно складываю, а затем перекладываю руки (и тут же, слишком поздно, мне приходит в голову, что я видел, как Джек делал похожий жест, так что я вынужден немедленно поклясться больше так не делать). — Нет, вообще-то, — говорю я. — Нет, не закончил. — Что ж, в таком случае можешь продолжать, — беззаботно говоришь ты («подойди к окну и посмотри на голое поле, с которого был собран весь мой урожай хуев»). — Должен признаться, мне очень нравится, когда ты меня ругаешь. Ты не только невероятно привлекателен, когда ведешь себя самоправедно, но к тому же, твое красноречие подогревает во мне чувство предвкушения, — я тут же забываю свою клятву Не Быть Джеком и складываю руки еще более официально, чем в прошлый раз. — Твое предвкушение чего?.. Я наблюдаю, как одаряешь меня самой богомерзкой ухмылкой, а затем поудобнее откидываешься на подушки. — Конечно же, мгновения, когда ты будешь лежать подо мной, — говоришь ты. — А я уже лишил тебя способности связно формулировать предложения, — за ухмылкой следует довольно злорадная легкая улыбка, и ты скользишь по моему телу настолько невероятно многозначительным взглядом, что я не могу решить, смеяться мне или краснеть. — Уже скоро ты будешь вынужден замолчать, любовь моя, — гарантирую. Я едва ли собираюсь отказывать тебе в возможности говорить, пока ты еще можешь. Учитывая, что это настолько правдиво, что даже не хочется отрицать, я наконец решаюсь еще раз бросить на тебя суровый взгляд (который, как и все остальные, отскакивает без видимого эффекта). Хотя, справедливости ради, «вынужден замолчать» отражает редкую для тебя тактичность, ведь мы оба знаем, что «визжать, как банши» было бы чуть более точным определением с фактической точки зрения. — Неужели? — вот и все, что я отвечаю. — Звучит как беспроигрышный вариант для тебя. — Верно, — самодовольно говоришь ты. — Конечно, это также подразумевает, что ты в свою очередь в проигрыше. Сочувствую. Уверен, ты примешь свое поражение с достоинством. — Ты невыносим, — говорю я. — Я когда-нибудь говорил тебе это? Ты снова улыбаешься и с удобством закидываешь руки за голову. — Говорил, любимый. Много раз. Я на несколько секунд прищуриваюсь, прежде чем наконец признать поражение и рассмеяться. — Это так тупо, — говорю я, удобно забывая, что изначально это была моя идея. — Те пробки были достаточно плохи… — Напротив. Пробки были восхитительны. — …а теперь нам придется добавить в наш комплект для спальни чрезмерно дорогую электронику. Ты улыбаешься и потягиваешься еще немного, а затем лениво заправляешь мне за ухо прядь волос. — Ну что ж, — неторопливо говоришь ты. — Полагаю, мы можем хотя бы утешиться тем, что соответствуем маскулинным стереотипам. Разве увлечение технологиями не должно быть определяющей чертой? При упоминании стереотипов я внезапно, спонтанно вспоминаю случаи, когда платил за аренду, и ловлю себя на том, что начинаю маниакально хихикать. — Знаешь, Маттео иногда намекал на это, — говорю я. — Как он всегда упорно называл тебя моим «другом» — словно считал, что мы просто парочка чуваков, которые целыми днями валяются у PlayStation. Пьют пиво, смотрят матчи… — это упоминание о пиве теперь напоминает мне наш последний пьяный разговор, и я повторяю этот хихикающий звук еще более маниакально, чем прежде. — …по-братски помогаем друг другу справляться с ядом, — я вижу, как твои брови начинают сходиться к переносице. — Что? — протестую я. — Я этого не произнес. — Ты об этом думаешь, — отвечаешь ты. — Что почти столь же плохо. — Нет, это не так. С чего бы? — Какое же ты чудовище, — лениво говоришь ты. — Изверг и демон. — Мм-м, похоже, кого-то спровоцировали. — Действительно: а кто-то другой, похоже, увиливает. Если ты передумал, тебе достаточно просто сказать об этом. — Нет, — возражаю я. — Не передумал. — И все же ты делаешь все возможное, чтобы оттянуть начало. — Это не так. Я просто… не знаю. Наверное, мне неловко. — Неужели? — ты подаешься вперед, запускаешь пальцы мне в волосы, а затем нежно дергаешь их. — Ни за что бы не догадался. — Ой, заткнись, — дружелюбно говорю я. — Для тебя-то все нормально, но не все могут быть такими впечатляющими нарциссами. — Но это предполагает, что я все это спланировал ради самоудовлетворения, — отвечаешь ты. Я открываю рот, чтобы согласиться, но ты слегка улыбаешься, а затем прижимаешь палец к моим губам, чтобы остановить меня. — Я ожидаю получить гораздо большее удовольствие от наблюдения за тобой, чем от собственных ощущений, — добавляешь ты. — И я бы посоветовал тебе последовать той же стратегии. Я автоматически закатываю глаза, хотя, справедливости ради, это не такое уж и плохое замечание. Мысль о том, чтобы наблюдать за собой довольно мучительна, но, без сомнения, предложение забыть обо всем этом и просто сосредоточиться на тебе, делает все это гораздо привлекательнее. Тем не менее, ничто из этого не меняет того, как сложно настроиться на нужный лад без должной подготовки, и, несмотря на все усилия, я обнаруживаю, что не в состоянии сделать это. Бог знает, как профессиональные порноактеры справляются. То есть… как же им это удается? Как кому угодно то это удается? — Постарайся расслабиться, — говоришь ты, и это сразу же отвечает на мой последний вопрос, потому что, судя по твоему невероятно довольному виду, тебе, похоже, неплохо это удается (в отличие от меня, который теперь регрессировал до того, чтобы ссутулиться на краю кровати, периодически подергиваясь, словно