Седьмое чувство / The Seventh Sense

Вот уже несколько недель я ожидал чего-то подобного. Я думал об этом. Планировал: что я скажу и как себя поведу. Я делал это, заваривая кофе или ужиная, в последние мгновения перед сном, когда ты спишь рядом, и первым делом утром, когда вода в душе омывает мою кожу — день за днем, размышляя и обдумывая, как я отреагирую, когда настанет тот самый момент, и ты решишь объявиться. И только сейчас, когда это наконец произошло, я осознаю, что проблема со всем этим мысленным планированием заключалась в том, что оно включало в себя несовершенный набор персонажей. Версию тебя, которую было легче предсказать и контролировать; версию меня, которая была более ясна в своих выборах и более устойчива в своих предпочтениях… и в конечном итоге это означает, что это долгосрочное планирование оказалось совершенно бессмысленным, и в результате я не делаю вообще ничего. Я просто стою на месте: стою и смотрю на тебя. Честно говоря, думаю, я отчасти ошеломлен тем, насколько впечатляюще ты выглядишь. Темнота тебе всегда шла. Она каким-то образом делает тебя выше ростом. Более внушительным. В лунном свете твои глаза слегка блестят — ты выглядишь таким оживленным. Прошло уже много времени с тех пор, как я видел тебя таким в последний раз, и это заставляет меня осознать, как сильно я по этому скучал. Все это происходит за несколько секунд — всего за один удар сердца, — но я вижу, как на твоих губах появляется слабая улыбка, и этого зрелища наконец достаточно, чтобы я снова пришел в себя и схватил тебя за руку. Инстинктивно я знаю, что нет смысла просить тебя уйти. Если бы ты хотел, ты бы уже ушел — ты уйдешь, когда захочешь, и ни секундой раньше. Следовательно, я не трачу время на рассуждения и рациональные доводы, а просто резко дергаю тебя в сторону от уличного фонаря, пока ты снова не оказываешься в тени. Неподалеку находится большое каменное хозяйственное здание — предположительно, конюшня, оставшаяся от постройки XIX века, но теперь используемая лишь как склад, — и я несколько лихорадочно шарю в поисках ключей, прежде чем затащить тебя внутрь и запереть за нами дверь. Облегчение от того, что ты в безопасности, на мгновение ошеломляет меня, хотя это ощущение обманчиво, потому что правда в том, что ты вовсе не в безопасности. Вместо этого ты оказался в одном из самых опасных мест из всех возможных, однако мне даже спрашивать не нужно, чтобы подтвердить, насколько сам ты ничуть не обеспокоен этим фактом. От твоего бесстрашия всегда захватывало дух, но как же тонко оно зачастую балансирует на грани безрассудства. Полагаю, у меня противоположная проблема, потому что я, кажется, постоянно живу в состоянии тревоги, а затем все равно заставляю себя что-то делать. Означает ли это, что я ближе к подлинному мужеству? Не к отсутствию страха, а к решимости его преодолеть? Возможно, да, я не знаю. Но что я все же знаю, так это то, что никогда не захотел бы быть таким же ликующе нарушающим правила, как ты. — Какого черта? — наконец говорю я. Мой голос в темноте звучит как сердитое шипение, несмотря на то что рядом нет никого, кто мог бы подслушать. — Что это такое? Ты вообще понимаешь, что делаешь? Следует краткая пауза — в призрачном свете луны я вижу, как на твоих губах появляется та же слабая улыбка. — Ты опоздал, — отвечаешь ты. — Я хотел узнать, где ты. Несколько секунд я просто молча смотрю на тебя, и на одно отвратительное мгновение мне кажется, что могу рассмеяться. Полагаю, это объяснение, но почему-то для тебя оно кажется таким обыденным. Я ожидал чего-то грандиозного и ужасающего, приправленного щепоткой философии, а затем сдобренного несколькими твоими мрачными, мучительными метафорами. Зловещие высказывания о Джеке, возмездии и судьбе — что-то вроде этого — а вместо этого ты просто стоишь и спрашиваешь о моем местонахождении, словно раздраженный отец на выпускном балу. — Ты точно знал, где я, — наконец огрызаюсь я. — Я был здесь. — Безусловно, был, — отвечаешь ты. — Судя по всему, я сам решил свою дилемму. Я бросаю на тебя быстрый взгляд, чтобы понять, не шутишь ли ты, но, как обычно, твое выражение лица остается совершенно закрытым, ничего не выдающим. Не то чтобы это имело значение — ясно, что ты пришел сюда не только для того, чтобы найти меня. Ты сделал это, чтобы заявить о себе, и, зная тебя, ты почти наверняка только начинаешь. — Почему ты такой? — спрашиваю я, хотя понимаю, что это бессмысленный вопрос. В конце концов, ты просто… такой. Тебе не нужна причина. — Ты сказал, что не будешь устраивать подобные выходки, не обсудив это сперва со мной. Ты обещал. — И я сдержал свое обещание, — как спокойно звучит твой голос. Если бы к настоящему моменту я к тебе уже не привык, вероятно, я бы посчитал это жутким — то, как ты прогуливающимся шагом направился прямо в глаз бури, не беспокоясь ни о чем. — Я сказал, что не буду вступать в конфронтацию с Джеком. И я этого не сделал. Слово «пока» не произносится вслух, но невероятно очевидно, и мысль об опасности, которой ты себя подверг (без какой-либо причины), на мгновение заставляет меня замереть, пока я пытаюсь решить, чего мне больше хочется: поцеловать тебя или ударить. Затем я делаю глубокий вдох, прежде чем обеими руками схватить тебя за плечи и вцепиться в них изо всех сил. Ты зачастую бываешь на удивление терпим к