Седьмое чувство / The Seventh Sense

Полагаю, во многих смыслах нашу ссору можно рассматривать как нечто положительное. Катарсис. Честность. Высказывание жалоб и недовольств, и обмен точками зрения… разве все это не должно быть положительным? Это можно рассматривать как шаг к ремонту того, что сломано, и замене его чем-то лучшим. И, возможно, так и есть, и, возможно, мы сможем, но это все равно не спасает меня от того, чтобы проснуться на следующий день совершенно несчастным. Я ненавижу спорить с тобой. Из-за этого у меня осталось беспокойное, ноющее чувство — что-то вроде похмелья после горя — и, немного поразмыслив об этом, я наконец решаю сравнить это ощущение с поминками после похорон. Но это были бы не буйные ирландские поминки с виски и боураном, а скорее мрачная, траурно черная разновидность — те, на которых развеивают пепел, увековечивают память о утратах, а скорбящие стоят вокруг, с сухими глазами и опустошенные, предающиеся воспоминаниям о том, что было когда-то. Или, может быть, это вовсе не поминки. Может быть, это более ранний процесс? Вероятно, это скорее похоже на посмертное вскрытие: тот момент, когда люди осознают, что нечто увяло и зачахло, и теперь пришло время проанализировать доказательства и понять, что его убило. Господи, я и мои ебучие, отвратительные аналогии… что я вообще делаю? «Заткнись, — думаю я. — Пожалуйста, просто заткнись к черту». В конце концов я иду в ванную и таращусь на себя в зеркало, безмолвно ругая себя за ужасные объекты для сравнения, в то же время сочувствуя себе за то, насколько равносильно ужасно я выгляжу. Честно говоря, если называть вещи своими именами, я выгляжу как полнейшее дерьмо. На скуле синяк, верхняя губа распухла от того, как сильно ты меня целовал, а сочащийся порез от твоей запонки превратился в ярко-красную рану, которую даже волосы не могут скрыть. Хотя, наверное, это хотя бы решает проблему с походом в офис, потому что я никак не могу позволить Джеку увидеть меня в таком виде. Я имею сходство с тем, кем и являюсь — подравшимся человеком, — и осознание, что это была драка с тобой, наполняет меня настолько сокрушительным чувством несчастья, что на мгновение перехватывает дыхание. Конечно, все это само по себе плохо, но на эту печаль накладывается еще и глубокое чувство вины — которое немного сложнее, чем все остальное, потому что, хотя я и не жалею о сказанных словах, я все же сожалею о том, как я их сказал. Твоя утрата и обида были настолько остры… даже если бы я закрыл глаза, думаю, я бы все еще смог представить себе то выражение твоего лица. Хотя я и провел прошлую ночь в нашей постели, тебя не было, когда я проснулся, и непонятно, где ты ночевал. Возможно, зная тебя, ты просто не спал. В конце концов я решаю спуститься вниз, и нахожу тебя у кухонного окна, очень неподвижного и настороженного, пристально глядящего в пространство с недопитой чашкой кофе в руке. Я пытаюсь пробормотать нечто приветственное, затем несколько секунд беспокойно колеблюсь, прежде чем ковыляю к стойке, чтобы вылить остатки из френч-пресса. Хромота неловкая, и я изо всех сил стараюсь скрыть ее, но секс прошлой ночью был настолько грубым, что я практически не могу нормально ходить. На самом деле, большая часть моего тела все еще пульсирует: у меня даже есть ожог от трения на плече — от того, как меня толкали по всей длине стола. К сожалению, также очевидно, что я не так хорошо скрываю все это, как мне кажется, потому что теперь, стоит тебе только взглянуть на меня, как ты тут же подходишь ко мне. Я переминаюсь с ноги на ногу, а затем смотрю на тебя из-под волос, к этому моменту почти съеживаясь от мучительного дискомфорта, когда взгляд твоих глаз бегает вверх-вниз, каталогизируя многочисленные травмы. Думаю, в основном дело в чувстве моего собственного бессилия — я хочу найти слова, которые все исправят и смягчат боль прошлой ночи, но знаю, что не смогу. Никто не сможет, потому что это невозможно сделать всего несколькими словами — даже для тебя. Несколько мгновений ты просто смотришь на меня, а затем поднимаешь руку и проводишь пальцем по краю моей скулы. — Ты ранен, — наконец говоришь ты. Я несколько раз моргаю, осознавая, как нелепо меня трогает явная обеспокоенность в твоем голосе. — Нет, — отвечаю я. — Я не ранен. Я… — Я прошу прощения, — добавляешь ты, прежде чем я успеваю продолжить. — Мне не следовало позволять себе так терять контроль. — Я первый потерял контроль, — хрипло говорю я. — Если уж на то пошло, это мне следует перед тобой извиниться. Ты несколько нетерпеливо качаешь головой. — Ты хромаешь, — говоришь ты. — Тебе явно больно. — Нет. Я в порядке. — Ты уверен, что у тебя нет повреждений? — Уверен. Я вижу, как твои глаза начинают прищуриваться — очевидно, ты на это не купишься. — Я был слишком груб с тобой, — говоришь ты. — Там может быть внутренний разрыв. Если это так, то, возможно, потребуется наложение швов. — Нет, все в порядке, я… — У тебя было кровотечение? — Что? Нет, конечно, нет. Несколько секунд ты просто стоишь, и твое лицо превращается в непроницаемую маску, которую я так хорошо знаю — я словно буквально вижу, как поднимаются твои барьеры. — Существует риск заражения, — наконец говоришь ты. — Я понимаю, что ты, вероятно, предпочтешь, чтобы я тебя сейчас не осматривал, но тебе нужно позаботиться о своем здоровье. Если у тебя есть какие-либо опасения, немедленно обратись к врачу. В обычной ситуации ты не вынес бы и мысли о том, чтобы кто-то, кроме тебя, прикасался ко мне, и тот факт, что ты ставишь мое благополучие выше своих собственных предпочтений, — еще один прискорбный признак того, что между нами возникла дистанция. Ты еще не закончил говорить, а я уже начинаю качать головой. — Нет, — твердо говорю я. — Я бы гораздо больше хотел, чтобы это был ты, а не какой-то незнакомый врач. И со мной все в порядке — просто немного болит, вот и все. Почему ты никогда не слушаешь, когда я тебе говорю? Как ни странно, тот факт, что я грублю тебе, в конечном итоге служит своего рода ледоколом и вызывает у тебя едва заметный намек на улыбку. На самом деле, тебе крайне не свойственно так настойчиво развивать подобную мысль, но я знаю, что это потому, что даже намек на сексуальное насилие тебя отвращает. Во всех сферах жизни ты предпочитаешь убеждение: прямое принуждение слишком отвратительно для тебя, а секс, в свою очередь, — нечто слишком экспрессивное и замысловатое, чтобы хотеть использовать его в качестве оружия. В этом смысле один из немногих случаев, когда я видел тебя на грани искреннего гнева, был связан со статьей, размышляющей о твоих «латентных психосексуальных расстройствах», потому что для тебя смерть создает красоту из невыносимого уродства, в то время как сексуальное насилие — это просто тупая агрессия без какой-либо высшей цели. Это один из многих примеров твоего своеобразного морального кодекса, и он объясняет, почему ты можешь подстрекать меня убивать людей, не видя в этом ничего плохого, и в то же время физически отшатываться от мысли о том, чтобы принудить меня к нежеланному или влекущему за собой повреждения сексу. — Почему бы нам сегодня не сходить куда-нибудь? — слышу я свой голос. Я даже не совсем уверен, что побудило меня это сказать, просто моя потребность быть рядом с тобой теперь непреодолима, и я не знаю, как это сделать в ограничении тех же четырех стен, в которых мы только что ссорились. — Мы говорили об этом некоторое время назад, помнишь? Ты сказал, что нам нужно