какой-то обдолбанный крэком хорек). Я в ответ издаю несколько мучительный кряхтящий звук, и ты обхватываешь ладонью мой затылок, медленно лаская большим пальцем челюсть, и одновременно украдкой наклоняешься, чтобы включить камеру. — Ты выглядишь таким нервным, — добавляешь ты. — Боюсь, это только поощрит меня. Я всегда находил твой страх неотразимым. — О, неужели? — говорю я. — Я и не замечал. Ты в ответ снова улыбаешься. — Что ж, ты едва ли можешь меня винить, — отвечаешь ты. — Ты достиг невероятного успеха в превращении страха в произведение искусства. Вечно на линии огня, агент Грэм, — но с таким изысканным изяществом под давлением. — Заткнитесь, доктор Лектер. Ты ведешь себя жутко и странно. Ты улыбаешься еще шире, а затем наклоняешься, чтобы еще раз поцеловать меня в скулу. — Мой прекрасный мальчик, — добавляешь ты. — Тебе очень понравится. Обещаю. — Да-а, — говорю я. В моем голосе нет особой убежденности. Вместо ответа ты обхватываешь мое лицо ладонями, приподнимаешь его и проводишь большими пальцами по скулам. — На самом деле, — добавляешь ты, — ты получишь двойное удовольствие, потому что потом сможешь посмотреть отснятый материал и заново пережить это наслаждение во второй раз. Я издаю мычащий звук, который должен означать согласие, но на полпути что-то идет не так и он превращается в блеяние, и это похоже на подавленную овцу. Я несколько раз моргаю от замешательства, что мои голосовые связки способны издавать такой великолепно нелепый звук, поэтому ты снова улыбаешься, прежде чем переместиться за меня, чтобы расстегнуть мою рубашку, не заслоняя обзор камеры. — Тебе это не понадобится, — тихо говоришь ты. — Полагаю, нет, — отвечаю я. На самом деле, если говорить о предположениях, я также полагаю, что это сигнал для меня ускориться и перейти в режим Мужественной порнозвезды; проблема в том, что я все никак не могу этого достичь, и поэтому просто сижу, застыв и испытывая сильнейшее смущение. Затем я начинаю фантазировать, как бы это было заслужено для Маттео, если бы я согласился пополнить его «коллекцию», ведь, несомненно, мало что может быть худшим наказанием, чем заниматься крайне рискованной незаконной деятельностью лишь для того, чтобы в итоге не получить ничего лучшего, чем несколько поистине ужасных кадров со звуками овечьего блеяния. Затем после этого я начинаю думать о том, как эти материалы в конце концов окажутся вещественным доказательством №1 на воображаемом суде, после чего мой разум впадает в какое-то безумие, полное ужасных секс-каламбуров о заебанных присяжных, которых трахает адвокат, и о том, как все это оплачивается… и на этом моменте я уже почти гадаю, не стоит ли мне просто развернуться и сказать тебе, что я все-таки передумал. Стоит признать, мысль об этом довольно заманчива, но я все же не делаю этого. Честно говоря, даже близко нет. Конечно, я знаю, что мог бы — ты ни за что не станешь меня к этому принуждать. Но, как ни противоречиво, именно сокрушительное чувство настороженности и открытости, которое меня удерживает, стало для меня главным движущим мотивом продолжить. Доведение этого до конца продемонстрировало бы такой уровень уверенности и комфорта с партнером, к которому я никогда и близко не подходил ни с кем другим — и после всего, что произошло в последнее время, мне кажется как никогда важным подтвердить нам обоим, насколько основательно я тебе доверяю и чувствую себя в безопасности с тобой. К этому моменту ты уже явно осознал, насколько мне неловко (хотя, справедливости ради, нужно быть слепым и глухим, чтобы не осознать). К счастью, это, однако, оборачивается к лучшему — главным образом благодаря твоей почти сверхъестественной способности помогать мне отвлечься, когда мне это нужнее всего. Поэтому ты более не предпринимаешь попыток убеждать меня, а просто гладишь мое лицо еще нежнее, оставляя мягко-настойчивые поцелуи на лопатках и затылке. Сначала это кажется любящим и серьезным, но затем ты начинаешь делать это преувеличенно, потому что знаешь, что это всегда меня смешит. А после этого ты проводишь пальцами по моим ребрам, словно собираешься пощекотать — и в итоге я так озабочен тем, чтобы отчитать тебя за то, что ты ведешь себя как полоумный, что наконец забываю о стеснительности и просто забираюсь на тебя сверху, чтобы прижать к кровати, а потом вести языком по твоей шее, пока у тебя не перехватывает дыхание. Ты улыбаешься мне, очень расслабленно и ласково, и эта интимность позволяет легче, чем когда-либо, забыть о скрытом присутствии камеры, когда ты обвиваешь руками мою спину и целуешь, отчего напряжение спадает. Не то чтобы это было удивительно: твое присутствие настолько всепоглощающее, что иногда кажется, будто стоишь в центре грозы — настолько дикой и стихийной, что не остается ничего, кроме как сосредоточиться на ней. Однако даже у меня есть свои пределы, потому что эта стратегия быстро начинает давать сбой, когда я наконец оказываюсь на коленях с твоим членом во рту, и ты внезапно снимаешь эту ебучую штуку со штатива, чтобы направить ее прямо мне в лицо. Как только я это осознаю, моя застенчивость тут же возвращается со всей сокрушительной силой, но твоя свободная рука гладит мою щеку таким нежно-соблазнительным образом, что я прихожу в себя быстрее, чем ожидалось, и в конечном итоге продолжаю как чертов солдат — распутно глядя вверх, я втягиваю щеки, а затем осыпаю головку серией легких, игривых облизываний, пока не чувствую, как мышцы