моим толчкам — неопределенно позабавленный и ласково нетерпеливый — несмотря на тот факт, что ты физически сильнее меня и более чем способен остановить меня, если захочешь. Это немного напоминает мне документальный фильм, который я видел однажды, где самец льва, потешающийся и многострадальный, лежал на траве, пока львенок карабкался по его спине (и, признаться, эта аналогия мне совершенно не нравится). Однако на этот раз ты явно не в настроении, потому что резко хватаешь меня самого за плечи, а затем быстро разворачиваешь лицом к стене, и обхватываешь меня за грудь. Иногда эти внезапные вспышки силы все еще тревожат. Как будто большую часть времени ты намеренно сдерживаешься рядом мной, чтобы затем без предупреждения обрушиться, когда захочешь доказать свою точку зрения. Конечно, я также знаю, что если бы захотел, то мог бы оказать изрядное сопротивление, вот только я не хочу — совершенно. Последняя драка была достаточно беспокоящей, и после стольких недавних проебов последнее, что мне нужно, это вступать в потасовку с самым разыскиваемым преступником ФБР, пока Джек сидит в полуквартале от нас. Кроме того, совершенно ясно, что на самом деле в твои намерения это не входит. Сейчас ты положил подбородок на мое плечо, и хотя я тебя не вижу, я знаю, что ты улыбаешься. — Ты невозможный, — говорю я. Мой голос звучит так, будто я разговариваю с пятилеткой: полная противоположность твоей озабоченной отцовской манере, которую ты демонстрировал ранее. Ох ладно, на хуй — полагаю, если ты собираешься быть совершенно равнодушным к серьезности ситуации, то и я могу быть таким же. — Тебя ищет большая часть правоохранительных органов мира, а ты просто вошел прямо в полицейский участок. — Напротив, — отвечаешь ты. — Ты сопроводил меня туда силой. Я наконец поддаюсь прежнему искушению и издаю сдавленный смешок. Отчасти это для того, чтобы снять нервное напряжение, но отчасти искренне — хотя бы потому, что твой полный похуизм ко всему возмутительно очарователен — и он всегда таким был. — Что ж, ты донес свою мысль, — говорю я. — Так почему бы нам просто не уйти? Твое лицо прижимается к моим волосам, и я чувствую легкий шорох твоего дыхания каждый раз, когда ты выдыхаешь. — Разве? — спрашиваешь ты. — Ты действительно считаешь, что я донес свою мысль? — Ты, определенно, донес некую мысль, — говорю я, однако намеренно не пытаюсь уточнить, какую именно. Ты можешь пытаться донести сразу несколько мыслей. Что после всех этих лет ты все еще контролируешь ситуацию? Что ты всегда на шаг впереди тех, кто тебя преследует? Что ты не утратил способности заставать меня врасплох? Бог знает… это может быть что угодно, а может быть, и ничего из этого. Может быть, ты сделал это просто для того, чтобы доказать, что можешь. Я также невольно осознаю, что начал отвечать на давление твоего лица. Я знаю, что технически это плохая идея — последнее, что мне следует делать, это поощрять тебя, — но сейчас я действительно ничего не могу с этим поделать. Просто ты такой прекрасно смелый и безрассудный, но самое главное — ты в безопасности. Поразительно, как быстро изменилась моя позиция по этому поводу, но я думаю, что это потому, что твое присутствие всегда придавало мне смелости. Я как-нибудь найду способ тайком вывезти тебя обратно, и за это время с тобой не случится ничего плохого. Дверь заперта на ключ и засов изнутри — никто не войдет, чтобы попытаться забрать тебя у меня. К этому моменту твоя ладонь уже обхватила мою шею, время от времени сжимая ее с легчайшим нажимом. Возможно, это должно было быть неопределенно зловещее (в конце концов, старые привычки трудно искоренить), но я уже так к тебе привык, что даже не притворяюсь, что воспринимаю это всерьез, и просто слегка толкаю тебя, чтобы ты отпустил. Ты в ответ смеешься, а затем тут же снова кладешь руку обратно, на этот раз используя нажим для поглаживания, а не для сжатия. — Знаешь, я думал, что буду негодовать, видя тебя здесь, — говоришь ты прямо мне в ухо. Я и сам смеюсь и снова толкаю тебя. — Ага, — сардонически говорю я. — Уверен, ты так и думал. Твои губы легко касаются моей челюсти — я на мгновение закрываю глаза, чтобы сосредоточиться на ощущениях. Несмотря на опасность (или, честно говоря, скорее из-за нее), вся эта ситуация внезапно кажется чрезвычайно возбуждающей. Думаю, дело в чувстве единения: два сообщника шепчутся в темноте, крепко связанные друг с другом в своем собственном союзе из двух человек. — Ну и что в итоге? — спрашиваю я. — Ты негодуешь? — Нет. — Почему нет? — Потому что тебе здесь не место, — отвечаешь ты. Я чувствую, как ты слегка киваешь, словно пытаясь подтвердить это самому себе — движение очень мягкое и шуршит по моей коже. — Даже если ты думаешь, что тебе здесь место. Даже если бы тебе хотелось этого. Только представь, Уилл: все эти твои коллеги, неумело пытающиеся поймать убийцу. Что бы они сказали, если бы точно знали, кого они взяли в свою среду? Привели хищника прямо в стадо… пресловутого волка в овечьей шкуре. — Да, — сухо говорю я. — Полагаю, они бы очень взбесились. — Агент Грэм… блестящий, прекрасный и втайне занятый тем, чтобы наращивать количество тел. Что бы ты сделал, если бы я рассказал им правду о тебе? Когда твои зубы царапают мою шею, я чувствую, как у меня перехватывает дыхание. — Ни в чем себе не отказывайте, доктор