Седьмое чувство / The Seventh Sense

Несмотря на вполне реальную угрозу затянуться на весь вечер, кажется, что брифинг Джека наконец-то подходит к концу. Он завершается всего через 70 минут после начала (я с недоверием смотрю на часы, потому что казалось, что прошло как минимум 170), но тот факт, что он затянулся дольше, чем следовало бы, нисколько не убеждает его тихо уползти и скончаться — вместо этого совещание заканчивается бурей воодушевленных вопросов и комплиментов, сопровождаемых топотом ног и даже свистками от группы слегка увлекшихся младших офицеров в задней части зала. Думаю, дело в совместной работе с ФБР — по крайней мере, для молодых. В них присутствует наивное благоговение и рвение, закаленные в горниле фильмов, романов и разнообразных отсылок в поп-культуре, где ФБР всевидящее и всезнающее, а главный следователь — всегда курящий без остановки одиночка с квадратной челюстью, который никогда не играет по правилам, но всегда ловит преступника… и всему этому, несомненно, суждено быть разрушенным через несколько недель, когда они осознают, что мы не обладаем гораздо более ясным представлением о происходящем, чем они. Справедливости ради, Джек также весьма впечатляет в своем включенном на полную режиме «Великолепного Лидера», что, несомненно, помогло разжечь всплеск энтузиазма. У него определенно есть харизма, это я признаю (конечно, не такая мощная, как у тебя, но все же… какая-то). Я же, напротив, проявлял ровно нулевую харизму, и мой вклад в совещание в основном сводился к тому, что я таращился в окно, одновременно экстравагантно рисовал что-то в блокноте и пытался не замечать, насколько в высшей степени удручающе выглядит интерьер переговорной комнаты. Хотя, надо признать, я не думаю, что «удручающе» было изначально задуманным эффектом — скорее всего, все было оформлено в соответствии с представлением какого-то правительственного дизайнера о том, каким должно быть спокойствие. Может, это европейская особенность? «Спокойствие, — явно говорил себе этот засранец, — это бледно-голубая краска, репродукции Клода Моне и комнатные растения. И плюш, черт возьми. Много плюша. Сплошной плюш — сколько может охватить взгляд». Так уж получилось, что плюш (естественно, голубой и бледный), которым обиты стулья, имеет неприятный прецедент, потому что он точно такого же оттенка, что и труп, вытащенный из воды, и, видимо, никому и в голову не приходило упомянуть об этом. На самом деле, я даже испытываю искушение взять на себя эту почетную миссию — хотя бы ради того, чтобы получить предлог, чтобы меня выгнали, — потому что уже через несколько минут стало очевидно, что эта встреча сильно истощит меня. Однако дело не в очевидных причинах. Не в чрезмерно восторженных полицейских (неловко), не в проповедях Джека (раздражающе), не в теплых бутербродах и холодном кофе (безразлично — в конце концов, не то чтобы я являлся тобой), а в том, что я осознаю нечто, чего не осознает никто другой… а именно, что так получилось, что я, «герой», которого они недавно поместили в своем полицейском бюллетене, и подражатель-убийца, которого Джек с мучительными подробностями описывал последние 70 минут, — это один и тот же человек. В этом отношении мой диссонанс из-за этого неудобного факта стал настолько колоссальным, что я обнаружил, что единственное, что мне остается, — это полностью отключиться от всего происходящего. Но это не моя вина — что еще мне остается делать? Это чувство ошеломило бы меня, если бы я позволил ему, поэтому вместо того, чтобы сосредоточиться на том, что говорится, я просто пошел другим путем и вообще не вмешиваюсь в обсуждение. Единственное утешение в том, что все это наконец-то закончилось, и как только я выполню свое прежнее обещание пересечься с Прайсом и Зеллером, мне ничего не останется, кроме как вернуться домой и притвориться, что последних нескольких часов не было. — Интересно, не правда ли? — внезапно раздается голос. — А вы так не считаете, мистер Грэм? Голос принадлежит одному из итальянских