твоего живота напрягаются, и я вознаграждаюсь приливом предэякулята. Твои пальцы все еще порхают по моему лицу — заправляя выбившиеся пряди волос за ухо, поглаживая мою щеку и челюсть — хотя совершенно ясно, что ты не планируешь кончать слишком рано, потому что, когда я погружаю твой член в рот на всю длину, ты издаешь хриплый, гортанный звук, а затем нежно постукиваешь по моей переносице, прежде чем схватить за подбородок, чтобы остановить. Я несколько неохотно отстраняюсь, затем откидываюсь назад на пятки, высовывая язык, чтобы слизнуть слюну и предэякулят. Мне уже неловко. Пауза, хоть и короткая, все же достаточна, чтобы испортить настрой, и моя застенчивость в полной мере воспользовалась ею, чтобы снова пробраться внутрь. К счастью, ты сразу же это замечаешь, потому что быстро возвращаешь камеру на место, а затем тянешь меня вперед, захватывая мою нижнюю губу зубами в качестве прелюдии к долгому грязному поцелую. Отвлечение помогает, и я тихо стону тебе в рот — за чем следует еще один стон, гораздо громче, когда я обнаруживаю, что меня толкают на матрас с разведенными ногами, чтобы ты сам мог отсосать мне. Когда ты заглатываешь меня, ощущение охуенно феноменальное, и я со сдавленным вздохом закрываю лицо рукой. О боже, ты так хорош в этом — я всегда подражаю твоей технике, насколько это возможно, но убежден, что никогда не смогу сделать это так, как ты. Это словно мой член практически бьется о горячий жар твоего горла, и от этого мое дыхание становится таким резким и прерывистым, будто я задыхаюсь. Ты одобрительно мычишь, а затем еще несколько раз двигаешь головой, прежде чем потянуться вверх, засовывая палец мне в рот, позволяя мне сосать его, пока он не станет таким влажным и скользким, что ты можешь скользнуть им глубоко в мою задницу и медленными кругами потереть подушечкой мою простату. Тугая мышца легко раскрывается, и я стону еще громче, выгибаясь в позвоночнике, пока мои пальцы беспомощно цепляются за твои волосы. Ты намеренно делаешь паузу, давая мне время привыкнуть к ощущению чего-то внутри, но этого все равно недостаточно, и я уже пытаюсь найти баланс между ритмом твоего рта и толчками пальца. Двойная стимуляция — это просто смертельная комбинация. На самом деле, она настолько интенсивна, что близка к чрезмерной, но твой вес так прижимает меня, что невозможно отстраниться. — О, блядь, — слабо говорю я. — Блядь. Ганнибал, это… о боже. Ты повторяешь тот же мычащий звук, затем еще на несколько секунд останавливаешься, целуя мою тазовую кость. — Посмотри на себя, — тихо говоришь ты. — Ты так близко. Я бессмысленно мотаю головой, глаза практически закатываются, когда я чувствую, как весь мой живот превращается в липкую лужу пота и предэякулята. Впрочем, не то чтобы я был один такой, потому что, судя по твоему учащенному дыханию, можно с уверенностью сказать, что ты и сам теряешь контроль. Думаю, это началось несколько мгновений назад, как раз когда я начал издавать те беспомощные скулящие звуки, которые всегда гарантированно сводят тебя с ума. Ты никогда в этом не признаешься, но это словно пробуждает в тебе какой-то хищный инстинкт — и того факта, что издаю их я, иногда становится чересчур для тебя. Когда это произошло в первый раз, ты кончил почти сразу же, но, хотя с тех пор ты научился лучше себя контролировать, нет сомнений, что этого все равно достаточно, чтобы ты слетел с катушек. Словно читая мои мысли, ты втягиваешь воздух с шипящим звуком, а затем наклоняешься ко мне и погружаешься в мой рот — сплошные язык и зубы, словно ты пытаешься проглотить эти звуки. — Mano gražus berniukas, — тихо говоришь ты, наконец отстраняясь. — Смотри, какой беспорядок ты устраиваешь. Тебе это нравится, правда? — мой единственный ответ — хриплое дыхание, и ты снова улыбаешься, а затем слегка проводишь зубами по моей шее. — Ответь на мой вопрос, любимый. Скажи, что тебе нравится. Я снова стону, мои пальцы неистово путаются в твоих волосах. — Пожалуйста, — выдыхаю я. — Тебе нужно остановиться. Ты сейчас доведешь меня до оргазма. На мгновение мне кажется, что ты все равно продолжишь. Ты обожаешь доводить меня до оргазма, когда в действительности я этого не хочу — как будто это дает тебе чувство собственничества, когда мое тело подчиняется твоим предпочтениям более точно, чем моим. По тому, как сбивается твое дыхание, также совершенно ясно, насколько ты невероятно заведен, хотя не менее ясно, что ты не хочешь, чтобы все закончилось слишком быстро, потому что ты решаешь в кои-то веки проявить немного милосердия и в итоге заменяешь палец языком. Это кажется более комфортным — гораздо менее интенсивным — однако, пронзая меня, он все же настолько упругий и влажный, что я не могу перестать тереться о твое лицо до тех пор, пока мой член яростно не дергается еще раз, и очередной горячий поток предэякулята не разливается по всей длине. Ты ненадолго отстраняешься, чтобы полюбоваться этим зрелищем, затем бормочешь себе под нос что-то восторженное, прежде чем зарыться лицом между моих ног, снова толкаясь языком внутрь. На этот раз ты делаешь это глубже — облизываешь и посасываешь, пока я не стаю совершенно мокрым, скользким от слюны, и ты наконец можешь еще раз поцеловать меня в бедро, прежде чем потянуться к прикроватной тумбочке за смазкой. К настоящему времени я настолько хорошо могу предугадать твои предпочтения, что инстинктивно понимаю, что ты захочешь, чтобы я стоял на четвереньках — точно так