Лектер. Думаю, они быстро потеряют ко мне интерес, если эту новость сообщите им вы. Ты улыбаешься, прижимаясь к моей коже, а затем снова впиваешься зубами, пока у меня не перехватывает дыхание еще сильнее, чем прежде. — Не то чтобы они ни за что в это не поверили, — добавляешь ты. — Это довольно неудачно для них, не так ли, mylimasis: такая фатальная нехватка воображения. Опасно быть овцой, которой не хватает проницательности, чтобы видеть мир глазами волка. Когда ты это говоришь, твой голос практически тлеет, и это заставляет меня осознать, что по крайней мере отчасти тебя сюда привлекло то, как сильно ты обожаешь мысль о том, что меня попросят помочь расследовать то самое преступление, за которое я несу ответственность. Я протягиваю руку назад, вплетая пальцы в твои волосы, а затем слегка тяну их. — Полагаю, они напоминают тебе тебя самого, — говорю я. — Начинаешь ностальгировать, верно? По старым добрым временам? — Не особенно. Лучшие времена еще впереди, — говоря это, ты поднимаешь руку и оттягиваешь мою голову в сторону до тех пор, пока моя шея полностью не обнажается, обеспечивая лучший доступ для твоих зубов и языка. — Превосходный выбор рубашки, — добавляешь ты. — Мне очень нравится видеть тебя в моей одежде. Ты даже пахнешь мной. Такие очевидные подсказки, и все же ни один из них так и не понял, кому ты на самом деле принадлежишь, — следует еще одна пауза, когда твой рот начинает всасывать кожу на моем горле до синяка — я слегка стону от жжения, затем зажимаю губу между зубами. — Что бы ты сделал, Уилл? — тихо говоришь ты, закончив. — Что бы ты сделал, если бы я прямо сейчас привел сюда Джека? Ты бы наблюдал, как я его убиваю… ты бы захотел мне помочь? Как только ты это говоришь, я вздрагиваю. Конечно, сам факт твоего вопроса ощущается как своего рода проверка, но я уже знаю, что единственный способ пройти ее — это полная честность: даже если это будет что-то, чего ты не захочешь услышать. Признавать это не особенно приятно, но если последние несколько недель чему-то меня и научили, так это тому, что открытость с тобой — единственный реальный путь для того, чтобы мы остались вместе. Кроме того, я устал лгать — и тебе, и самому себе. — Нет, — говорю я. На этот раз ты не отвечаешь. Полагаю, ты разочарован, хотя, несомненно, ты должен был знать, каким будет мой ответ? Тем не менее, часть меня все еще гадает, насколько счастлив ты был бы на самом деле, если бы получил то, чего, как тебе кажется, ты хочешь. Ты всегда был пленен тьмой во мне — но только в том, как она связана с моральностью. И подобным же образом мое увлечение твоей человечностью всегда было готово терпеть окружающие ее проявления вопиющей бесчеловечности. Ты сосредотачиваешься на расширении моей тьмы, в то время как я пытаюсь взрастить твой свет, но если бы мы в конечном итоге преуспели в преображении друг друга, я знаю, что ни один из нас не был бы по-настоящему удовлетворен. Наше метафорическое зеркало наконец разбилось бы, потому что ты любишь мою человечность, а я люблю твоего монстра, и все действительно так просто. Полагаю, Прайс был прав более, чем думал, не так ли? Противоположности притягиваются. В конце концов, твоя единственная реакция — снова провести зубами по моему горлу: ты сделал это уже столько раз, что это место начинает болеть, но почему-то мне не приходит в голову попросить тебя прекратить. Затем я открываю рот, чтобы добавить, что если бы Джек собирался навредить тебе, то я бы определенно навредил ему первым, прежде чем снова заставить себя молчать. Сказать это — ошибка: практически открытое приглашение. В конце концов, ты более чем способен умышленно подстроить свою поимку, и риск того, что что-то пойдет не так и я потеряю тебя навсегда, никогда не будет стоить пустых слов, произнесенных лишь для того, чтобы что-то доказать. — Забудь о Джеке, — наконец отвечаю я. — Ничто не имеет для меня такого значения, как ты. Ничто. Даже объявляя это, я уже знаю, что этого недостаточно. Ты не хочешь быть просто самым значительным — ты хочешь быть единственным, что имеет значение. Я на мгновение снова закрываю глаза, вдыхая запах бензина и растворителя, и сосредотачиваясь на ощущении твоего дыхания на моем лице. Твоя рука скользит по подолу моей рубашки, аккуратно проникая под ткань одним теплым кончиком пальца, касаясь голой кожи. «О боже», — беспомощно думаю я. Ты такой ослепительный и дерзкий в своей бесстрашности, и все же так часто кажется, что ты испытываешь судьбу до абсолютного предела: подталкиваешь и подстрекаешь ее, пока она наконец не теряет терпение и не набрасывается, доказывая, что никто не непогрешим — даже ты. Что произойдет в тот день, когда твоя удача наконец закончится? Я внезапно снова открываю глаза. — Это была ошибка, — говорю я. — Тебе не следовало сюда приходить. — Нет? — твоя рука скользит по моей груди, все ниже и ниже, пока ты не упираешься основанием ладони в мой пах и чувствуешь, насколько я тверд. Я слегка стону, затем снова прикусываю губу. — Возможно, нет, — добавляешь ты. — Но ты все же, судя по всему, очарован тем, что я это сделал. Можешь пытаться отрицать это, если пожелаешь, любовь моя, но боюсь, твое тело тебя выдает. Твоя рука надавливает чуть сильнее, медленно и чувственно поглаживая меня круговыми движениями, и я снова издаю сдавленный стон, откидывая голову