достать машину. — Да, — отвечаешь ты после небольшой паузы. — Помню. — Ну? Как насчет этого? — я говорю уже с легким нетерпением, предлагая тебе эту идею, словно какой-то ужасный продавец-любитель. — Ты так долго просидел дома — должно быть, ты хочешь глотнуть свежего воздуха? И мы могли бы поговорить, и… Я внезапно осекаюсь, осознавая, что не совсем уверен, что еще мы могли бы сделать. Хотя, не то чтобы это имело значение — не то чтобы разговоров было бы недостаточно. Этого более чем достаточно. Столько всего нужно обсудить, что я даже не знаю, с чего начать. Я наблюдаю, как черты твоего лица начинают приобретать ту же маскообразную пустоту, что и прежде — я вижу, что тебе нравится эта идея, но ты намеренно сдерживаешь себя. Это осознание искушает меня снова попытаться убедить тебя, но я знаю, что это не сработает, поэтому тоже замолкаю — наблюдаю и жду, что ты собираешься делать. — Это должно быть какое-то уединенное место, — наконец говоришь ты. — Было бы крайне неудобно столкнуться с Джеком посреди улицы. На несколько мгновений я ловлю твой взгляд. В глубине души я все еще не убежден, что ты не преследуешь Джека (посреди улицы), но это последняя тема, которую мне хочется снова ворошить. — Конечно, — только и говорю я. — Я знаю такое место. На самом деле, не знаю, но я почти уверен, что к тому моменту, как я пойду, обманом заставлю кого-то одолжить мне машину и вернусь обратно, у меня будет достаточно времени, чтобы подумать об этом. Я помню, как Хантер говорил, какие потрясающие пейзажи в Кьянти, так что, возможно, для начала это место так же хорошо, как и любое другое? В любом случае, на хуй, не то чтобы сейчас время для отпуска. Если придется, я посижу и в поле. Теперь, когда очевидно, что тебе нравится эта идея, я чувствую, как мой собственный энтузиазм нарастает, несмотря на то что теперь мне придется столкнуться с существенной проблемой — в одно мгновение вытащить машину из задницы. Тот факт, что имена в моих правах и паспорте не совпадают, также означает, что обращение в компанию по аренде невозможно, но, подумав еще пару секунд, я решаю, что вместо этого лучше натянуть свое лучшее Трагическое Лицо и пойти к Джульетте, чтобы попытаться одолжить ее машину. Я неизбежно перебарщиваю с трагизмом, но это всегда было моей непреходящей слабостью. Если мне кто-то не нравится, я могу бесконечно жизнерадостно обманывать его, но когда это кто-то милый, то на меня накатывает чувство вины, и в итоге я чувствую себя величайшим ублюдком в мире. На самом деле, было бы лучше, если бы я просто сказал ей правду, но мне почему-то не хочется втягивать тебя в это, поэтому в конце концов я выдумываю неоправданно тоскливую историю о больном друге в Пиенце, которого хочу навестить. На самом деле, тоскливость моей истории достигает такой степени, что я начинаю слегка смущаться, представляя, как жалко я бы выглядел, если бы меня увидел кто-то другой. Похоже на фотографию для благотворительного сбора или даже иллюстрацию к статье о социально некомпетентных лжецах (подпись: «Печальный ублюдок пытается угнать машину»). Очевидно, это сработало, потому что к тому времени, как я заканчиваю, Джульетта уже сует мне ключи и практически умоляет забрать у нее эту чертову машину, наотрез отказываясь от денег за аренду, а затем стоит у двери своей кухни, машет мне на прощание и желает buon viaggio. Миссия выполнена, и я возвращаюсь домой, торжествующе размахиваю ключами и толкаю их через стол в твою сторону. По правде говоря, мне бы очень хотелось сесть за руль, но я знаю, что тебе бы тоже этого хотелось — и сейчас желание сделать тебя снова счастливым, каким бы незначительным ни был жест, кажется мне важнее всего остального. Стоит признать, ты не очень разговорчив, но я все равно вижу, что ты доволен этим планом: главным образом потому, что ты не начинаешь жаловаться на унижение достоинства вождением древнего Renault Clio, а просто устраиваешься поудобнее и задумчиво проводишь рукой по рулю (но перед этим отодвигаешь сиденье назад до упора, учитывая тот факт, что твои ноги примерно в четыре раза длиннее, чем у Джульетты). Ты всегда водишь так же, как и делаешь многое другое: хладнокровно сдержанно, плавно эффективно и с некоторой долей бесстрашия, которое в ком-то другом может показаться безрассудным, но в твоем случае это скорее уверенность благодаря твоему нерушимому чувству самодисциплины. В результате поездка пролетает быстро (чего я отчасти и ожидал), но также в уютной тишине (чего я не ожидал), и пока минуты незаметно тянулись, ничто не мешало мне прижаться лицом к окну и наблюдать за зарослями деревьев, густыми и спутанными, словно сказочный лес, и как они медленно растворяются в выбеленных полях, таких же бледно-золотистых, как щенки лабрадора. В обычной ситуации я бы положил руку тебе на колено, вот только мне кажется, что мы еще не достигли этой стадии близости, поэтому я удовлетворяюсь тем, что нежусь в солнечном свете, стараясь не поддаваться своим типичным привычкам, сопровождающим поездки за город — включая, но не ограничиваясь, неумеренные ругательства по поводу медлительности сельскохозяйственных машин, громкие восклицания «О, смотри, коровы!» (при виде каждой коровы) или изобретения бесконечного количества способов пожаловаться на узость дорог. Судя по дорожным знакам, ты последовал моему совету отправиться в горный регион, и пейзажи там почти головокружительно красивы. Тепло солнца и успокаивающее движение автомобиля приводят к тому, что я периодически начинаю дремать, то засыпая, то просыпаясь в приятной ленивой манере, пока наконец не подрываюсь и не выпаливаю: «О, смотри, коровы!», прежде чем успеваю остановиться (и тут ты вежливо соглашаешься, что да, действительно — коровы), а затем предлагаешь остановиться у раскинувшегося, выжженного солнцем участка леса за одним из маленьких городков, который похож на средневековый. Когда я вылезаю из машины, сочетание сведенных мышц и усталости заставляет меня слегка споткнуться, и ты быстро хватаешь меня за локоть, помогая удержать равновесие. Я в ответ берусь за твою руку, затем тут же понимаю, как сильно мне это нравится, и упрямо отказываюсь отпускать. Это значит, что в конечном итоге мы так и бродим по сельской местности, но хотя это та разновидность прилипчивого, сентиментального жеста, который обычно заставляет меня смущаться, потребность снова почувствовать тебя рядом настолько остра, что я не могу заставить себя переживать из-за этого. Хотя существует четкое, негласное соглашение избегать любых мест с людьми, пейзажи настолько потрясающие, что мой крайне невдохновленный план посидеть в поле в итоге оказывается вполне вдохновляющим. На самом деле, все окружающее пространство — это одна роскошная палитра чувств: пение птиц и аромат кипарисов, солнечный свет для кожи и волнистое лоскутное одеяло виноградников и оливковых рощ, словно пир для глаз. Ухоженный фермерский двор и блестящие поля напоминают мне о моей последней поездке в Калифорнию, и хотя в чем-то это может вызывать воспоминания о доме, готическая архитектура вдали, несомненно, чисто европейская. Кроме того, здесь адски жарко, и примерно через двадцать минут блуждания я в итоге устраиваюсь под большим вязом: отчасти потому, что у меня болит спина и хочется прислониться к чему-нибудь, но также потому, что моя кожа слишком бледная и нежная, чтобы долго переносить жару, а я забыл взять с собой солнцезащитный крем. Увидев это, ты слегка улыбаешься, а затем