же, как я знаю, что ты снова возьмешь камеру в руки, потому что (если называть вещи своими именами) и то, и другое гарантирует наилучший вид на мою задницу и на то, как она выглядит, когда огромный, твердый как камень член скользит в нее и обратно. Не то чтобы это имело значение — я уже слишком далеко зашел, чтобы чувствовать смущение, и твое возбуждение настолько заразительно, что я близок к исступлению. К этому моменту я уже настолько растянут и хорошо смазан, что тебе невероятно легко пристроиться и одним плавным толчком скользнуть глубоко в меня. Ощущение проникновения заставляет меня закусить губу, выкрикивая твое имя, в то время как ты нежно гладишь мою спину и говоришь, как сильно любишь меня. На самом деле, мы оба уже успели потерять контроль — мои скулящие звуки лишь немного громче рычащих стонов, которые, кажется, исходят прямо из твоего горла. Блядь, я так близко. Я уже чувствую, как туго обхватываю тебя — ты, должно быть, практически ощущаешь, как я дрожу на твоем члене. Я снова стону, затем выгибаю спину, раздвигая ноги как можно шире, и начинаю поспешно дрочить. В идеале я бы хотел ухватиться в твою руку, но одна из них собственнически обвивает мою шею, а другая держит камеру (которую, одному богу известно, как ты умудрился не выронить). Вместо этого я вцепляюсь пальцами в простыни, но мое извивание не особо помогает тебе удержать равновесие, поэтому ты наконец отпускаешь мою шею и быстро хватаешь меня за тазовую кость. Твоя хватка мешает мне двигаться, но мне все равно — честно говоря, я едва ли осознаю это. Вместо этого я просто издаю еще один прерывистый стон, все мое внимание сжимается и сужается на толчках твоего члена, когда он выходит из меня, а затем снова погружается. Мы делаем это далеко не в первый раз, но даже сейчас осознание происходящего — того, как я растянут, а затем наполнен, что кто-то другой буквально находится внутри моего тела — может быть настолько проникновенным, что просто ошеломляет. Глубина и интенсивность давления, плавность твоих скольжений внутрь и наружу… это почти шокирующе интимно, и после всего этого времени все еще сложно осознать. И, конечно же, ты тоже это знаешь и тебе это безумно нравится — тот факт, что именно ты заставляешь меня чувствовать себя так. Мой собственный член уже так сильно истекает, что я промочил руку и простыню, но, как обычно, ты можешь достаточно хорошо прочитать мое тело, чтобы угадать точную секунду, чтобы отстраниться и перевернуть меня на спину, чтобы ты мог заснять, как я начинаю кончать. Когда это происходит я снова выкрикиваю твое имя, а затем несколько мгновений просто лежу, дрожа, твой член все еще толстый и твердый в моей заднице, когда ты подаешься вперед для последнего толчка, прежде чем наклониться ко мне, чтобы кончить на мою грудь и живот. После этого ты обнимаешь меня, поглаживая мои волосы до тех пор, пока я не перестаю дрожать, и ты можешь отстраниться, чтобы посмотреть на меня, прямо мне в глаза. Я сонно улыбаюсь тебе, поэтому ты прижимаешься лбом к моей челюсти, а затем наконец открываешь мой рот своим, скользя языком внутрь. Поцелуй очень нежный и нетребовательный, и я уже могу сказать, какое блаженство ты испытываешь от того, что я доверился тебе настолько, чтобы сделать это. Тем не менее, я каким-то образом все лучше осознаю, насколько невероятно спокойно и уютно я себя чувствую, когда мы обнимаемся так тесно, как сейчас. Неважно, что мы сделали нечто почти немыслимое с точки зрения того, насколько это было откровенно — ничто из этого не меняет чувства безопасности. Это словно чувствовать себя глубоко беззащитным и невероятно защищенным одновременно. В итоге мы обрушиваемся на кровать в объятиях друг друга, наши ноги переплетены, а губы настолько близки, что можно дышать друг другом. Я пресыщен, хочу спать и уже почти задремал, но у тебя, похоже, другие планы, и ты обнаружил один из своих маниакальных всплесков энергии, который делает тебя гораздо более расположенным к разговору. Это одна из твоих самых очаровательных черт — хотя ты никогда в этом не признаешься — то, что ты иногда жаждешь моего внимания и не в состоянии успокоиться, пока не получишь его. Прямо сейчас ты достигаешь этого, сосредотачивая свое собственное внимание на мне: а именно, пристально изучая каждый участок кожи, который находится достаточно близко, чтобы ты мог его рассмотреть. Это знакомая привычка, и иногда кажется, будто ты рисуешь для себя мысленную карту: обозначаешь каждый дюйм моего тела, чтобы сохранить его в своем разуме. В ответ я зарываюсь лицом в твою шею и глубоко вдыхаю, пытаясь вдохнуть тебя. В твоем запахе есть легкий аромат специй и цитрусов от твоего лосьона после бритья, но под ним скрывается что-то еще, смутное и неопределенное, но при этом уникально твое. Мне нравится твой запах. Его невозможно точно описать — это как пытаться определить цвет или вкус воды — но он всегда наполняет меня первобытным чувством любви, защищенности и осознания чего-то моего. — Посмотри на все эти синяки, — с лаской в голосе замечаешь ты. — Колени и локти, как у задиристого маленького школьника, — я издаю неопределенное мычание (потому что, черт возьми, что я должен на это ответить?), и ты нежно проводишь указательным пальцем по ближайшему. — Знаешь, до того, как я действительно увидел его, именно так я и представлял себе твое тело. В тебе тогда было столько неугомонной энергии, любимый — словно тонко сжатая пружина. Всегда