назад на твое плечо. Ты одобрительно мычишь, затем поворачиваешь голову достаточно далеко, чтобы поцеловать меня в висок. — Тебе нравится опасность, не так ли, Уилл? — тихо добавляешь ты. — Тебе нравится, насколько это неправильно. Будучи окруженным таким количеством овец, ты притупил свои инстинкты — тебе нужна моя помощь, чтобы вновь их открыть. — Может быть, — твои зубы тут же снова впиваются в мою шею. — Ой. Да. Возможно. — Нет, — отвечаешь ты. — Определенно. Иначе с чего бы тебе чувствовать себя настолько… возбужденным? — я качаю головой, злясь на себя за то, что мне сложно ответить на этот вопрос, и ты заменяешь зубы языком, проводя теплым влажным движением по моей шее. Я чувствую, как твои пальцы запутываются в моих волосах, медленно намекающе, но мучительно сильно. — Сними одежду, — добавляешь ты еще тише, чем прежде. Когда ты это говоришь, я как раз стону, и все тут же идет не так, и стон превращается в какой-то возмущенный писк. — Господи, — шиплю я. — Ты что, с ума сошел? Я не могу этого сделать. — Почему нет, любимый? — невинно спрашиваешь ты. — Ты утратил способность использовать руки? — Не глупи, — я пытаюсь говорить достойно и пренебрежительно, но в итоге больше похож на надоедливого ассистента преподавателя, которого все справедливо ненавидят. Я ничего не могу с этим поделать, потому что спокойное предложение потрахаться, как кролики, в commissariato di polizia XIX века — это настоящее «иди на хуй» в лицо реальности. — В смысле, ради бога, — добавляю я. — Ты хочешь заняться сексом в полицейском гараже? — Мм-м, — отвечаешь ты. — Похоже на то. — Когда Джек буквально по соседству, — беспомощно говорю я. — Это твоя версия кризиса среднего возраста? — Ты сам сказал, что мне следует забыть о Джеке. Я открываю рот, чтобы указать, что это не то, что я имел в виду, но слова тут же растворяются в тихом стоне, когда ты начинаешь расстегивать мой пояс. — Мы не можем, — наконец выдыхаю я. — Боюсь, я должен тебе возразить, — ты делаешь краткую паузу, чтобы провести языком по краю моего уха так легко и дразняще, что меня пробирает дрожь. — «Можем» — это определительное слово: оно подразумевает способность. И следовательно, мы можем, хотя бы на том простом основании, что мы функционирующие взрослые мужчины, обладающие… В этот момент меня внезапно охватывает истерическое желание рассмеяться. «О боже, — думаю я, — пожалуйста, не произноси слово "пенис" — или любой его эвфемизм». Если мне придется стоять в этом старинном итальянском полицейском гараже и слушать информацию о том, что я обладаю Функционирующим Пенисом Взрослого Мужчины, озвученную этим четким аристократическим голосом, то есть реальная вероятность, что это окончательно меня добьет. — Обладающие… — продолжаешь ты. «Пениспениспенис, ох, ебучий боже…». —…верной биологической настоятельной необходимостью, — добавляешь ты, видимо решив, что я достаточно настрадался за этот вечер, и, возможно, лучше пожалеть меня. — Полагаю, на самом деле ты имеешь в виду не столько то, что мы не можем, сколько то, что нам не следует этого делать — а это уже совсем другой вопрос. С некоторым усилием мне удается достаточно протрезветь и решительно толкнуть тебя. — Хорошо, ладно, — говорю я. — Нам не следует. Теперь ты доволен? — Нет. Почему нам не следует? — О господи, а ты как думаешь? Это безумно рискованно. — Напротив. Вся территория безлюдна — и даже если бы кто-то был поблизости, комната заперта изнутри, — говоря это, ты заканчиваешь расстегивать мой ремень, а затем начинаешь медленно снимать его намеренно мучительным образом. — Ты был бы рад этому прежде, любимый, ты же знаешь. И снова компания Джека оказала на тебя плохое влияние. Совершенно ясно, что ты делаешь это целенаправленно, но почему-то осведомленности о такой очевидной уловке все же недостаточно, чтобы не дать мне клюнуть на приманку. — Едва ли, — огрызаюсь я. — А если ты говоришь об опере, то это не считается. Меня не волнует, что мы находимся в публичном месте — меня беспокоит то, что мы в полицейском участке. Ты даешь мне несколько секунд, чтобы я возмущенно фыркнул, а затем снова проводишь языком по моей шее. Это так тепло и влажно, и я тут же снова начинаю дрожать. — Ты потерял самообладание, — говоришь ты. — Нет, это не так. — Нет? Тогда докажи. — Что, это твоя стратегия? — спрашиваю я, когда ты начинаешь расстегивать мои джинсы. — Серьезно? Вот это уже действительно сила ведения переговоров уровня третьеклассника. — Боюсь, я не осведомлен, что это значит. — Это значит, что я называю тебя восьмилеткой. — Неужели? — безмятежно отвечаешь ты. — Как невероятно грубо. Твоя рука все еще обхватывает меня, хотя я не совсем уверен, зачем ты утруждаешься — уже вроде как очевидно, что я бросил попытки вырваться. Чтобы доказать это, я намеренно обмякаю, позволяя мышцам расслабиться, чтобы убедиться, что ты поймешь посыл. В каком-то смысле это весьма показательно для той укоренившейся настороженности, которую мы все еще порой проявляем друг к другу, даже не желая того: моя — в отношении твоей склонности к насилию, а твоя — в убеждении, что я всегда лишь в шаге от того, чтобы тебя отвергнуть. — Да, — говорю я. — Полагаю, так и есть. Это тот момент, когда ты попросишь мою визитку? — Нет, — отвечаешь ты неторопливым тоном. — Возможно, ты прав, и я веду себя по-детски. Возможно, ты