устраиваешься рядом со мной на расстоянии нескольких дюймов. — В тени Тосканы, — говоришь ты. — Большинство людей тянет сюда ради солнца. — Может быть, так и есть. Солнце, вероятно, к ним лучше относится, — я протягиваю руку и легко толкаю тебя. — Как к тебе. Ты практически загораешь прямо у меня на глазах. — Неужели? — говоришь ты, задумчиво осматривая свое предплечье. — Я так долго находился в помещении. Я едва ли загорел. — Загорел — по сравнению со мной. — Это едва ли о чем-то говорит, — лениво отвечаешь ты. — Дражайший Уилл, я видел трупы с более бодрым цветом лица, чем у тебя. Я начинаю улыбаться, и ты улыбаешься в ответ, и между нами воцаряется дружеское молчание, пока меня не охватывает новый порыв сократить дистанцию, и я не слышу, как выпаливаю: — Сядь рядом со мной. Это тот же порывистый импульс, который заставил меня схватить тебя за руку, и который, кажется, неизбежно случается, когда мои чувства становятся слишком сложными и обременительными, чтобы начать разбираться с ними, и вместо этого просто направляются в действие. Несколько секунд ты колеблешься, и меня охватывает ужасное предчувствие, что ты не сделаешь этого, прежде чем ты слегка наклоняешь голову, а затем послушно придвигаешься ближе. — Итак, — объявляешь ты после очередной паузы. — Кажется, ты сказал, что целью этой поездки было поговорить друг с другом. И все же ты не произнес почти ни слова с тех пор, как мы выехали. — Знаю, — медленно говорю я. — Знаю, что не произнес. И да, конечно, я хочу поговорить о том, что произошло вчера вечером. Нам нужно об этом поговорить. — Но?.. Я на мгновение свожу брови, пытаясь подобрать подходящие слова, чтобы описать это ощущение. — Но теперь мы здесь, и… это просто так умиротворенно. Это прекрасно. Ганнибал, я соскучился по этим чувствам. Мне хочется провести с тобой какое-то время, разделив их, и забыв обо всем остальном. Может, хотя бы на час? А потом поговорим. С одной стороны, этот ответ кажется невероятно мягкотелым (не говоря уже о бессмысленном, учитывая, что я этим не добился ничего, кроме как отсрочил неизбежное). Но, похоже, ты все равно понимаешь и уважаешь это, потому что теперь ты снова слабо улыбаешься, показывая, что принимаешь то, что я пытаюсь сказать. — Тут действительно очень красиво, — вот и все, что ты отвечаешь. — Очаровательная интермедия от городской жизни. Мне следует также поздравить тебя с выбором места для отдыха. Эта лаванда такая ароматная, что от нее почти можно опьянеть. — О боже, — иронично говорю я. — Надеюсь, что нет. Ты в ответ снова улыбаешься. — Да, безусловно — будем надеяться, что нет. По крайней мере, в твоем случае. — А почему это в моем случае? — Потому что, — отвечаешь ты, — у тебя, без сомнения, самый худший вариант опьянения из всех, которые я когда-либо видел. Я тоже улыбаюсь и вытягиваю ногу достаточно далеко, чтобы нежно толкнуть тебя. — В любом случае, поговори со мной, — добавляю я после очередной паузы. — Я хочу слышать твой голос. — О чем ты хочешь поговорить? — На самом деле, не знаю. О чем угодно, — я несколько секунд машу рукой, пытаясь призвать вдохновение. — Расскажи мне о том городе неподалеку? Там наверняка есть какая-то интересная история. Ты вежливо поворачиваешь голову, чтобы взглянуть, куда я указываю. — Кажется, неподалеку отсюда францисканцы основали монастырь, — говоришь ты. — Вероятно, в XV веке. И у римлян также когда-то было здесь поселение — скорее всего, как и у этрусков. Боюсь, на этом мои знания заканчиваются. Еще немного, и мне придется провести исследование. — Значит, исследование. Ты ведь можешь поймать здесь сигнал, не так ли? — я колеблюсь, а затем слегка краснею, внезапно осознавая, как требовательно это звучит. — По крайней мере… если ты не возражаешь. На твоем лице тут же появляется легкая улыбка. — Не возражаю, — вот и все, что ты говоришь. — Хочешь на итальянском или английском? — Хм… попробуй итальянский. Я скажу, когда мне понадобится что-нибудь перевести. Ты послушно достаешь телефон из кармана, опираешься на ствол дерева, а я устраиваюсь рядом с тобой и постепенно осознаю, что снова чувствую себя одиноким (и меня также донимает образ Печального Ублюдка, сидящего под деревом). Ты совсем рядом, и все же кажешься невероятно далеким. После краткого молчаливого печатания ты начал читать нечто похожее на научную статью, и, несмотря на мою тоскливость и твой беглый итальянский, невозможно не заметить обилие упоминаний графа такого-то и герцога чего-то там еще — и это, по крайней мере отчасти, объясняет твой энтузиазм по поводу чтения, потому что подобное дерьмо как раз тебе по душе. Кстати, а ты сам разве не граф? Я почти уверен, что твой отец им был, хотя не совсем ясно, наследственный ли это титул. А если да? А если бы мы вступили в брак — кем бы я тогда стал? Графиней? Я мысленно улыбаюсь, придвигаюсь чуть ближе и несколько раз потираюсь лбом о твои волосы. — Кажется, тебе не очень удобно, — говорю я. — Ты все время ерзаешь. — Разве? — Да, — твердо отвечаю я. — Так и есть. — Полагаю, дело в коре. Я все время цепляюсь за нее рубашкой. И я бросаю на твою рубашку благодарный взгляд за предоставление столь удобного алиби (и которую, как и всю твою одежду, похоже, научили не мяться, несмотря на то что она из чесаного льна и прижата к дереву). — Ты можешь прислониться ко мне, — продолжаю я, стараясь говорить небрежно. — Если хочешь. Честно говоря, не сразу понятно, хочешь ли ты этого, поэтому в конце концов я решаю разрешить эту проблему самостоятельно: хватаю тебя обеими руками и разворачиваю, пока ты не опираешься на меня, прижимаясь спиной к моей груди. На самом деле, это кажется самым печальным из всех действий печального ублюдка, потому что как уловка это невероятно очевидно — всего на несколько уровней выше, чем преувеличенно зевнуть, просто чтобы обнять тебя за плечо. Полагаю, у среднестатистического подростка движения плавнее, чем у меня, но теперь ты так уютно прижимаешься ко мне, что мне все равно. — Продолжай, — беззаботно говорю я. — Думаю, я почти все понимаю. — Ты уверен? — отвечаешь ты. Честно говоря, ты все еще выглядишь немного ошеломленным резким разворотом, хотя, к счастью, не похоже, чтобы ты намеревался отодвигаться. — Я бы не подумал, что это так уж интересно. — Из-за того, что мы находимся здесь, становится интереснее. Кажется, отсюда видна церковь — та самая, которую сжег герцог, как-там-его-зовут. — Кастуччо Кастракани. Я впечатлен: твой итальянский становится довольно хорошим. — Полагаю, практика — это путь к совершенству. Учитывая, что мне приходится использовать его каждый день. — Без сомнения, — отвечаешь ты. — Однако, боюсь, «совершенство» — это чрезмерно высокая оценка, — я издаю позабавленный звук и снова бодаю тебя лбом. — Тем не менее, прогресс за такой короткий промежуток времени действительно значителен. На этот раз я не утруждаю себя ответом, а просто притягиваю тебя ближе и зарываюсь лицом в твои волосы. Лежа в моих объятиях, ты кажешься невероятно теплым и мягким — даже твои лопатки не атакуют меня, как обычно. Затем я на мгновение погружаюсь в какое-то мысленное неистовство печального ублюдка (Печальный Ублюдок прижимается к своему смертоносному парню, который в данный момент его ненавидит), а затем беру себя в руки и начинаю как разумный взрослый откидывать твои волосы со лба, а не тыкаться в них носом, как помешавшийся ребенок. Здесь и правда так умиротворенно: солнце, лаванда и тихое жужжание пчел. К настоящему