детективов — и, который, по-видимому, не склонен сидеть рядом со мной, — продолжающему нависать у меня над головой в каком-то призрачном, бесплотном виде, пока наконец не появляется его обладатель и не отодвигает один из стульев трупного цвета, однако не утруждаясь сесть на него. Я уже знаю, кто он, но до сих пор изо всех сил старался избегать его, поскольку его амбиции и самомнение особенно раздражающим образом сочетаются с полным отсутствием реальных детективных способностей. К тому же, я ему не нравлюсь (и он не особо старался это скрыть), хотя это почему-то беспокоит меня гораздо меньше, чем другие черты характера. В конце концов, я привык быть изгоем. Тем, кто отличается от других и кого не любят — большую часть жизни так и было. Серьезно, единственный человек, который никогда не заставлял меня чувствовать себя таким образом, — это ты. — Я не уверен, что смог бы описать это именно так, — отвечаю я, когда становится ясно, что он не улавливает моего ментального посыла любезно отъебаться. — Подражатели среди таких преступников — не редкость, — я пытаюсь говорить непринужденно, но, как и большинство моих попыток, в итоге получается некий ублюдочный отпрыск скуки и безразличия. Затем я осознаю, что «скука» и «безразличие» каким-то образом мутировали в «невыносимого умника», поэтому заставляю себя добавить: — Хотя вы правы, обычно этого не происходит, пока расследование еще не завершено. Единственная реакция на это заявление — презрительное фырканье, поэтому я снова опускаю взгляд в свой блокнот, отчаянно изображая человека, которого все это еще хоть немного волнует. Я также осознал, что не могу вспомнить его имени, что сделает ответ ему крайне неловким. Мне кажется, оно начинается на «Дж» и заканчивается на гласный звук (Джакомо? Джорджо?), хотя все итальянские имена, похоже, заканчиваются на гласные звуки, и многие начинаются на «Дж», так что это озарение мне не очень помогает. К моему огромному раздражению, Джакомо/Джорджо теперь усаживается на стул, ставит свой кофе на стол, а затем вытягивает ноги, демонстрируя все признаки намерения остаться и мучить меня как можно дольше. — Вам нравится наше здание? — спрашивает он, взмахивая рукой в сторону множества предметов голубого цвета. — Оно очень красивое, не так ли? Я открываю рот, прочищаю горло, а затем медленно закрываю его. «Нет. Нет, блядь. Нет-нет-нет». — Да, — осторожно говорю я. — Нравится. — Очень историческое? — Мм-м. — Полагаю, у вас в Америке нет таких зданий? Там все совершенно новое. Как и во многих других ситуациях, это наблюдение напоминает мне о тебе — а именно о том случае, когда мы отправились на место преступления в Балтиморе, и о твоем недоверчивом взгляде, когда я выражал восхищение таунхаусом, построенным еще в исторические темные века 1938 года. И не только я так думал — я помню, что Джек тоже им заинтересовался (а ты все это время стоял там с выражением лица «Боже мой, вы пара полнейших крестьян»). К сожалению, похоже, это воспоминание делает мой вид слишком жизнерадостным, потому что Джакомо/Джорджо теперь явно чувствует себя обязанным все похерить, протянув тонкий палец через стол, чтобы слегка толкнуть мое удостоверение. — Вам известно, что здесь не хватает вашей фотографии? — спрашивает он. «А вам известно, что ваши отвратительные стулья цвета трупного окоченения?» — хочется мне ответить, однако, конечно, я не могу, поэтому лишь неопределенно киваю. Эта часть, по крайней мере, проста, потому что я очень хорошо умею быть неопределенным — это один из моих немногих непревзойденных навыков. Даже несмотря на это, нет сомнений, что его голос звучит искренне оскорбленно. Подумать только, так сильно переживать из-за чужого удостоверения личности? Люди странные. — Ее там никогда не было, — это все, что я говорю. — Почему нет? — настаивает он. — На других есть. — Потому что оно временное, — отвечаю я сквозь стиснутые зубы. — У Джека не было времени организовать официальное удостоверение, — не то чтобы я точно знал, как Джек