мечешься. Это навело меня на мысль, что под одеждой ты весь в синяках от столкновений с краями разных предметов. Прекрасный и свирепый, но в то же время уязвимый, а это подразумевает синяки и ссадины, много бледной кожи и изящные кости, слишком сильно выступающие на поверхности, когда ты забываешь поесть, — ты довольно вздыхаешь и повторяешь то же поглаживающее движение, что и прежде. — Я представлял, как целую их все. — Что, кости или синяки? — Синяки, естественно. Как можно ухитриться поцеловать кости? — Бог знает, — лениво отвечаю я. — Хотя, уверен, кое-кто мог бы и ухитриться — если бы действительно захотел, — ты жутковато улыбаешься, а я закатываю глаза, а затем подаюсь вперед достаточно далеко, чтобы поцеловать тебя в кончик носа. Большинство людей, вероятно, было бы в некотором смятении от того, что их возлюбленный ухмыляется при мысли о столь близком контакте с человеческими костями, но я же влюблен в тебя, так что, по-видимому, мне придется просто смириться. — Ты ужасен, — добавляю я в подтверждение. — Не знаю, почему ты мне так нравишься. — Потому что у тебя безупречный вкус, — самодовольно говоришь ты. — И мудрость не по годам. — Ах да, — отвечаю я. — Полагаю, в этом и есть причина, — ты снова улыбаешься, и я улыбаюсь в ответ, прежде чем улыбка превращается в зевок. Ты наблюдаешь за мной, и при виде этого твоя улыбка становится шире. — Какой ты очаровательный, — говоришь ты. — Ты и понятия не имеешь, правда? Меня это всегда поражало, как тогда, так и сейчас. Почему бы еще даже образ твоей покрытой синяками кожи так завораживал? — Хм, потому что ты — как бы это повежливее назвать? Эксцентричный? — Напротив, — спокойно отвечаешь ты. — Это потому, что ты неотразим — мои разнообразные эксцентричности тут ни при чем. В любом случае, это также означало, что мои размышления всегда приводили меня к одному и тому же выводу: а именно каково это было бы, когда ты лежишь подо мной, страстный и отчаянно жаждущий, зовущий меня по имени… и как бы я помог тебе научиться любить каждое мгновение происходящего. — Да, ну, полагаю, твое предсказание оказалось верным, — я скребу рукой по лицу и вдруг начинаю смеяться. — О боже, — добавляю я. — Мы только что сняли, как занимаемся сексом. — Я осведомлен об этом, любимый — я был там в тот момент, — я издаю саркастичный кряхтящий звук, и ты снова наклоняешься вперед, на этот раз чтобы потереться лбом о мои волосы. — Тем не менее, вполне возможно, что мне понадобится освежить память, и в таком случае самый эффективный способ — пересмотреть запись. В ответ я лишь повторяю кряхтящий звук, хотя, честно говоря, эта идея вызывает у меня гораздо больший энтузиазм, чем я ожидал. В основном потому, что я вспомнил тот раз, когда мы занимались любовью перед зеркалом, и как я не чувствовал себя неловко или смущенно, а, напротив, был почти заворожен тем, как хорошо мы смотрелись вместе. Несомненно, настоящие кадры были бы еще лучше? Прошло меньше получаса с моего последнего оргазма, но при одной мысли об этом я чувствую, как мой член слегка подергивается, шевелится на животе, словно пытается снова стать твердым. — Лучше храни ее где-нибудь в зашифрованном виде, — вот и все, что я говорю. — На самом деле, можешь отдать ее мне, и я сохраню ее где-нибудь в зашифрованном виде. — В этом нет необходимости, — отрывисто отвечаешь ты. — Уверяю тебя, со мной она в полной безопасности, — я бросаю на тебя Взгляд из-под волос, а затем повторяю еще одну версию кряхтящего звука (который к этому моменту, кажется, становится немного оперным в своей выразительности). — Судя по всему, ты не убежден, — добавляешь ты. — Но, несомненно, ты же не думаешь, что я когда-нибудь кому-нибудь покажу ее? — Не думаю, что тебя это волнует. Твое бесстыдство — суперсила. — Возможно, так оно и есть, — задумчиво говоришь ты. — Но только применимо ко мне. А вот ты — когда дело касается тебя, могу гарантировать, все заканчивается тем, что мое чувство приличия чрезвычайно хорошо развито. — На самом деле, — говорю я своим самым лучшим голосом Самодовольного Ублюдка, — проблема в том, как все кончается. Ты вздыхаешь в ответ на этот (признаться, ужасный) каламбур, хотя, учитывая ужасность твоего собственного, я не понимаю, на что ты жалуешься. — Ты — ужас, — вот и все, что ты говоришь. — Ты превзошел самого себя, соединив это прекрасное лицо с таким предосудительным ртом. Тем не менее, тот факт, что ты — маленькое вульгарное чудовище, не влияет на мое чувство приличия — и поэтому, если кто-то, кроме меня, увидит тебя таким, я вырву глаза из его черепа. Я пытаюсь, но безуспешно, сделать вид, что нахожу это уместно шокирующим (а не совсем-слегка-горячим), затем снова зеваю еще громче и падаю тебе на грудь, зажмурив глаза. — Можешь сохранить ее на ноутбуке, если хочешь, — сонно говорю я. — Я пошутил. Ты же знаешь, что я тебе доверяю. Доверие (и его отсутствие) было значительной частью наших последних разговоров — частью долгого, медленного процесса возведения мостов, чтобы снова сблизить нас, — и поэтому я всецело ожидаю, что ты ответишь. Однако в итоге ты этого не делаешь, и в конце концов я снова открываю глаза, чтобы взглянуть на тебя. Судя по твоему довольно собранному выражению лица, твое прежнее легкомысленное настроение внезапно сменилось чем-то более серьезным. — Эй, что такое? — спрашиваю я. — Что случилось? — Абсолютно ничего, — отвечаешь ты мягким голосом. — Наоборот, мне очень приятно это