моменту ты уже убрал телефон и, кажется, немного задремал — твои глаза плотно закрыты, а дыхание очень медленное и ровное. Тем не менее, я вижу, что ты не спишь: не совсем. Возможно, ты просто размышляешь о нашей текущей ситуации, точно так же, как и я. Словно в доказательство этой мысли, ты резко открываешь глаза и откидываешься назад, чтобы взглянуть на меня — общий эффект слегка нервирует, однако не думаю, что ты делаешь это нарочно. — Что ты сказал Джеку? — спрашиваешь ты. — Полагаю, он ждал тебя сегодня? Учитывая, что Джек стал таким объектом разногласий, я не был уверен, что ты упомянешь о нем, но, хотя инстинкт подсказывает мне занять оборонительную позицию, я быстро отмахиваюсь от него. Мне надоело давать Джеку такую власть над нами — он как будто стал третьим лицом в наших отношениях, хотя не должен иметь вообще никакого значения. — Я сказал ему, что даю интервью, — говорю я. Мой тон нарочито небрежен, словно Джек настолько скучен и незначителен, что я едва могу заставить себя обсуждать его. — Прежде это была просто связь со СМИ, но теперь это называется «взаимодействие с общественностью». Джек этим действительно увлекся. — Конечно, так и есть, — уничижительно говоришь ты. — Конечно. Проблема в том, что он решительно считает, что я тоже должен увлечься, — затем я вспоминаю его первоначальную просьбу поговорить с RAI о тебе и ловлю себя на том, что начинаю улыбаться. — Я сказал ему, что они хотят, чтобы я рассказал о своей карьере в Америке, — добавляю я. — И что у меня было свидание с Чесапикским Потрошителем. — Ты маленький ужас, — лениво говоришь ты. — Ты такого не говорил. Я снова улыбаюсь, прислоняюсь щекой к твоим волосам, и скольжу руками вниз, поглаживая тебя по плечам. Теперь ощущение гораздо более правильное: мы вдвоем лениво жалуемся на Джека, а потом теряем к нему всякий интерес и вместо этого сосредотачиваемся на себе. Неожиданный успех придает мне уверенности, и после нескольких мгновений молчания я решаюсь попробовать продолжить разговор. — Знаешь, ты был прав, — вдруг говорю я. — Насчет чего? — Насчет того, что сказал вчера. О Беделии. Я не упоминаю о ней, и это умышленно. Ты тут же открываешь глаза. Теперь ты, кажется, заинтересован — я знал, что так и будет. — О, да? — говоришь ты. — Да, — твердо отвечаю я. — А причина в том, что я негодую. Мне не нравилось, что она была так близка тебе, как я не мог быть, — как только я это говорю, у меня в голове возникает непрошеный образ того, как мы с ней препираемся, словно твои ревнивые бывшие подружки, и я изо всех сил стараюсь отогнать эту картину. Тем не менее, я вижу, как ты смотришь на меня, и совершенно ясно, что честность признания тебе порадовала. — Я никогда не чувствовал с ней ту близость, что с тобой, — отвечаешь ты после небольшой паузы. — Связь была качественно иной. Не в последнюю очередь потому, что ты был таким недоступным, — очередная пауза, и я почти слышу твои мысли: «И ты до сих пор являешься таковым». — Уилл, ты постоянно был в моих мыслях, но никогда не был в моей жизни полностью. Хотя, полагаю, в каком-то смысле это было тебе на руку. — Что ты имеешь в виду? Ты снова смотришь на меня, твой взгляд медленно скользит по моему лицу, и его сложно интерпретировать. — Я имею в виду, что твоя недостижимость делала тебя более желанным, — говоришь ты. — Отсутствие доступа всегда так действует. Оно повышает ценность объекта — так же, как драгоценности, хранящиеся в футлярах, кажутся ценнее более дешевых украшений, которые ты нащупываешь и перебираешь на подносах на прилавке. Несколько секунд я гадаю, что почувствовала бы Беделия, услышав, что ее описывают как дерьмовое украшение, прежде чем заставить себя снова сосредоточиться и сдержать желание указать, что ни один аспект твоего желания не был мне на руку в те ранние годы. Полагаю, я мог бы — не то чтобы это было неоправданно — но после вчерашнего вечера одно из моих новообретенных решений — перестать быть таким оборонительным, когда ты говоришь о нашей жизни до утеса. К тому же, хотя аналогия, возможно, и неуместна, я все же понимаю, что ты имеешь в виду. С твоей точки зрения, твое внимание было благосклонным. Ты считаешь, что я был избран, чтобы получить его вместе со всей болью и крушением, которые оно повлекло за собой. — Знаешь, я иногда думаю об этом, — только и говорю я. — Что бы произошло, если бы мы стали ближе раньше. Я имею в виду по-настоящему ближе — если бы мы переспали. Если бы я поехал с тобой во Флоренцию, насколько все было бы иначе? Оказались бы мы в итоге в том же положении? — Да, безусловно, крайне сложно сказать. Все эти альтернативные временные линии… можно потратить вечность в попытках их систематизировать. Я согласно киваю, потому что, несомненно, так и есть. О чем нам следует поговорить? О чайных чашках, времени и законах беспорядка? — То, что это так сложно представить не особо помогает, — добавляю я. — Не думаю, что я когда-либо смог бы это сделать — и знаю, что ты бы тоже не стал. — Уилл, это интересный выбор формулировки, — лениво говоришь ты. — Что я бы не стал, а ты бы не смог. Она предполагает, что я мог бы, но решил бы не делать этого, в то время как ты вообще не смог бы изучить эту мысль. Но да, это правда, что я никогда всерьез не рассматривал ее в то время — хотя это не значит, что я никогда не потворствовал этой идее втайне. В ответ на это замечание я снова улыбаюсь, потому что, хотя ты, безусловно, и делал некие умозаключения, ты редко вдаешься в подробности, и сейчас, похоже, хороший повод узнать подробности. — Почему бы тебе не рассказать, — спрашиваю я, стараясь говорить как можно небрежнее. — Мне было бы интересно послушать. Ты также слегка улыбаешься. — Было бы? Хотя, возможно, это потому, что ты ожидаешь чего-то необычного и диковинного, и в таком случае, боюсь, ты обречен на разочарование. Что бы ты ни думал, мои фантазии, как правило, были довольно благотворными. Думаю, это тебя удивит. — Так удиви меня. — Это довольно сложное поручение, — говоришь ты. — Тебе, как и мне, известно, что тебя не особенно легко развлечь, — ты улыбаешься и снова потягиваешься, словно нежась в сочетании солнечного света и внимания, как огромный камышовый кот. — На самом деле, ты можешь быть не только удивлен, но и обижен, потому что я отводил тебе довольно пассивную роль. Обычно мои фантазии представляли тебя так, будто ты приходил ко мне за утешением и поддержкой, и постепенно я уговаривал тебя согласиться на нечто большее. Ты снова потягиваешься, еще более роскошно, чем в прошлый раз, и я жду, пока ты устроишься поудобнее, а затем провожу пальцем по твоей шее. — Ладно, ты уже преуспел, — говорю я. — Признаю, я удивлен. Почему-то это не то, чего я ожидал. — Нет, полагаю, не то. Но ты должен понимать, насколько отчужденным ты был тогда. Таким настороженным и осмотрительным, Уилл… как маленький дикий зверек. И хотя, думаю, мне удалось сделать тебя зависимым от меня, я так и не смог услышать от тебя признания в этом. Это делало мысль о том, что ты нуждаешься во мне довольно увлекательной: тем более, что, как мы, кажется, только что установили, этого никогда не могло произойти на самом деле. Контекст вчерашней ссоры придает этому признанию дополнительный вес, и я неожиданно тронут им. Несколько мгновений я молчу, нежно проводя пальцем вперед и назад вдоль твоей скулы. — Расскажи мне, как ты впервые подумал обо мне подобным образом, — наконец говорю я. — Какие события ты представлял? Я искренне не