будешь счастлив, если я уйду и позволю тебе снова общаться со взрослыми? И твоя вторая рука замирает — предположительно, ожидая от меня того или иного подтверждения — и я снова стону, затем немного сильнее выгибаюсь к твоей груди. Я чувствую, как твоя эрекция упирается мне в спину — блядь, ты так заведен, верно? Ты очень этого хочешь, и это явное желание начинает сводить меня с ума. На самом деле мне плевать, докажу ли я, что потерял самообладание (особенно потому, что в данном случае я подозреваю, что, вероятно, так и есть). Но что меня все же волнует, так это то, чтобы доказать, что я бесконечно больше предан тебе, чем Джеку, — и что, с твоей точки зрения, почти наверняка и является главной целью этой выходки. — Ты взял что-нибудь с собой? — внезапно спрашиваю я. Позади меня ты издаешь сожалеющий звук, а затем снова нежно зарываешься в мои волосы. — Нет. — О, — говорю я. Мой голос звучит разочарованно, хотя на самом деле это скорее удивление. Признаться, я сам никогда не носил с собой презервативы, даже когда был одинок (особенно когда был одинок), не говоря уже о пакетиках со смазкой, но ты такой предусмотрительный, что я почему-то ожидал от тебя большей подготовленности. — Это явное упущение с моей стороны, — говоришь ты. Твой нос снова прижат к моей шее — ты не совсем принюхиваешься к моему запаху, скорее вдыхаешь — как будто пытаешься вдохнуть меня. — Мое единственное оправдание — я не ожидал, что мы окажемся в настолько уединенном месте. Не то чтобы это имело значение. Есть и другие способы заняться с тобой любовью. — Нет, меня это не волнует, — к настоящему моменту мой голос начинает звучать немного дико — твое присутствие всегда так на меня действует. — Просто используй слюну. Как только я это говорю, я чувствую, как ты слегка колеблешься — очевидно, что ты отчаянно этого хочешь, однако в какой-то момент явно всплыло твое давнее обещание не причинять мне вреда. Наконец, ты поднимаешь руку и гладишь мой затылок — прикосновение такое мягкое и нежное, что почти кажется дыханием на моей коже. — Ты уверен? — спрашиваешь ты. — Да. Конечно, я уверен. Ты ждешь еще несколько мгновений, а затем наконец наклоняешься вперед и снова целуешь меня в скулу. — При одном условии, — говоришь ты. — Если я сделаю тебе больно, я хочу, чтобы ты мне сказал. Это приказ, Уилл, а не просьба. — Хорошо, как пожелаешь, — отвечаю я. — Я тебе скажу, — думаю, мы оба уже знаем, что я этого не сделаю. — Так кто же теперь ведет себя грубо? — властно добавляю я. — Ты что, собираешься просто толкнуть меня к стене, не поцеловав сначала? Ты тихо вздыхаешь, а затем без промедления оттягиваешь мое лицо назад, ближе к своему. Напряжение нарастало уже некоторое время, но только когда наши губы соприкасаются, что-то наконец лопается, и мы окончательно теряем контроль над собой: осыпая друг друга резкими поцелуями, с засосами и укусами, а затем грубо сталкивая наши тела в неистовой попытке быть как можно ближе. Появляется металлический привкус от того, как моя губа задела твои зубы, но меня это не волнует — ни боль, ни то, что ты намеренно облизываешь крошечную ранку, чтобы самому почувствовать вкус крови. Вместо этого я лишь тихо стону, а ты снова и снова вонзаешь свой язык мне в рот, пока не кажется, что это длится часами — даже дольше, чем я хотел — несмотря на то, что мое чувство безотлагательности более не имеет ничего общего с вероятностью поимки. Как будто я забыл о существовании Джека и в этот момент стал таким же бесстрашным, диким и страстным, как и ты. В какой-то момент ты выдернул мою рубашку из джинсов, но попытки расстегнуть пуговицы занимают слишком много времени, и в конце концов мы оба теряем терпение и оставляем все как есть. — Давай же, — продолжаю я шипеть между поцелуями. — Давай же. Хватит уже. Чего ты ждешь? На этот раз единственный твой ответ — рычащий звук, настолько глубокий и гулкий, что кажется, будто он исходит прямо из основания твоего горла. Это тревожно, но волнующе, и когда ты плюешь себе в руку, засовывая ее между моих ног, я стону, а затем зажимаю поврежденную губу зубами, когда скользкий большой палец начинает проникать внутрь меня. Ты несколько раз двигаешь им вперед и назад, помогая мне привыкнуть к ощущениям, затем наносишь еще немного слюны, прежде чем полностью вынуть его и заменить уже двумя пальцами. Я снова тихо стону, затем сильнее прикусываю губу, пытаясь игнорировать первоначальное жжение, заставляя себя постепенно привыкнуть. Но это все равно приятно. Очень приятно — я чувствую, как сжимаюсь вокруг тебя, пытаясь получить давление как можно глубже. Каждый поворот твоих пальцев делает меня все тверже, и в лунном свете я уже вижу блеск своего предэякулята, стекающего на бетонный пол. Растяжка неприятна, но не болезненна, хотя к настоящему моменту я уже так безумно возбужден, что даже если бы все же было больно, я не уверен, что был бы в состоянии беспокоиться из-за этого. Я слышу, как позади меня ты расстегиваешь свой пояс, а другой рукой продолжаешь держать меня за бедро, слегка согнув спину, чтобы компенсировать несколько лишних дюймов своего роста. Твои пальцы широко растопырены, так что ты можешь погладить шрам на моем животе, хотя неясно, делаешь ли ты это целенаправленно. Делаешь? Вероятно, да… это тот тип действий, который ты предпочел бы. Мне хочется встретиться с