слышать. — Хорошо. Потому что я хочу, чтобы ты это знал. — Да, я это знаю, — отвечаешь ты так же тихо. — И все же мне нравится слышать, как ты это озвучиваешь, — несколько секунд ты просто смотришь на меня, а затем наконец грустно улыбаешься и начинаешь медленно перебирать пальцами мои волосы. — Уилл, учитывая нашу историю: столько глубоких предательств и крушения веры. А ты такой оборонительный и настороженный… иногда мне казалось, что ты никогда уже не научишься снова мне доверять. Но без доверия не может быть общего фундамента отношений и едва ли есть смысл продолжать их. Получить доверие — это почти столь же высокая похвала, как быть любимым. Ты не объясняешь мне ничего, чего я и так не знал, но все же меня это заявление глубоко трогает. Приподнявшись, я опираюсь на локоть и провожу пальцем по твоей скуле. — Наверное, так и есть, — говорю я. — Просто так сложилось, что у тебя есть и то, и другое. Думаю, они были у тебя всегда, даже до того, как я сам это осознал, — ты тут же улыбаешься, и я улыбаюсь тебе в ответ, прежде чем на мгновение опустить лицо и зарыться им в твои волосы. — И они у тебя всегда будут, — тихо добавляю я, — потому что я больше никогда не хочу забирать их обратно.

***

Спустя несколько дней я получаю сообщение от Кларисы. Оно очень аккуратное и деловое — как и отправитель, — и содержит вежливое приветствие, за которым следует предложение встретиться лично, когда будет удобно. Несколько мгновений я просто смотрю на экран, и вокруг моего рта и на лбу уже начинают собираться знакомые морщинки. Я этого не ожидал и, честно говоря, не особо рад. Отсутствие связи с Джеком означает, что никаких существенных изменений в деле Il Macellaio не произошло, но нет никакой вероятности, что она организует встречу из соображений социального контакта. Скорее всего, у нее есть предположение, которое она хочет обсудить со мной, и, обдумав это еще несколько секунд, я решаю, что, возможно, лучше быть на шаг впереди и выяснить, о чем же оно. С моей точки зрения, это чисто стратегическое решение, но я знаю, что ты сам едва ли воспримешь это именно так. Это, в свою очередь, создает небольшую дилемму, потому что, хотя я и не хочу настраивать тебя против этой идеи, я определенно не хочу и лгать тебе. После раздумий я наконец останавливаюсь на компромиссе: я прямо скажу, куда направляюсь, но постараюсь преуменьшить значение этой встречи, чтобы у тебя не возникло ощущения, что я ставлю расследование выше тебя. Конечно, я знаю, что тебе это в любом случае не понравится, но честность в отношении моих потребностей (без моей привычной оборонительности) кажется хорошей отправной точкой. — Думаю, она надеется поделиться со мной какими-то идеями, — говорю я, наконец усаживая тебя, чтобы рассказать об этом. — К тому же, в следующем месяце у нее аттестация. Это всегда напряженно, особенно когда вовлечен Джек. Я обещал помочь ей подготовиться. Твои глаза тут же начинают сужаться. Сначала неясно, поверил ли ты, но, хоть ты и император трепа, я все еще эрцгерцог и главный посол, и, к счастью, раздражение вызвано не столько подозрениями, сколько негодованием на то, что мне что-то навязывают. — Это кажется довольно самонадеянным, — говоришь ты, и мне тут же становится не по себе, ведь «самонадеянно» — это лишь в нескольких шагах от грубости. — Несомненно, у нее же есть руководитель для подобного? — Все в порядке. К тому же, она меня не просила — я сам предложил. Честно говоря, мне ее немного жаль, — я на несколько секунд замолкаю, мысленно транслируя Кларисе извинения за столь покровительственное описание. — Она хороший человек, но немного неуверенная в себе, и, думаю, ей приходится многое терпеть от других стажеров. Еще неделю назад я бы не признался в этом, но после ссоры я стараюсь быть с тобой честнее. А затем я уже собираюсь добавить: «Она немного напоминает мне меня самого», но тут же передумываю. Это уже слишком — услышав это, ты не сможешь успокоиться, пока не увидишь ее лично, и тот факт, что в данный момент ты ведешь себя безупречно, не отменяет ни единой из миллионов причин, почему это было бы крайне плохой идеей. Я наблюдаю, как твои глаза снова начинают сужаться. — Еще одна из твоих бродячих? — спрашиваешь ты. Я в ответ улыбаюсь. — Едва ли, — отвечаю я. — В любом случае, она не бродячая. У нее есть семья. Полагаю, технически это правда — в конце концов, у каждого наверняка есть какая-то семья? Конечно, на самом деле я пытаюсь намекнуть, что это семья типа «партнер-и-дети», в надежде, что ты воспримешь это как кодовое обозначение того, что она не преследует меня в романтическом плане. Бог знает, сработало это или нет, хотя, по крайней мере, не похоже, что ты попытаешься помешать мне уйти. — Я ненадолго, — добавляю я, натягивая куртку. — Не больше часа. Привезти что-нибудь из города? Ты смотришь на меня несколько секунд из дверного проема. Твое лицо в тени, и на мгновение я вижу лишь слабый блеск глаз. — Только себя, — говоришь ты. До недавнего времени именно такие вещи могли бы меня разозлить, но сейчас, кажется, самое время напомнить себе, что ты просто выражаешь свои инстинкты, точно так же, как и я. Вместо этого я поворачиваюсь, чтобы податься к тебе и поцеловать в ближайшую скулу. — Спасибо, — говорю я. — Я знаю, ты бы предпочел, чтобы я не уходил. Я ценю, что ты понимаешь, почему мне это нужно. Как только я это говорю, твое зловещее выражение лица начинает смягчаться. — Мне не нравится делиться