уверен, собираешься ли ты ответить, но, к моему удивлению, ты лишь вытягиваешься немного дальше, пока не опираешься на меня всем своим весом, а затем аккуратно сцепляешь пальцы, как ты часто делаешь, когда вспоминаешь что-то. — Кажется, я представлял, как ты приходишь ко мне домой, — отвечаешь ты после паузы. — Ты был в каком-то бедственном состоянии, хотя, конечно, крайне не желал этого показывать. Видишь, как я вдохновлялся подсказками из реальной жизни? В те дни ты всегда был таким оборонительным, хотя и понятия не имел о своей истинной ценности. — Во что я был одет? Как только я спрашиваю об этом, твои глаза зажмуриваются, предположительно, чтобы дать тебе время порыться в своем мысленном гардеробе. — Те унылые джинсы, которые ты всегда так любил, — говоришь ты, снова распахивая глаза. — Те самые, с обтрепанной каймой. И оливково-зеленая хенли. — Что? Я не… — Это рубашка-свитер, — отрывисто отвечаешь ты. — У них планка длиной не больше пяти дюймов и круглый вырез без воротника, часто на трех пуговицах — хотя, кажется, на твоей их было четыре… Я смеюсь и снова бодаю тебя лбом. — Ладно, хватит. Я уловил суть. И не помню, чтобы у меня было нечто подобное. — Не помнишь? — в твоем голосе на мгновение возникает нотка твоего обычного самодовольства, и я невольно нахожу ее возвращение довольно утешительным. — Что ж, уверяю тебя, я ее очень хорошо помню. Конечно, у меня всегда было определенное двойственное отношение к твоей одежде. С одной стороны, я презирал ее за упорную уродливость, но в то же время вынужден был признать, что в ее простоте есть нечто слегка очаровательное. — Как мило. Спасибо. Ты тут же начинаешь ухмыляться, и это так похоже на привычного тебя, что я тут же ловлю себя на том, что гадаю, что еще могу сказать, чтобы ты сделал это снова. — Что ж, в этом отношении у твоих вещей было несправедливое преимущество передо мной, — отвечаешь ты, — потому что тело, которое им довелось прикрывать, было твоим. Например, та конкретная рубашка. Ткань была такой нежной, что словно ласкала тебя. Иногда ты оставлял несколько верхних пуговиц расстегнутыми, и тогда в вырезе изредка проглядывала твоя ключица. Естественно, это не та разновидность одежды, которую я сам бы надел, но на тебе она всегда смотрелась довольно привлекательно. — А выглядела ли она еще привлекательнее, лежа на полу в твоей спальне? — Вовсе нет, — сухо отвечаешь ты. — Это был поистине жалкий предмет одежды — его близость к тебе было единственным очарованием, которым он обладал. Я начинаю смеяться, а затем снова на мгновение зарываюсь лицом в твои волосы. — Что происходило потом? — Какой ты любопытный. Ты искренне хочешь знать, не так ли? Но да, обычно они начинались с того, что ты ищешь какого-то утешения. По крайней мере, эту часть было относительно легко представить, — ты снова открываешь глаза и бросаешь на меня слегка сардонический взгляд. — Такой маленький беспризорник, Уилл. Я повторяю бодающее движение лбом. — Ага, ну, я тогда большую часть времени пребывал в стрессе. В основном из-за тебя. — Тогда чисто с эстетической точки зрения меня можно поздравить, потому что ты чрезвычайно красиво носил свое страдание, — ты слегка вздыхаешь и еще сильнее откидываешь голову мне на плечо. — Такое изысканное несчастье… как ты был прекрасен, когда грустил. Возможно, это выставляет меня не в лучшем свете, но нет никаких сомнений, что твоя физическая привлекательность значительно усиливала твою притягательность. Я ценитель и знаток красоты во всех ее проявлениях, и трудно отрицать, что, будь ты менее широкоглазым и гибким, ты не смог бы быть столь же очаровательным. — Ну что ж, — говорю я, поднимая пальцы и загибая их, словно вычеркивая пункты из списка. — Итак, я появился у тебя дома без приглашения, выглядя печальным, но сладострастным, и в рубашке, которую ты не совсем ненавидишь? Ты тоже слегка улыбаешься. — Верно. — И что случилось потом? На несколько мгновений ты снова замолкаешь, слегка нахмурившись, словно пытаясь воссоздать образ как можно точнее. — Что ж, — наконец говоришь ты, — в этой моей фантазии наш контакт начался с того, что я, в качестве попытки утешить тебя, обнимал тебя. Конечно, мне бы это понравилось само по себе, потому что твоя реакция на прикосновения всегда была восхитительной. Даже нечто столь простое, как рука на плече: как бы ты немного подрагивал, а затем замирал, как сбилось бы твое дыхание… как твои зрачки слегка расширились. Меня всегда интриговало, насколько схожими могут быть физические проявления желания и страха. Я повторяю нежное бодающее движение. — Знаю. — И небезосновательно, — спокойно отвечаешь ты. — Две соизмеримые реакции, но при таких совершенно противоположных состояниях. Кроме того, меня несколько раздражало, что в твоем случае я никогда не мог с уверенностью определить точную причину. Обычно у меня есть некий талант к интуитивному распознаванию реакций людей, но ты был невероятно искусен в сокрытии, и тебя было трудно прочитать подобным образом. — Дело было не лишь в тебе, — говорю я. — Я не уверен, что сам себя до конца понимал. Ты согласно киваешь, и на несколько мгновений я ловлю себя на том, что ненадолго закрываю глаза, пытаясь вспомнить, как это ощущалось. В этом смысле, когда я об этом слышу, та легкость, с которой ты мог представить себе наш секс, никогда не перестает меня удивлять, потому что это так контрастирует с моим собственным состоянием тревожной амбивалентности, которая в то время царила во мне по отношению к тебе. Честно говоря, не то чтобы мои стремления когда-либо простирались за рамки проявления внимания и доброты — по крайней мере, в первые дни. Мне было бы трудно представить себе какую-либо значительную близость… определенно, я не мог представить нас любовниками (в любом случае, это глупое слово: неопределенно куртуазное и старомодное, подходящее людям XVIII века). Наверное, это просчет воображения — даже для одаренного таким богатым воображением человека, каким я, по идее являюсь. Но в целом, мой жизненный опыт в основном заключался в том, что люди либо хотели меня трахнуть, либо наебать, и между ними было очень мало промежуточных вариантов. У меня не было ресурсов, чтобы вообразить себе нечто столь причудливо сентиментальное, как любовник, даже если бы я этого хотел (а я не хотел). Но я помню, как думал, что было бы неплохо получить друга. Союзника или товарища, или как еще это можно назвать: те сердечные определения с нотками борьбы и товарищества, которые мужчины должны проявлять друг к другу — даже настолько отчужденные, замкнутые, не располагающие к любви мужчины, как я. Думаю, просто нечто, что заставляло бы меня чувствовать себя нормальным… возможно, больше, чем что-либо еще. В лучшем случае я мог представить, каково это — увидеть тебя, вошедшего в мою гостиную с закатанными рукавами рубашки, непринужденного и всецело чувствующего себя как дома среди всего моего беспорядка, наливающего нам обоим по бокалу вина, прежде чем подойти ко мне и сказать: «Все в порядке, Уилл, все будет хорошо». Даже при том, что в те времена все было не в порядке, и это было бы огромной, впечатляющей ложью… и все же, как утешительно было бы это услышать. Наконец я снова открываю глаза и несколько тоскливо поглаживаю тебя по скуле. — Я тогда был очень сложным, — говорю я. — Ко мне было трудно подобраться. Удивлен, что у тебя хватило терпения фантазировать обо мне. — Терпение не требовалось, уверяю тебя. Хотя, если бы «сложный» было синонимом