тобой взглядом, чтобы показать, что я не против, но я не могу — и это, пожалуй, единственное, что мне не нравится в происходящем. Странно об этом думать, не правда ли? Интересно, приходило ли это и тебе в голову: как раньше мне было трудно смотреть тебе в глаза, в то время как теперь я нахожу невозможным отвести взгляд. К счастью, ты, кажется, чувствуешь мою потребность в большем контакте (что неудивительно — ты всегда это понимаешь) и начинаешь тихо бормотать что-то на иностранном языке. Это сделано умышленно — ты знаешь, что я хочу услышать твой голос, но без необходимости отвечать — поэтому я довольно вздыхаю, опираясь всем своим весом на тебя, когда ты раздвигаешь мои бедра шире, а затем встаешь между ними. Когда в меня упирается головка твоего члена, я снова стону, затем выгибаю спину, изо всех сил стараясь игнорировать (все более очевидный) факт, что я все еще слишком узкий для тебя. Полагаю, было бы проще, если бы я снял джинсы — они все еще где-то на уровне колен и вынуждают мои ноги прижиматься больше, чем это практично, — но почему-то мне даже в голову не приходит остановиться на несколько секунд, чтобы спихнуть их. По-видимому, ты чувствуешь то же самое, потому что издаешь раздраженный звук, затем опускаешься на колени, раздвигая мои ноги как можно шире, чтобы провести плоской стороной языка прямо по моей заднице. Когда ты сужаешь язык облизывая ободок, я резко втягиваю воздух, а затем прижимаюсь лбом к кирпичной стене. — Блядь, — говорю я сквозь стиснутые зубы. Кажется, будто весь воздух вырывается из моих легких — мое дыхание настолько поверхностное, что я чуть не теряю сознание. — Это… о боже. К этому моменту теплый, упругий язык скользит глубоко внутрь меня, и ощущения настолько интенсивны, что на несколько напряженных секунд я действительно думаю, что могу кончить. Я издаю тихий воющий звук, с каждым толчком беспомощно покачивая бедрами к твоему лицу, пока не чувствую, как ты еще несколько раз сплевываешь, а затем снова встаешь, чтобы мы могли предпринять еще одну попытку. Я сразу же чувствую, как невольно сжимаюсь, мое тело инстинктивно напрягается при мысли о вторжении и боли, которая может последовать. Ты издаешь успокаивающий звук, затем кончиками пальцев нежно массируешь меня, раскрывая, прежде чем начать двигаться вперед, пока толстая, влажная головка твоего члена не проникает внутрь. Ты начинаешь осторожно, пытаясь как можно лучше размазать слюну, а затем, наконец, хватаешь меня за бедра, чтобы одним продолжительным толчком скользнуть внутрь всей длиной. Я тут же встаю на цыпочки, напрягая спину и прижимаясь лбом к стене, пока не осознаю, что вот-вот получу ссадину, и твоя ладонь обхватывает мою голову, чтобы предотвратить это. Но я ничего не могу поделать… я просто так переполнен тобой. — Ох, — говорю я. Это звучит странно. Почти лихорадочно: наполовину вздох, наполовину прерывистый крик. — О, блядь. Пожалуйста, Ганнибал, я… пожалуйста… Ты позади меня тут же замираешь. Думаю, слово «пожалуйста» вводит в заблуждение — мой голос настолько напряжен, что невозможно понять, имею ли я в виду «пожалуйста, немедленно остановись» или «пожалуйста, швырни меня в эту полицейскую стену и трахни до полусмерти». Чтобы решить эту проблему, я делаю глубокий вдох, затем снова прикусываю губу, прежде чем резко податься бедрами назад навстречу твоим. На этот раз больно — настолько, что у меня слезятся глаза — но я понимаю, насколько приятно для тебя ощущается моя тугость, потому что с твоих губ срывается глубокий стон, когда ты очень резко вдыхаешь, а затем выдыхаешь весь воздух долгим вздохом. Это необычно. В нормальной ситуации ты испытываешь отвращение к демонстрации каких-либо признаков утраты контроля, даже во время секса, и это всегда делает подобные моменты невероятно удовлетворяющими. Признаться, для меня это не настолько приятно: давление твоего члена ощущается горячим и набухшим, а также слишком сухим, но этого все равно недостаточно, чтобы я захотел остановиться. Даже близко недостаточно. Вместо этого я просто еще сильнее подаюсь бедрами назад, в то время как твоя ладонь надавливает на мою талию, заставляя мою спину выгибаться сильнее, а другая твоя рука обхватывает мою шею, прижимая мою голову к твоему плечу и удерживая меня на месте. Я быстро хватаюсь за твое предплечье и вцепляюсь в него так крепко, что от напряжения костяшки моих пальцев белеют в полумраке. Ох, блядь… блядь. Ты кажешься таким огромным, почти нестерпимо. Проникновение стало намного плавнее, чем прежде, хотя ничто не смягчает растяжение, помимо слюны и твоего предэякулята, и, несомненно, это все еще близко к тому, чтобы быть слишком. Я чувствую себя безнадежно растянутым, ограничение джинсов вынуждает меня сильнее сжиматься вокруг твоего члена, пока не кажется, что каждый толчок твоих бедер заставляет меня предоставлять больше места внутри, чем есть на самом деле. Но это все равно не имеет значения — я думаю только о том, как сильно я хочу дать его тебе. — Mano meilė, — грубым голосом произносишь ты, твое дыхание на моей шее горячее и влажное. В твоем голосе мелькает эмоция — хорошо замаскированная, но она определенно есть — и я чувствую, даже без слов, что ты совсем не ожидал моего согласия на все это. — Посмотри, какой ты прекрасный. Я обожаю тебя, Уилл. Ты меня превосходишь. Когда мое дыхание