тобой, — отвечаешь ты. — Уверен, у тебя была возможность это определить. Боюсь, тебе придется проявить терпение ко мне. Я снова улыбаюсь и на мгновение обхватываю твое лицо ладонью. — Всегда, — отвечаю я. Я осведомлен, что ты смотришь на меня, когда я ухожу, и на несколько мгновений меня охватывает желание вернуться и просто забыть обо всем. Честно говоря, я бы предпочел остаться с тобой, но после всего, что случилось, кажется, что чем раньше я начну практиковать хоть какие-то контролируемые попытки обрести независимость, тем лучше будет для нас обоих. В связи с этим я предложил Кларисе встретиться в кафе у Хантера, и, входя туда, я не могу сдержать укола смущения от того, насколько невероятно неудачным был выбор места встречи. Такое ощущение, будто я худший из провинциальных американцев за границей — из тех, кто игнорирует все местные рестораны и сразу идет в McDonalds — но у этого варианта есть и преимущество: он удобен и знаком (с бесплатным кофе), и, похоже, самый простой вариант, когда нет времени на подготовку. Хантер встречает меня привычным «Привет, чувак», но тут же снова отступает за стойку, осознав, что я встречаюсь здесь с кем-то. Он сжимает в руке очередной свой роман, и я вижу, как он грустно откладывает его, словно разочарован от его имени. Предсказуемо, Клариса пришла точно вовремя и с улыбкой поднимает на меня взгляд, когда я выдвигаю стул напротив нее. Она выглядит гораздо более оптимистично настроенной, чем в прошлый раз: морщинки вокруг глаз разгладились, и (как и у тебя) у нее есть завидная способность ловить солнечные лучи, от которых кожа сразу же приобретает ровный золотистый оттенок, минуя (в отличие от меня) обычные стадии шелушения и покраснения. Должно быть, я выгляжу совсем жалко по сравнению с ней, хотя знаю, что она будет слишком тактична, чтобы упомянуть об этом. — Ну, как у вас дела? — добавляет она, после того как мы обменялись обычными приветствиями, и я успел заказать кофе и небольшую тарелку кантуччи, чтобы макать в него. — Мистер Кроуфорд сказал, что вы болели. — О, я в порядке, — говорю я. — Теперь гораздо лучше. Полагаю, было бы естественным сперва объяснить, что было не так, но мне лень выдумывать что-либо, поэтому я ограничиваюсь «просто немного устал», хотя из-за этого и кажется, будто я грустный старик. Краем глаза я вижу, как Хантер выжидающе стоит рядом, словно надеясь, что я приглашу его присоединиться к нам в качестве веселого трио американцев. Я не могу не почувствовать укол вины, хотя едва ли я виноват в том, что он всегда хочет от меня большего, чем я готов или могу дать. Не то чтобы это имело какое-либо значение: я все равно чувствую себя виноватым. В основе своей моя проблема в том, что я ублюдок, запертый в теле хорошего человека. Я заставляю себя отвести взгляд от Хантера, но тут же оборачиваюсь и осознаю, что Клариса в свою очередь перевела взгляд на меня — несомненно, отметив синяки на моем лице и гадая, откуда они у меня. Очевидно, что я участвовал в драке, что, стоит признать, не вяжется с выдуманной историей о «чувствовал себя уставшим», однако не то чтобы я мог что-то с этим поделать. Честно говоря, это почти заставляет меня скучать по прежним временам в Америке, потому что никто никогда не задавался бы вопросами. Меня могли бы привезти в каталке в гипсе на все тело, и никто бы даже бровью не повел. Они бы просто предположили, что я боролся с неодушевленными предметами, падая или натыкаясь на них, или, возможно, просто провел увлекательный кулачный бой с самим собой. — Итак, чем я могу тебе помочь? — спрашиваю я. Мой вопрос звучит немного резче, чем предполагалось, но к этому моменту я уже ничего не могу с собой поделать: я хочу вернуться к тебе как можно скорее, а это отнимает лишнее время. К счастью, Клариса легка в общении, и она, похоже, не против такой лаконичности. Либо это, либо она уже настолько ко мне привыкла, что даже не замечает этого — а может быть, и то, и другое. — Да, насчет этого, — говорит она. — Я очень ценю, что вы пришли на встречу, Уилл. Знаю, мне следовало просто пойти к мистеру Кроуфорду, но есть большая вероятность, что я ошибаюсь, и… ну. Вы же знаете, как это бывает. Она с легкой улыбкой ловит мой взгляд, и я сразу понимаю, что она не хочет ставить под угрозу хорошее мнение Джека о ней из-за интуитивной догадки, которая может оказаться неверной. Эта открытость довольно трогательна, и, несмотря ни на что, я не могу не быть тронутым тем, что она, очевидно, считает меня более отзывчивым. — Конечно, — только и говорю я. — Всегда полезно заблаговременно обсудить подобные вопросы. Она снова улыбается, явно радуясь, что я все понял. — Вообще-то, я купила это для вас, — добавляет она. — Просто чтобы поблагодарить. Говоря это, она подталкивает мне по столу небольшой сверток, безупречно обернутый бечевкой и хрустящей коричневой бумагой, словно нечто с викторианской рождественской открытки. Я неловко фыркаю, а затем начинаю бороться с разнообразными узелками, пока содержимое наконец не раскрывается, и оказывается, что это изящная фоторамка в стиле Салимбени с глянцевой синей эмалью и золотым гильошированием — и, стоит признать, она совсем не в моем вкусе, но именно такая, которая точно понравилась бы тебе. Внутри — обложка внутреннего полицейского бюллетеня с моей большой фотографией и подписью "Eroe dell’FBI si unisce alla caccia al Macellaio". — О боже, — говорю я, начиная смеяться. — Я даже не знал, что они это