слову «страдающий», я был бы склонен согласиться с тобой. Столь много внутренних смятений, Уилл — и все же твое желание сделать себя неприкасаемым просто подтолкнуло меня хотеть прикоснуться к тебе еще сильнее. — О да, мы это уже выяснили, не так ли? Как к чрезмерно дорогим драгоценностям. Ты снова улыбаешься, и выглядишь гораздо более довольным, чем был последние недели, и увидев это, я испытываю такое облечение. — Безусловно, — отвечаешь ты. — Ты был алмазом Хоупа, покрытым собачьей шерстью. — Ого, какой изумительный комплимент. Я слишком взволнован, чтобы говорить. Твоя слабая улыбка тут же становится шире. — Всегда пожалуйста, — говоришь ты. — Но да, я помню, как представлял, каково это — держать тебя в объятиях, а затем притягивать ближе; как я ласкал бы твое лицо и волосы, пока ты наконец не станешь достаточно отзывчивым, чтобы позволить мне поцеловать тебя. Хотя даже моя мысленная версия тебя была бунтарской — требовалась бесконечная выдержка, чтобы завоевать ее. Мне приходилось сосредоточиться на том, чтобы гладить ладонями твою спину и плечи, лишь постепенно позволяя своим ласкам становиться чуть более намекающими и чуть менее чистыми… с каждым прикосновением опускаясь все ниже и ниже, пока ты не начнешь дрожать и покачивать бедрами навстречу моим. Я тихо вздыхаю, а затем начинаю скользить рукой по твоей груди, прижимаясь губами к виску, в то время как другая рука ныряет под воротник твоей рубашки. — А потом что? — спрашиваю я. Ты благодарно выгибаешься под моим прикосновением, на мгновение прикрывая глаза. — Я представлял, что продолжал бы целовать тебя, — говоришь ты. Твой голос становится еще ниже, словно тихий, хриплый рокот где-то в глубине твоего горла. — Затем я бы взял твою руку и прижал бы ее к своему паху. Стоит признать, это довольно вульгарный жест, но это было бы больше ради тебя, чем ради меня… — О да, — иронично говорю я. — Конечно, так бы и было. Ты снова улыбаешься, прежде чем перевести дух, когда моя рука опускается достаточно низко, чтобы начать расстегивать твой ремень. — Тебе стоит быть милосерднее в своих предположениях, — наконец добавляешь ты. — Я бы учитывал твои потребности, потому что это позволило бы тебе самому увидеть, насколько я возбужден — подтверждение того, что я считаю тебя красивым и желанным, и что мое внимание к тебе искреннее. Что еще важнее, показав тебе, что я потерял самообладание, я бы предоставил тебе безмолвное разрешение потерять и свое. Твой ремень упрямо не поддается, но после болезненного сгибания запястья мне наконец-то удается его расстегнуть. Я на несколько секунд останавливаюсь, поглаживая кончиком пальца чуть ниже талии, а затем легкими кругами потираю твою тазовую кость. — Ну ладно, — говорю я. — Как, по-твоему, я должен был отреагировать? Ты медлишь, слегка сдвигая бедра, чтобы обеспечить мне лучший доступ. — Я представлял, как в итоге мы окажемся переплетенными на моем диване, — говоришь ты. Твой голос звучит немного с придыханием, и я украдкой улыбаюсь и ныряю рукой еще ниже. — Я в некоторой степени оставался связан реальным положением вещей, потому что знал, что ни за что не уговорил бы тебя лечь в мою постель — по крайней мере, не сразу. Это было бы слишком интимно для тебя, и, следовательно, слишком пугающе. Видишь, как я в это вкладывался? Возможно, это и была фантазия, но я все равно постарался сделать ее максимально правдоподобной. — Полагаю, ты был прав, да? — к настоящему моменту мне удалось расстегнуть твою молнию. Ох, блядь, ты такой твердый… я не был до конца уверен, что так будет. — Так все и было в реальной жизни. — Да, безусловно, — ты снова вздыхаешь, выгибаясь ко мне, а твоя голова еще больше запрокидывается на мое плечо. — Перед камином, в той твоей ужасной лачуге. Я согласно хмыкаю, массируя твой член длинными, томными движениями, пока не чувствую, как ты дрожишь в моих руках, и из щели появляется большая капля предэякулята. Увидев ее, я тихо стону, целую тебя в лоб и отпускаю, чтобы поднять руку перед твоим лицом. — Сплюнь, — говорю я. Это настолько вульгарно, что я даже не уверен, что ты это сделаешь, к тому же ты уже так истекаешь, что, вероятно, в этом нет нужды. Но в конце концов ты без жалоб подчиняешься, а затем откидываешься ко мне, грациозно раздвигая ноги чуть шире. — Какой ты распутный мальчик, — наконец говоришь ты. — А я-то думал, что это у меня нет границ. А вдруг кто-то пройдет мимо? — Не пройдет, — отвечаю я. — На много миль вокруг никого нет, — я намеренно замедлил движение руки — достаточно, чтобы прикосновение приносило удовольствие, но было не настолько стимулирующим, чтобы помешать тебе говорить. — В любом случае, мы еще не закончили. Я хочу, чтобы ты рассказал мне, что еще ты себе представлял. — Ты слишком заинтересовался этим. Это не так увлекательно, как ты, по-видимому, считаешь. — А откуда тебе знать, что именно я нахожу увлекательным? Ты сам сказал, что твоя эмпатия — отстой. Ты в ответ тихо смеешься, но смех на полпути сменяется новым вздохом. — Что ж… — говоришь ты. — Ты должен понимать, что я находил мысль о том, чтобы заняться с тобой любовью чрезвычайно привлекательной. Тем не менее, что я на самом деле хотел увидеть, так это то, как ты мне уступаешь, а это значит, что именно момент, когда ты скажешь «да», был самым привлекательным из всех. Вследствие чего, веришь или нет, большая часть моего внимания была посвящена первой части моей фантазии — завязке, а не заключению. — Все нормально, — тихо говорю я. — Я верю, — я медленно размазываю большим пальцем предэякулят по головке твоего члена, а затем плотно обхватываю ладонью всю его длину. — Просто расскажи мне, что еще захочешь. Твое дыхание учащается, и я снова целую тебя, а затем позволяю другой руке глубже зарыться тебе под рубашку, кончиками пальцев поглаживая и дразня каждую клеточку кожи, до которой могу дотянуться. Мне нравится вот так держать тебя в объятиях. Мы всегда идеально подходим друг другу: твой позвоночник прижимается к моей груди, а мои ноги обвивают твои. — В основном я помню, как представлял, как хочу заботиться о тебе, — наконец говоришь ты. — С похожим конфликтом я часто сталкивался и в нашей реальной жизни. Чувство владения, но также и обязанности: что каким-то образом ты стал моей собственностью, которой я могу руководить и влиять, но в то же время с ответственностью взращивать, защищать и заботиться о тебе. Просто… моим. — Да, — говорю я тем же тихим голосом. Я мягко провожу большим пальцем по твоей нижней губе, едва сдерживая стон, когда ты высовываешь язык и нежно облизываешь подушечку. — Твоим. — Я бы не торопился с тобой, — продолжаешь ты. — Я бы постарался сделать свои прикосновения максимально комфортными и приятными. Признаю, конечно, что это было не лишь из чистого альтруизма. Важно было, чтобы ты наслаждался этим, иначе у тебя не возникло бы желания повторить этот опыт. Тот факт, что даже в твоих фантазиях была такая очевидная доля личной корыстной заинтересованности, заставляет меня снова улыбнуться. — Ты в любом случае это сделал, — вот и все, что я говорю. — Я имею в виду, по-настоящему: когда это действительно произошло. Тот первый раз был… он был невероятным. — Он был идеальным, — ты выгибаешь спину еще сильнее, а затем вытягиваешь ноги, пока они не оказываются еще крепче переплетены с моими. — Одно из самых проникновенных впечатлений за всю мою жизнь. Уилл, ты выглядел таким прекрасным, лежа подо мной. Никогда не забуду, каким ты тогда был