должен это организовать. В конце концов, я, несомненно, последний человек, которому они захотели бы выдать полноценное удостоверение личности. Я почти могу представить всеобщее закатывание глаз по ту сторону океана, аж из Вашингтона, когда им приходит такой запрос. Джакомо/Джорджо несколько мгновений молча переваривает эту бессмысленную информацию, прежде чем снова потянуться и толкнуть мое удостоверение. Мне тут же приходится сопротивляться детскому желанию схватить его со стола — что, признаться, довольно иронично, учитывая, что мое отношение к этой карточке до этого момента было в высшей степени безразличным, и только сейчас, когда он ее трогает, я осознаю, что чувствую себя абсурдно оборонительным в отношении этой маленькой ублюдочной штуки. Хм, нет, это ошибка — я явно совершаю тактический недочет, случайно решив, что мне не похуй. Я невольно бросаю на него негодующий взгляд. «Эй, — мысленно говорю я ему. — Верни мне мой похуизм». Пока я наблюдаю за ним, Джакомо/Джорджо слегка наклоняет бейдж ближе, яростно хмурясь и с выражением лица, более подходящим человеку, пытающемуся расшифровать код «Энигмы», чем разглядывающему потрепанный кусок пластика. — Почему на логотипе ФБР изображен кактус? — спрашивает он. Я тут же чувствую, как мои брови поднимаются так высоко, что кажется, будто они вот-вот взлетят в воздух. Полагаю, я мог бы объяснить, что это лавровые листья, но не могу отделаться от подозрения, что это либо эпический троллинг, либо он настолько непонятливый, что действительно думает, что это кактус — в таком случае ему уже ничем не помочь, и самым милосердным поступком было бы просто позволить ему кататься в своей непонятливости, как свинья в пресловутой грязи. Затем я открываю рот, чтобы сказать ему, что это потому, что в ФБР полно колючих придурков, но заставляю себя снова закрыть его и просто пожимаю плечами. — Кто его спроектировал? — спрашивает он. — Я не знаю. — Джон Эдгар Гувер? — после произнесения этого имени он делает довольно драматичную паузу, словно ожидая, что я отдам честь (или сделаю реверанс) или, возможно, с жаром начну петь "The Star Spangled Banner". — Вы же, несомненно, должны знать? — настаивает он, когда я не отвечаю. — Я думал, вы когда-то были учителем. — Думаю, Джек мог бы вам сказать, — отвечаю я. Затем мне хочется спросить Джакомо/Джорджо, не сломались ли у него пальцы, чтобы самому погуглить, но к настоящему моменту становится совершенно очевидно, что он провоцирует меня на реакцию, и я отказываюсь доставлять ему это удовольствие. — Удивлен, что на нем нет орла, — добавляет он. — Американцы изображают орлов везде. — Да, — отвечаю я скучающим голосом. — Полагаю, нам это свойственно. — Белоголового, словно лысого орла, — говорит он. — Как французы со своими петухами, — это объявляется с удивительной долей презрения, хотя трудно сказать, просто ли он пытается вывести меня из себя или искренне считает, что у бедных ублюдков совсем нет перьев от шеи и выше. Это снова дилемма «троллинг против недоумка». — В Италии у нас есть очень впечатляющее национальное животное, — самодовольно добавляет он. — Il lupo grigio: серый волк. Он бросает на меня лукавый взгляд, словно предвкушая яростную патриотическую истерику в ответ на то, что талисман моей страны сочли лишь немного более впечатляющим, чем галльский петух. В свою очередь, я полагаю, что мне действительно следовало бы обнажить свой меч от имени американских белоголовых орлов… вот только мне лень, поэтому я просто бесцельно пожимаю плечами в стиле «Ага, что я могу сказать — на хуй белоголовых орланов» и продолжаю рисовать в блокноте. Джакомо/Джорджо смотрит на меня еще несколько секунд, затем отодвигает стул — ножки издают отвратительный скрежещущий звук по плитке, от которого у меня сразу же сводит зубы. — Столько американцев! — говорит он. Думаю, он хочет, чтобы это прозвучало как шутка, но у него это не совсем получается, и вместо шутки звучит лишь негодование. — Они даже превращают вас в звезд обложек. Вчера я