прерывается неровным вздохом, я болезненно выворачиваю шею, чтобы найти твои губы для поцелуя. Ты отвечаешь сталкивающимися зубами и пронзающим языком — настолько яростно, что это почти граничит с агрессией, и снова напоминает мне, насколько тонкая грань существует между страстью и насилием — что ты буквально разорвал бы меня на клочки и поглотил, если бы мог. Другая твоя рука сжимает мою тазовую кость, пальцы почти впиваются в кожу. Завтра там будут синяки, и я знаю, что проведу по ним пальцами в душе, заново представляя этот момент, а затем надавлю на них — ровно настолько, чтобы они запульсировали. — Мое маленькое дикое создание, — тихо говоришь ты, когда мы наконец отстраняемся, чтобы перевести дыхание. — Так долго я тебя приручал. Ты бы ни за что не позволил это никому другому, верно? Никому, кроме меня, — я бессмысленно качаю головой, и ты на мгновение сжимаешь меня сильнее — так, что я вздрагиваю. — Скажи это. Теперь все это начинает приближаться к той грани проявления чувства обладания, с которой мне не совсем комфортно — мысль о том, что я твоя собственность, которую ты можешь принижать и осквернять любым способом, каким пожелаешь, — но я знаю, что возражение причинит тебе боль, и этого осознания достаточно, чтобы удержать меня. В любом случае, уникальность твоего воздействия на меня неоспорима — я не против это признать. — Никому, кроме тебя, — выдыхаю я. Ты слегка стонешь, а затем снова резко толкаешься бедрами — настолько сильно, что мое тело подается вперед. Как будто все твои прикосновения разрывают меня на части. Я издаю звук, близкий к вою, и ты быстро прижимаешь руку к моему рту, чтобы заглушить его. — Mylimasis, — говоришь ты тем же мягким голосом. — Моя любовь. Теперь ты мой. Мой: ты же знаешь это, правда? Тебе потребовались годы, чтобы это понять, но теперь ты знаешь. Ты принадлежишь мне. В какой-то момент ты обхватил мою шею другой рукой — прикосновение легкое, но ты все равно умудрился прошептать это с угрозой насилия. Боже, это иногда так возмутительно — как же я тебе доверяю. Я снова киваю, а ты опять вздыхаешь и проводишь пальцем по краю моей челюсти. — Посмотри на себя, — добавляешь ты. — Такой уязвимый, Уилл. Я мог бы делать с тобой все, что пожелаю, не так ли? Я мог бы сделать вообще что угодно, — и ты бы не смог меня остановить. Теперь ты уже слишком далеко заходишь, но хотя мысленно я закатываю глаза, у меня все же нет ни малейшего желания отстраниться. Вероятно, потом я прочитаю тебе лекцию об этом (которую ты не будешь слушать), прежде чем на полпути потеряю запал, и в итоге скажу тебе, что ты фанатик контроля и ужаснейшая королева драмы, но я все равно тебя люблю. Думаю, прямо сейчас я склонен сочувствовать, чем что-либо еще — очевидно, что близость к Джеку вывела тебя из себя, и если тебе нужно некое успокоение путем подтверждения твоего контроля, я не против его предоставить. Кроме того, нет сомнений, что тебе всегда нравилось, что я тебя никогда не боялся. Вместо того чтобы сопротивляться, я просто откидываюсь назад, чтобы показать, что понимаю, почему ты так собственнически себя ведешь, и не собираюсь осуждать тебя за это. В ответ ты убираешь ладонь с моего рта, и когда твои бедра снова ускоряются, я вскрикиваю еще громче, а затем опускаю руку между ног, чтобы накрыть твою, когда ты обхватываешь мой член. От силы и страсти мне трудно дышать, и мое тело так сильно сжимается — я уже опасно близок к оргазму. — О боже, — шепчу я. Другая моя рука упирается в стену, пальцы беспомощно шарят по ней в своего рода попытке выплеснуть напряжение. — Боже, Ганнибал. Это так приятно. Думаю, мы оба понимаем, что я говорю не только о сексе. На самом деле я имею в виду то запретное место, где мы им занимаемся: другими словами, свободу, которую дает мне твое присутствие, чтобы поддаться всем моим самым аморальным желаниям и извращенным инстинктам — знать, что это неправильно, и что этому нужно сопротивляться, но затем взглянуть на тебя, и все же решиться на это. Так было всегда, не так ли? Иначе почему процесс Становления так тесно переплелся с моим стремлением быть рядом с тобой? Я всегда знал, что принятие этих темных желаний — единственный для нас способ быть вместе. Встреча с тобой означала поддаться радикальному самопринятию, от которого я так и не смог оправиться. — Так приятно, — тихо повторяешь ты. Почти словно ты прочитал мои мысли — хотя кто знает, может, так и было? Едва ли это было бы в первый раз. Наличие человека, способного так точно меня интерпретировать, создает ощущение столь сильной близости, что это почти шокирует, но в этом есть и мощное чувство уверенности. Дело в том факте, что ты хочешь меня понять: ты так сильно этого хочешь, и тебе никогда не надоест искать это понимание. Это знак заботы и преданности — то, как ты никогда не утратишь интереса к тому, чтобы попытаться помочь мне разобраться в моем внутреннем хаосе. — Да, — отвечаю я, чтобы показать тебе, что ты прав — что у меня есть плохие инстинкты — и что я не против потакать им, если это означает, что мы можем углубиться в них вместе. В конце концов, мы всегда так делали: одинаковое обрушение с одного и того же обрыва, летящие в совместном снижении, запертые в объятиях друг друга. До нашей ссоры я знал, что продержался бы всего несколько часов, прежде чем снова попытался бы отказаться