доверчивым. — Был ли я таким же в этой твоей фантазии? Как я себя вел? — Ты был очень настороженным, — говоришь ты. — Но также очень страстным. Отстраненным, ошеломляющим и абсолютно ничем не выдающим свои мысли, — ты снова вздыхаешь, а затем на мгновение приоткрываешь глаза, чтобы бросить на меня довольно ироничный взгляд. — Конечно, сначала мне пришлось бы что-то сделать с этим отвратительным лосьоном после бритья, не так ли? Возможно, я бы поднял тебя на руки, затем проигнорировал бы твое дикое сопротивление и держал бы под душем, пока все не смылось. Я наклоняюсь и нежно прикусываю мочку твоего уха. — Ага, конечно, — говорю я. — Я бы с удовольствием посмотрел, как ты попробуешь. — Мм-м, да, согласен — даже для фантазии это уже слишком. Кроме того, хотя было бы очень приятно наблюдать, как ты шипишь от возмущения, не думаю, что я смог бы выдержать последовавшую за этим крайнюю надутость. — Ага, это точно убило бы всю страсть, — я наклоняюсь вперед и еще раз игриво покусываю тебя. — Хотя, полагаю, ты убиваешь все остальное, так что можешь убить и страсть. Ты выгибаешь бедра и повторяешь тот же смешок-выдох, что и прежде. — Какой ты грубый маленький монстр. Лишь из-за этого я, пожалуй, решу оставить остаток своей фантазии при себе. Не уверен, что ты заслуживаешь удовлетворения своего любопытства. — Может быть, — я немного ускоряю движение рукой, проводя языком по твоему уху, а затем по челюсти. — Хотя существует множество вещей, которых я не заслуживаю. И ты все равно даешь мне их. Ты издаешь позабавленный звук, твое дыхание становится еще более прерывистым, когда моя рука делает решительный поворот. Так случилось, что ты прав, и мое любопытство даже близко не удовлетворено, но я уже решил больше не давить на тебя. Совершенно ясно, что ты не хочешь рассказывать мне это, и, учитывая все, что произошло, я даже не могу винить тебя за это. Вероятно, раскрытие этого личного воспоминания заставляет тебя чувствовать себя слишком открытым — без сомнения, потому что то, как я отвергал тебя в прошлом, слишком схоже с тем, как, по-твоему, я сдерживаю себя в настоящем. Поэтому в конце концов я просто замолкаю, обхватывая ладонью головку твоего члена, смазывая тебя твоим же предэякулятом, а затем смакую гладкое влажное скольжение, в то время как твое дыхание сбивается в поверхностный вздох. Твоя кожа, залитая солнцем, такая теплая на моей, и на тонкой ключице блестит маленькая капелька пота. Твой вид и ощущение… все так идеально. — Вот так, — шепчу я тебе на ухо. — Просто дыши. Не спеши. Я чувствую шелест твоих волос, — движение мышц твоих плеч, — и нежно повторяю твое имя, а затем прижимаюсь лбом к твоему лицу, подбадривая тебя, шепча, как сильно я тебя люблю; как прекрасно ты выглядишь в таком состоянии. Как обычно, нам удалось найти естественный ритм без малейших усилий, будучи совершенно настроенными друг на друга в сексе, как и во многом другом. Это означает, что твои бедра грациозно толкаются, когда моя рука уверенно покачивается вниз, дроча тебе более сильными поглаживаниями, пока ты не издаешь тихий вздох, а затем прикусываешь губу, когда наконец кончаешь мне на руку. Когда это происходит, я покрываю твою челюсть поцелуями, а другой рукой обвиваю твою грудь, поддерживая тебя, моя щека все еще плотно прижата к твоей. Я жалею только о том, что больше не вижу твоего лица, потому что обожаю наблюдать за его выражением, когда ты кончаешь. Но это все равно выглядит и ощущается невероятно чувственно, и когда все заканчивается, я с очевидным удовольствием облизываю свою руку, чтобы показать тебе, как сильно и я этим наслаждался — я кружу языком по каждому пальцу, а затем издаю тихий стон, чтобы ты знал, как приятно пробовать тебя на вкус. После этого ты выглядишь очень сытым и сонным, поэтому я притягиваю тебя ближе, а затем позволяю нашим головам соприкоснуться. «Ты идеален, — думаю я, в безмолвном обожании. — Ты — все» Такое спокойствие тебе очень идет. Это немного напоминает мне увиденный однажды документальный фильм о саванновых львах — как самцы в прайде иногда грелись на солнце, ненадолго забывая о необходимости вызывать страх в пользу ощущения игривости и умиротворения. Ты сейчас такой же — как будто втянул когти. Я нежно провожу рукой по твоему предплечью, затем переплетаю наши пальцы и крепко удерживаю. Солнечный свет такой чистый и яркий, что я вижу пылинки, легко танцующие перед нами. — Хотя это и не имеет особого значения, я прошу прощения от имени своего воображаемого «я», — наконец говорю я. — Я похож на невыносимого маленького засранца. Ты фыркаешь от смеха, на мгновение сильнее прижимаясь лицом к моему. — Это не тот термин, который я бы выбрал. — Когда-нибудь я повторю эту ситуацию для тебя. Найду зеленый свитер… прости, хенли… — Хенли, безусловно. Четыре пуговицы. — Четыре пуговицы. Планка длиной в пять дюймов. Джинсы, которые выглядят смертельно больными. Губительный лосьон после бритья… — Нет, без этого губительного лосьона после бритья. Жизнь не всегда должна подражать искусству. — …а затем я войду с несчастным видом и буду грубить тебе пять минут подряд, пока ты не соблазнишь меня на диване. — Ты всегда мне грубишь, — неторопливо говоришь ты. — И гораздо дольше, чем пять минут подряд. И все же я рад, что несчастье будет хотя бы отчасти фальшивым. — Ты уверен, что будешь рад? Что случилось с моей эстетической грустью? — Она была и остается чрезвычайно привлекательной. Тем не менее, я предпочитаю видеть тебя счастливым. — Конечно, я счастлив, — говорю я более серьезным голосом. — У меня же есть ты. На этот раз ты не отвечаешь, и в наступившей тишине я провожу пальцами по твоим волосам, ритмично потираясь своей щекой о твою. — Спасибо, что рассказал мне все это, — наконец говорю я. — Я знаю, ты бы не стал этого делать, если бы я не попросил. Я ценю твою открытость. Мне кажется, это… как будто это позволило мне увидеть тебя. Другую твою сторону, понимаешь? Из того времени. — Да, — просто говоришь ты. — Другую сторону. Безусловно. — То же самое было прошлой ночью, — отвечаю я. — Я чувствовал то же самое, — ты тут же поднимаешь взгляд, и на несколько мгновений я снова замолкаю, пытаясь найти правильный способ выразить это. — Я так сильно стараюсь скрыть от тебя свою уязвимость, — наконец добавляю я. — Я знаю, что тебе это и так известно, но не думаю, что я когда-либо по-настоящему признавал это — до сих пор. Все, что ты со мной сделал, Ганнибал… это сломало меня несколько раз подряд, — я замолкаю, а затем шумно сглатываю. — Иногда мне казалось, что единственный способ для нас быть вместе — это отрицать последствия произошедшего. Как будто признание ущерба — настоящее признание — сделало бы его более реальным. Это означало бы, что все это в корне изменило меня. И это в свою очередь означало бы, что ты победил. — Я знаю, — тихо говоришь ты. — Ты вложил столько сил в сопротивление мне. Но дело не в победе или поражении, ведь мы больше не по разные стороны баррикад. Я слегка пожимаю плечами, хотя ты этого и не видишь, а затем снова ненадолго замолкаю, пытаясь вспомнить твой совет об уязвимости, который ты дал мне в последние дни перед приездом Джека — прежде чем все пошло наперекосяк. «Сила без уязвимости душит развитие, — сказал ты. — Она разрушает прогресс. Если мы остаемся в рамках наших предполагаемых сильных сторон, то как мы вообще можем осмелиться выйти за их пределы и познать новые возможности? Допусти и прими свои уязвимости, Уилл, и ты