сказал своему напарнику: «Зачем они присылают нам так много американцев?» Часть меня сейчас так и рвется обернуться и объявить подходящим звонким голосом: «Я скажу тебе почему: потому что твоя собственная полиция — дерьмо». Серьезно, мне вроде как жаль, что я не могу этого сделать — хотя это было бы излишне по-детски и враждебно (и, справедливости ради, совершенно неправдиво). Тем не менее, это проясняет, что последние пять минут ерунды были на самом деле о обложке полицейского бюллетеня: или, что важнее, о том, как сильно он раздражен тем, что на ней оказалось мое маниакально выглядящее лицо, а не его. Я мысленно вздыхаю. Признаться, это далеко не первый раз, когда я взаимодействую с подобным человеком — например, Сандерсон (покойся с миром). И все же, как бы часто это ни случалось, почти всегда есть ощущение, что они не просто меня недолюбливают, а активно ненавидят — и хотя такая мелочь, как профессиональная зависть, может быть растопкой, катализатором служит нечто гораздо более мрачное и грубое. Полагаю, мне уже пора к этому привыкнуть: к тому, что меня ненавидят. В прежние времена это действительно сильно нервировало, и сколько бы раз это ни случалось, этого никогда не было достаточно, чтобы подавить хрупкую, полную надежды часть меня, которая просто хотела, чтобы меня любили и принимали, и верила, что однажды это наконец-то случится. «Другим людям это удается, — тоскливо говорила себе эта часть, — конечно же, я не прошу слишком многого». На самом деле, эти взаимоотношения сильно напоминают мне тот хронический, двойственный нигилизм, который я испытал при первой встрече с тобой: жалкое ощущение, что ты неизбежно примешь то же настороженное недоверие, которое, казалось, испытывали все остальные, и больше не захочешь иметь со мной ничего общего (с слабым, полным надежды оптимизмом, что, возможно — лишь возможно, только в этот раз — этого может и не случиться). Только этого так и не случилось — и вместо этого твое одобрение стало своего рода эмоциональной броней, которая позволяет мне с неведомой прежде легкостью отмахиваться от любых нападок, которые могут обрушиться на меня. При мысли о тебе я сразу же чувствую, как поднимается настроение, поэтому удобно откидываюсь на спинку стула и вытягиваю ноги перед собой. Джакомо/Джорджо принес с собой кофе на вынос, и я замечаю, что он совершил ошибку, оставив его прямо перед моим блокнотом. Я небрежно протягиваю руку за стаканчиком и машу Джакомо/Джорджо, словно предлагая тост. — Спасибо, что принесли, — говорю я. — Это было очень мило с вашей стороны. На несколько секунд его лицо искажается в череде гримас, пока желание не устраивать сцену борется с явным побуждением послать меня на хуй (я сижу с кофе и с интересом наблюдаю за прогрессом). — Пожалуйста, signore, — наконец говорит он, когда первое явно побеждает. Через переводчика это замечание почти наверняка прозвучало бы как: «Ты маленький засранец, signore». К счастью, я вижу, что Прайс и Зеллер уже направляются в переговорную, поэтому тут же начинаю махать им рукой, совершенно ясно давая понять, что Джакомо/Джорджо было бы разумно съебаться отсюда, пока еще есть возможность, если он не хочет подвергнуть себя очередной серии «Американского вторжения». Когда он уходит, в качестве последнего жеста мелочного мудачества, я бросаю на него презрительный взгляд — а затем тут же жалею об этом, осознав, что Прайс это заметил. Увидев это, он поднимает брови, а затем ждет, пока я повернусь к нему лицом, прежде чем наклониться и украсть остатки кофе. — От такого выражения лица молоко скисает, — говорит он. — Что в тебя вселилось? «Так уж случилось, что в меня вошел самый разыскиваемый ФБР преступник, — думаю я с безумной мысленной ухмылкой. — Буквально». Полагаю, самым естественным было бы рассказать им о брифинге Джека, но я не хочу говорить о подражателе больше, чем это совершенно необходимо, поэтому в качестве отвлечения решаю вместо этого рассказать о своем тупом разговоре с детективом — и которого, по