сделали. Клариса тоже смеется, а затем указывает на фотографию. — Конечно же, они это сделали. Мистер Кроуфорд был так рад, когда вы сказали, что примете участие в расследовании — его волнение было каким-то заразительным. — Ну, полагаю, они отчасти правы, — говорю я. — Я действительно присоединился к охоте, — затем я осознаю, что это звучит так, будто я пытаюсь получить подтверждение того, что я действительно Герой ФБР (кринж), поэтому поспешно добавляю: — Спасибо, это очень продуманно. Но тебе действительно не стоило. — Знаю, что не стоило, — говорит она. — Но я хотела. Уилл, я не принимаю ваше время как должное, — и вы были так добры ко мне. Она снова поднимает чашку, чтобы сделать глоток кофе, и я, воспользовавшись паузой, украдкой бросаю еще один взгляд на фотографию. Я выгляжу немного маниакально. Жаль, что я не могу нанять ее для приобретения подарков, потому что сам я едва ли смог бы выбрать для тебя что-то лучше. Я определенно отдам тебе ее, когда вернусь домой — хотя и не прежде, чем смогу избавиться от фотографии, потому что, честно говоря, не думаю, что смогу выносить эти ликующе-саркастические отсылки к «Герою ФБР» до конца года (или, вполне возможно, до конца жизни). Впрочем, больше всего я чувствую облегчение от того, что это не мейнстримное издание, учитывая, что меньше всего мне хочется, чтобы моя вовлеченность в расследование широко рекламировалось. Это осознание напоминает мне, что Хантер снова кружит поблизости, поэтому я быстро стаскиваю рамку со стола и кладу ее себе на колени, прежде чем он успеет ее разглядеть. — В общем… — начинает Кларисса, — я, конечно же, хотела спросить вас о Il Macellaio, — ее голос все еще звучит дружелюбно, хотя к этому моменту в нем определенно проступают более отрывистые, деловые нотки. Это одна из характеристик, которые я в ней ценю: хотя она и ведет себя в социальных взаимодействиях очень естественно и приветливо, у нее всегда есть тонкое чувство меры. — Я еще раз просматривала материалы дела, — продолжает она. — И меня кое-что беспокоит. Дело в последней жертве. Маттео Алессандри. — Угу, — говорю я. Внутренне я чувствую первые слабые проблески тревоги, но намеренно сохраняю спокойное и нейтральное выражение лица. — Что насчет него? — Ну, для начала я перечитывала вашу статью о том, что у этих парней часто бывают периоды охлаждения между убийствами. И у Il Macellaio они были очень последовательны — даже более, чем обычно бывает. Регулярность достигала нескольких дней, каждый раз. И все же, между этим и предыдущим убийством едва ли оставался промежуток времени. Оно произошло слишком рано. — Да, — осторожно говорю я. — Это правда. И хорошо, что ты это заметила. Но мы с Джеком уже обсуждали это. Помни, что эту концепцию нельзя использовать слишком прямолинейно: период охлаждения скорее относится к определению серийных убийств — отделяя их от беспорядочных. Это не форма прогнозирования. Может быть бесчисленное множество причин, по которым он мог бы изменить свою модель поведения. — Да, конечно, — отвечает Клариса. В ее голосе нет ни капли обескураженности — скорее, она отвечает на ожидаемое несогласие, — и я с полной уверенностью осознаю, что она только начала. — Дело в том, Уилл, что это не единственное нарушение в модели поведения. Я знаю, что тело было брошено так же, как и остальные, но мистера Алессандри убили в сельской местности. Все остальные убийства произошли в городе, так что это второе отличие. Пока что все очевидно, верно? Но затем я внимательнее изучила отчет о вскрытии, и вот тут-то меня по-настоящему осенило. — Что? — спрашиваю я. Несмотря ни на что, я не могу не гордиться тем, насколько совершенно спокойно звучит мой голос. — Хорошо. Итак. Я знаю, что на первый взгляд это работа одного и того же человека… — впервые она колеблется, внезапно проявляя легкую застенчивость. — Наверное, я пыталась сделать что-то вроде того, что вы описывали. Ну, знаете, — попыталась поставить себя на место убийцы. — Ясно, — медленно говорю я. — Ты пыталась посмотреть с его точки зрения. Она благодарно кивает, явно обрадованная тем, что я не собираюсь над ней насмехаться. — И когда я это сделала, все вдруг показалось таким очевидным. — Что именно? — Ну, вы помните, как салон машины был залит кровью? Я делаю еще один глоток кофе и медленно ставлю чашку на стол. — Да, — говорю я. — Да. Я помню. — Ну, горло мистера Алессандри было перерезано, как и у других жертв, но на месте преступления крови было гораздо больше. Остальные истекали кровью медленнее, но на этот раз была задета сонная артерия — он умер меньше чем за 20 секунд. Это было… не знаю. Просто не так садистски. Понимаете, о чем я? — она наклоняется вперед через стол, ее голос слегка понижается от скрытой настойчивости. — С остальными создается впечатление, что Il Macellaio хотел, чтобы они страдали, а этот был гораздо эффективнее. Убийцу не волновала лишняя боль — он просто хотел выполнить свою работу. Если это был Il Macellaio, то почему он отказал себе в главном эмоциональном удовлетворении, которое он получает от совершения преступления? — она замолкает, затем прикусывает нижнюю губу, и едва заметная морщинка между бровями снова появляется. — Я знаю, все думают, что это часть серии, и было так много других сходств, что, кажется, так и должно быть. Но дело в том, Уилл, что интуиция подсказывает мне, что это не Il Macellaio. Думаю, есть большая вероятность, что мы столкнулись с подражателем.