сможешь учиться на них. После этого ты сможешь превзойти их. И после этого ты сможешь научиться познавать себя, глубоко и правдиво — и затем ценить себя ради себя таким, какой ты есть». Конечно, я понял, о чем ты говорил, но, как и со многими твоими уроками, я не был готов применить его на практике. Казалось, это требовало той разновидности эмоциональной смелости, которой я не уверен, что действительно обладаю. — Некоторое время назад ты сказал мне, что уязвимость делает меня сильнее, — я автоматически медлю, ожидая твоего ответа, но на этот раз ты не реагируешь — думаю, ты хочешь, но тебе слишком любопытно узнать, что еще я скажу сам. Это проявление сдержанности необычно и показывает, насколько внимательно ты меня слушаешь. И хотя я знаю, что всего, что я сделаю, будет недостаточно, чтобы полностью исцелить эту недавнюю размолвку, я также знаю, что должен хотя бы попытаться. — Не думаю, что я до конца это понял, — продолжаю я. — То есть, я думал, что понял, но это было скорее абстрактно, чем реально. А вчера вечером, когда ты позволил мне увидеть тебя таким… сколько же смелости для этого потребовалось. Вот тогда я действительно это почувствовал. Ты показал мне, что в моей власти причинить тебе боль, и ты верил, что я этого не сделаю, хотя и знал, что могу. Но дело в том, Ганнибал, что именно по этой же причине мне так трудно позволять тебе контролировать мои решения. Вот почему я иногда так сильно негодую и сопротивляюсь тебе. Мне кажется, что если я полностью раскроюсь, то у меня ничего не останется, и я перестану быть для тебя загадкой — и к тому моменту ты уже будешь знать меня настолько хорошо, что точно будешь знать, как меня уничтожить. Твой рот тут же открывается, и я нежно прижимаю к нему пальцы, прося помолчать. — Все в порядке, — добавляю я. — Как я уже сказал, это скорее то, что я чувствую, чем то, во что действительно верю. Нет простых решений того, что произошло между нами — я могу чувствовать это очень долго. Но затем, позже, это также заставило меня задуматься кое о чем другом. Это заставило меня подумать о том, как ты показал мне, что я по-настоящему целостный только благодаря своей сломленности. Как любовь и принятие могут возвысить все мои недостатки, — я колеблюсь, а когда снова заговариваю, чувствую, как мой голос слегка дрожит. — И я люблю тебя. Правда. А когда кто-то наконец чувствует любовь, он больше не боится, потому что любовь — это мужество. А настоящая уязвимость — это акт любви. К этому моменту я уже крепко цепляюсь за тебя, моя щека прижимается к твоим волосам, в то время как твоя рука нежно гладит мою. — То, что ты сказал мне вчера, — добавляю я. — «Я все еще считаю тебя своей прерогативой, в то время как мне самому суждено оставаться лишь твоей альтернативой». Знаешь, это была ошибка. Ты ошибался… ты никогда не узнаешь, насколько ты ошибался. Потому что ты не моя альтернатива, Ганнибал. Ты — весь мой мир. Ты для меня все. Я слышу, как у тебя перехватывает дыхание — тихий, низкий шелест, словно все твои слова буквально украли. — Любимый, — наконец говоришь ты, и твой голос звучит почти так же прерывисто, как мой. — Я все еще не уверен, что с нами будет, — шепчу я, на мгновение зарываясь лицом в твои волосы. — Я не знаю, как избавиться от боли последних лет. Хотел бы знать, но не знаю, — затем я делаю глубокий вдох, потому что следующая часть, возможно, самая трудная. И все же, правда — единственное, что поможет нам пройти через это. Я больше не могу сдерживаться. Моя уязвимость — моя главная сила. — Я еще не оставил это позади, Ганнибал, — тихо добавляю я. — Понимаешь? Все, что ты со мной сделал. Страх, гнев и утрата… все это по-прежнему так реально. То есть, я не говорю, что мне нужна терапия — я определенно этого не говорю. Я бы ни за что не захотел терапии от человека, с которым сплю. Но иногда мне действительно хочется начать говорить с тобой об этом. Потому что мне нужна… мне нужна помощь. Следует еще одна небольшая пауза, прежде чем ты осторожно высвобождаешься и выпрямляешься, чтобы обхватить мое лицо обеими руками. Несколько мгновений ты просто смотришь на меня, а затем наклоняешься вперед, пока не можешь прижаться губами к моему лбу. — Конечно, любовь моя, — говоришь ты так же тихо, как и я. — Что пожелаешь. Столько, сколько пожелаешь. — Только тебе недостаточно просто слушать, — добавляю я с ноткой твердости. — Тебе действительно нужно это услышать. Чаще всего кажется, что все, что ты хочешь признать, — это результат того, что ты сделал, а не сам процесс. Я не прошу тебя провести остаток нашей жизни в извинениях — я даже не прошу тебя соглашаться со мной. Но прямо сейчас я чувствую, что будто борюсь с собой, борюсь с тобой, борюсь с прошлым… и не могу оставить это позади. Я не могу двигаться дальше и не могу обрести больше умиротворенности — пока не буду честен с нами обоими в том, что сделали со мной последние несколько лет. Ты уже обнимаешь меня, и я чувствую, как нежно твои пальцы перебирают мои волосы. — Mano meilė, — отвечаешь ты. — Я понимаю. — И, как я уже сказал, это не односторонний процесс. Мне нужно, чтобы ты был со мной честен. Если я сделал что-то, что тебя ранит или злит, не стесняйся сказать об этом. — Конечно. — Я, вероятно, расплачусь, — говорю я. Я тихо смеюсь и мимолетно зарываюсь лицом в твое плечо. — Из носа потечет. Это будет ужасно. На несколько мгновений я чувствую, как твои губы прижимаются к моим волосам. — Тогда я тоже поплачу, чтобы составить тебе компанию. Я снова издаю смешок, хотя на полпути что-то идет немного не так и он превращается в подобие вздоха. — Ну, в таком случае, думаю, мы договорились. — Договорились. Безусловно, — ты снова медленно проводишь пальцами по моим волосам и тоже тихо вздыхаешь. — Какое же ты впечатляющее создание, Уилл Грэм. Тебе удалось ниспровергнуть все мои ожидания относительно самого себя, и все же я не могу заставить себя негодовать — или даже чувствовать недовольство из-за твоего успеха. — Взаимно. Хотя, полагаю, это часть проблемы, не так ли? Я справился с последней частью не так хорошо, как ты. — Возможно, — просто отвечаешь ты. — Однако, полагаю, ты чувствуешь, что у тебя больше причин для негодования, — еще несколько секунд ты просто смотришь на меня, а затем тянешься в карман за ключами от машины и вкладываешь их мне в руку. — Уже поздно, любимый. Поехали домой. При виде ключей я начинаю улыбаться. — Спасибо, — говорю я. — Не за что. Было очень заботливо с твоей стороны сначала дать их мне. Ты снова целуешь меня в скулу, но когда ты уже собираешься встать, я протягиваю руку и ловлю твою. Ты терпеливо ждешь, я делаю несколько прерывистый вдох, а затем подаюсь ближе, пока наши лбы не соприкасаются. — Еще кое-что, — говорю я. — Еще одно, и мы можем уйти. Но я хочу, чтобы ты знал: то, что ты сказал прошлой ночью, было правдой. Ты сказал, что хочешь от меня большего, чем я могу тебе дать, и ты был прав. Ты действительно хочешь от меня слишком многого — ты всегда хотел слишком многого. Но еще одно, что тебе нужно знать: это не имеет значения, — следует еще одна, более продолжительная пауза, и я наконец поднимаю наши переплетенные руки к своему лицу, чтобы поцеловать тыльную сторону твоей ладони. — Это никогда не имело значения, Ганнибал. Потому что даже если ты не можешь получить меня всего, ты все равно получишь больше, чем кто-либо другой. Что бы я ни решил отдать, я отдам тебе. Потому что я всегда так делал, не так ли? И всегда буду так делать.