словам Зеллера, зовут не Джакомо и не Джорджо, а Аронне. Бог знает, как я умудрился перепутать эти имена — иногда мне кажется, что у меня деменция. — Ну что ж, — говорит Прайс, когда я добираюсь до конца этого (признаться, бессмысленного) рассказа. — Ты знаешь выражение: «Не ненавидь меня, потому что ты — не я». Или как там говорят молодые люди. Брайан, а молодые люди говорят: «Не ненавидь меня, потому что ты — не я»? — Нет, — отвечает Зеллер. — Никто так не говорит с 2005 года. И даже тогда это выставляло их в глупом свете. — Молодые люди и так глупые, — жизнерадостно говорит Прайс. — Они всегда такими были. И, кстати, как вам такое открытие? У меня есть умозаключение, которым я хочу поделиться, и ни один из вас, двух глупых мальчишек, никогда бы не подумал, что я к нему приду, — он делает театральную паузу, а затем, когда становится очевидно, что ни я, ни Зеллер не собираемся умолять о дополнительной информации, торжествующе объявляет: — Уилл завел себе подружку. У меня возникает внезапный, безумный порыв объявить, что на самом деле я завел себе парня — просто чтобы увидеть выражение его лица, но подобное признание бессмысленно рискованно: не в последнюю очередь из-за усилий, которые он может приложить, чтобы выяснить, кто это. — Нет, — спокойно отвечаю я. — Не завел. — Конечно, завел, — говорит Прайс. — И я расскажу почему. Во-первых, ты выглядишь значительно менее трагично, чем обычно. Ну, за исключением того, что было только что, когда ты хмурился, как одна из горгулий на Санта-Марии. Но сегодня ты действительно улыбался. Даже через всю комнату я почти слышал, как скрипят твои лицевые мышцы. — Я все время улыбаюсь, — возражаю я. — Просто, знаешь ли… не тебе. — Кем бы она ни была, она еще и покупает тебе одежду, — продолжает Прайс, поднимая пальцы, словно вычеркивая пункты из списка. — И, могу добавить, у нее существенно лучший вкус, чем у тебя. Она также ориентируется на европейские размеры, а не на американские, потому что эта рубашка тебе немного велика. Он делает паузу и обвиняюще смотрит на мою рубашку (которая, что довольно неудобно, на самом деле вовсе не моя, а твоя). Я снова пожимаю плечами, на этот раз с чуть большим раздражением. — Нет, она старая, — говорю я. — Она была у меня еще в Штатах. — Тогда кто оставил все эти засосы на твоей шее? — требовательно спрашивает Прайс. — Выглядит так, будто ее грызли. Или ты собираешься сказать нам, что у тебя змеиная ДНК и твои шейные позвонки настолько гибкие, что ты сам их себе поставил? — Ну, это была не моя девушка, — твердо отвечаю я. — Которой, как я уже говорил, у меня на самом деле нет. — Я предполагаю, что она чрезвычайно уверена в себе и общительна, — продолжает Прайс, как будто я и не заговаривал. — Можно сказать, бойкая. Хорошо одевается, предпочитает изысканные вещи в жизни и очень тщательно следит за своей внешностью. Вопреки себе, я не могу не почувствовать заинтригованность (хотя назвать тебя «бойким» — это, стоит признать, немного слишком). — Это как-то странно конкретно, — говорю я тем же небрежным тоном. — С чего вдруг, черт возьми, ты так считаешь? — Потому что это полная противоположность тебе, — отвечает Прайс с явным самодовольством. — Основы психологии: людей неизменно привлекают партнеры, обладающие качествами, которые они сами в себе подавили. Мои родители были точно такими же. Моя мать, царство ей небесное, была перфекционисткой с фетишем на опрятность, в то время как мой отец был самым обаятельным бездельником, которого только можно представить. Он воображал себя художником и сидел в своей «студии» — на самом деле, на чердаке, прошу заметить, — и целыми днями курил травку, — Прайс ласково улыбается, а затем машет рукой, пытаясь подчеркнуть свою мысль. — Он придумал мем про наркомана еще до появления интернета. Конечно, мои родители были также невероятно счастливы вместе, что скорее исключение, чем правило. Очень часто именно те черты, которые изначально привлекают нас к партнеру, сводят нас с ума, когда мы пытаемся убедить его вести себя более подобно нам. Так что прислушайся к моему совету и не начинай приставать к ней с предложением пожить в суровых условиях в палатке, когда ты отправляешься на рыбалку. И не появляйся у нее в квартире в клетчатой одежде с головы до ног. Я слегка улыбаюсь, затем провожу кончиком пальца по манжете твоей рубашки, даже не совсем осознавая это. — Принято к сведению, — говорю я. — Буду иметь это в виду в будущем. Прайс повторяет то же самодовольное выражение лица. — Ты же знаешь, что в конце концов расскажешь нам. Тебе захочется кому-нибудь ее показать. В конце концов, она, должно быть, довольно впечатляющая, если ей удалось заставить тебя так много улыбаться. И она может подсказать мне, где я могу найти похожую рубашку, потому что ничто никогда не убедит меня в том, что ты выбрал ее сам. Говоря это, он наклоняется через стол, чтобы заглянуть в блокнот, словно ожидая, что он будет исписан именем фантомной девушки (возможно, окруженным маленькими нарисованными от руки сердечками), поэтому я оборонительно прикрываю его рукавом, проявляя несколько подростковую манеру поведения. Затем я снова пожимаю плечами — главным образом потому, что не могу придумать ничего другого, — прежде чем взглянуть на часы и осознать, что к настоящему моменту я уже на грани того, чтобы серьезно опоздать. О, черт — черт! Я же обещал позвонить, а не позвонил. Я украдкой достаю телефон из кармана, чтобы поспешно отправить сообщение, а затем собираю свои вещи, решительно демонстрируя, что собираюсь уходить. — О, не убегай так скоро, — говорит Прайс. — Мы же только что приехали… если только ты не переживаешь, что заставишь свою девушку ждать. — Я должен был уйти 30 минут назад, — твердо говорю я. — Это вы с Зеллером опоздали, помнишь? А речь Джека затянулась на годы. — Да, бедный старина Джек, — отвечает Прайс. — Он и правда склонен долго разжевывать свою мысль, — он откидывается на спинку стула и делает глоток кофе, затем морщится и ставит его обратно на стол. — Фу, ледяной. Холодный, как труп. Зеллер слегка закатывает глаза. — Милая аналогия. — Да, полагаю, это еще один объект, в котором мы можем обвинить Джека, — говорит Прайс. — Бедняга, наверное, слушал и утратил волю к жизни так же, как и я. — А что, ты был на его брифинге? — спрашиваю я. — Я тебя не видел. — Нет, потому что у меня хватило здравого смысла сбежать пораньше — ты бы и сам так поступил, если бы не был так занят, сидя здесь, витая в мечтах и строя влюбленные телячьи глазки. Кроме того, Брайан заблудился, и мне пришлось отправиться на его поиски. Это было очень неудобно — если бы я не утратил волю к жизни, я бы его наказал. — Я не заблудился, — с достоинством говорит Зеллер. Я уже собираюсь вставить столь же пылкое отрицание (в основном относительно комментария про телячьи глазки), но, прежде чем я успеваю это сделать, Зеллер добавляет: — Я же тебе говорил, мне показалось, что я видел, как кто-то двигается сзади, — он указывает большим пальцем через плечо в направлении парковки. — Совершенно очевидно, что я должен был проверить. А вдруг это был кто-то, проникший сюда незаконно? — Но это не так, верно, Брайан? Там ничего не было. — Да, но там могло быть что-то. — Полагаю, это мог быть один из наших sorelle из оперативной группы, — задумчиво говорит Прайс. — Скорее всего, обезумевший от монолога Джека о подражателе. Еще немного, и я бы сам катался по парковке. — Sorelle — это сестры, — говорит Зеллер с оттенком самодовольства. — Ты имеешь в виду fratelli. — Не обязательно, — возражает Прайс. — Технически мы можем быть братьями по оружию, но здесь есть и женщины. Например, мисс Старлинг, — он делает паузу, а затем снова бросает на меня пристальный взгляд. — Это она твоя девушка? В любом случае, Брайан, лучше не упоминать об этом Джеку. Он начнет настаивать, что это был Ганнибал — бедняга и так достаточно параноидален. Моя рука, убирающая телефон обратно в карман, на краткое мгновение замирает. — Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, стараясь говорить непринужденно. — Я думал, он перестал об этом говорить? — Нет, — жизнерадостно отвечает Прайс. — Нет, не перестал. На самом деле, совсем наоборот. Боюсь, я виню в этом тебя, Уилл: вид твоего мрачного бородатого личика в офисе изо дня в день едва ли помогает его паранойе. Понимаешь, ты напоминаешь ему о Ганнибале. У него на подсознательном уровне заложена мысль, что вы всегда идете в паре. — Справедливости ради, вы в некотором смысле были дуэтом, — добавляет Зеллер. — Всегда было довольно необычно видеть одного без другого. — Двойняшки, — соглашается Прайс. — Горошины в убийственном стручке. — Хорошо, отлично, — говорю я. — Спасибо за это. — Конечно, Джек не будет рассказывать о своих опасениях тебе, — добавляет Прайс. — Ему пришло в голову, что это сделает параноидальным и тебя. Я сказал ему, что ты сделан из более прочного материала, но он не хочет тебя волновать. Хотя, честно говоря, я не думаю, что он действительно в это верит. Это как я в кафе, помнишь? Не то чтобы он на самом деле видел Ганнибала — он просто продолжает думать, что видел. Я запихиваю оставшиеся бумаги в портфель, а затем закрываю его с резким щелчком. — Может быть, так и есть, — мрачно говорю я. — Полагаю, я могу ему посочувствовать. — Полагаю, можешь, — соглашается Прайс. — А я гораздо больше сочувствую твоему положению, чем положению Джека. Но, как бы там ни было, я думаю, мы увидим самого Микеланджело, вернувшегося из мертвых, раньше, чем Ганнибала. Он говорит это с невероятной убежденностью. Это та разновидность легкости и уверенности, которую я не испытывал уже несколько месяцев — и мог бы ему позавидовать — потому что, хотя ты так ни разу и не признал преследование Джека, ты никогда и не отрицал его. В конце концов, доводить его до безумия воображаемыми видениями, а затем, для соответствующей драматической развязки, появиться лично, кажется именно тем ходом, который тебе бы понравился. Я даже однажды написал об этом статью: «Семь психологических фаз серийных убийств». Для такого преступника, как Фрэнсис Доллархайд, она почти идеально подходила, но, как и в большинстве подобных примеров, ты умудрился стать исключением, подтверждающим правило. Тем не менее, хотя большинство пунктов едва ли применимы к тебе, все же были один или два, которые подходили. Например, седьмая фаза: сбор тотемов (хотя, следует признать, ты свои съедаешь, а не хранишь), тогда как концепция преследования появилась раньше, на второй фазе. Так это то, чем ты занимался? Выслеживал добычу перед тем, как напасть? Невозможно сказать наверняка, если только ты это не подтвердишь, но сейчас вероятность кажется слишком высокой, чтобы я мог оправданно продолжать отрицать это. Это действительно иронично. Твои бесстрашность и пренебрежение к последствиям порой совершенно ослепляющие, и хотя я могу находить это либо пленительным, либо ужасающим в зависимости от обстоятельств, я все же знаю, что это одно из твоих качеств, которое в действительности я бы никогда не смог захотеть изменить. По пути к выходу я снова проверяю телефон. Господи, я уже ужасно опаздываю — кроме Toyota, арендованной Джеком, стоянка практически пуста. Почти все уже разошлись по домам — и это как раз то место, где должен быть и я. Не стоило так долго оставаться, правда? Надо было уйти давным-давно. Чувство вины за то, что я заставил тебя ждать, усиливает мою спешку и заставляет забыть об окружающем пространстве, вместо этого сосредотачиваясь на том, чтобы как можно скорее вернуться, мысленно формулируя извинения за свою опрометчивость. Я настолько поглощен этим, что лишь смутно осознаю силуэт, появившийся в нескольких футах от меня, но, хотя я его отмечаю, я все же не могу рассмотреть его. Он наполовину растворился в тенях и настолько неестественно неподвижен, что едва ли кажется чем-то живым. Он одновременно и есть, и нет, одновременно абстрактный и реальный, и только когда он наконец делает шаг вперед и оказывается полностью освещен, я оборачиваюсь. И смотрю. И это ты.