от этого признания, но на этот раз я знаю, что не буду этого делать. Возможно, это будет нечто, что мы обсудим на наших не совсем сеансах психотерапии, а может, я оставлю это при себе, но в любом случае я преисполнен решимости не возвращаться к своей прежней стратегии — попыткам отрицать их наличие. — Никто не выживал с тобой так долго, как я, — слышу я свой голос. — Никто, кроме меня. Скажи это. — Любимый, — ты тихо вздыхаешь, затем снова ненадолго зарываешься лицом в мои волосы. — Никто, кроме тебя. — Никто никогда. — Только ты — всегда. — Навсегда. — Ты стал моей погибелью. Я снова стону, затем подаюсь к тебе. — И равным тебе. — Ты — мое вдохновение, Уилл. Мой разум и рассудок. — Я — твоя совесть, — говорю я. Ты тоже слегка стонешь, дыхание становится учащенным и прерывистым, и ты продолжаешь покачиваться в меня. — В таком случае, я — твоя порочность. На несколько мгновений ты замедляешься, почти полностью вытаскивая член, пока не начинаешь двигать головкой внутри меня серией сильных, резких толчков. Я чувствую, как ты впиваешься поцелуями в мои горло и челюсть, выжидая так долго, что все мое тело начинает дрожать от напряжения, прежде чем обхватить мою талию обеими руками и притянуть меня к себе, резко вторгаясь обратно. Сила твоего движения дрожащим выдохом выбивает воздух из моих легких, я пытаюсь произнести твое имя, вслепую хватаясь за твою руку, а твои зубы скользят по моему горлу еще сильнее, чем прежде. От этой грубости мне хочется застонать или заплакать, но я не делаю этого — и мой член содрогается в жестоком спазме, и я просто кончаю. К этому моменту я так громко стону, что тебе приходится снова закрывать мне рот рукой, прижимая меня как можно ближе к себе, а затем раздвигая мои ноги шире, пока твои бедра в бешено-неумолимым ритме подаются ко мне, каждый толчок попадает в мою простату и практически поджигает нервные окончания. Твои губы накрывают мое ухо, и я слышу, как ты бормочешь нехарактерно непристойные замечания о том, как я выгляжу и какие звуки издаю: как сильно я этого хочу — нуждаюсь в этом — как я люблю, когда меня так жестко трахают, так распутно и бесстыдно, что я нарушу одно из своих главных правил, лишь бы кто-то загнал свой член в мое нуждающееся маленькое тело. Я издаю рычащий согласный звук, затем кусаю твои пальцы, наслаждаясь тем, как твой голос буквально извивается в моей голове. — Уилл, ты становишься таким узким, — тихо говоришь ты. — Mylimasis. Тебе это нравится, не так ли? На этот раз вместо ответа я просто стону. Ох, блядь, блядь — я действительно вот-вот кончу снова. Я чувствую это, и ты, очевидно, тоже. Мои пальцы все еще влажные и скользкие после прошлого раза, когда я опускаю руку, чтобы толкаться в свой кулак в том же темпе, что и движения твоих бедер, брезгливо осознавая, что использую свою собственную сперму для дрочки. Мое сердцебиение дико ревет в груди, и все, что я слышу, — это обрывки звуков, которые ты выжимаешь из меня, когда меня трахают: прерывистые, надломленные и отчаянные, умоляющие тебя двигаться сильнее (пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста), а затем почти всхлипывающие от того, как это приятно, когда мы попадаем в идеальный ритм, и я неистово пытаюсь догнать разрядку, которая, кажется, наступит в считанные секунды. Когда наконец накатывает второй оргазм, он гораздо мягче и слабее первого, мой член беспомощно дергается в руке, хотя вытекать уже нечему. Но этого все равно достаточно, чтобы я крепко стиснул тебя, а затем твои бедра резко дергаются, и ты наполняешь меня своей спермой — словно завершающее проявление своего обладания. Я чувствую ее внутри себя, какая она теплая и влажная, и это так хорошо — слишком хорошо. Это слишком. Как будто я настолько наполнен тобой во всех возможных смыслах, что не могу все это вместить: не могу думать, не могу быть, не могу ничего делать, кроме как оставаться на месте и принимать ее, потому что во всем мире не существует ничего, кроме нас двоих. — Я люблю тебя, — слышу я свой голос. Мой пульс все еще колотится в ушах; или, может быть, это твой? Два сердца, бьющиеся одной расплавленной кровью. И я повторяю это снова и снова, с настойчивостью и пылкостью, словно это мантра или тезис веры. — Я-люблю-тебя-я-люблю-тебя-я-люблю-тебя. Ты бормочешь что-то экстатичное на иностранном языке, и когда все наконец заканчивается, я снова падаю на стену, делая серию тяжелых вдохов, а ты всем весом обрушиваешься на мою спину и укладываешься щекой мне на волосы. Я чувствую жар твоей кожи сквозь рубашку, а прикосновение твоих губ к моей шее так успокаивает, что мне почти не хочется двигаться. На самом деле, только когда мы поправляем одежду и ухмыляемся друг другу, реальность наконец-то берет верх, и я вспоминаю, в какой опасности ты находишься. И хотя от этого все мое тело напрягается от предчувствия, с твоей точки зрения ничего не изменилось, и (как обычно) тебе, похоже, все равно. — Нам следует уйти по отдельности, — вот и все, что ты можешь сказать по этому поводу. — Один человек менее заметен, чем двое, — говоря это, ты слегка хмуришься, а затем наклоняешься, чтобы начать поправлять мои волосы — расслабленно и спокойно, словно мы направляемся в оперу, и ты решил, что я выгляжу слишком неряшливо, чтобы появляться на публике. Я поднимаю брови, а ты просто улыбаешься и элегантно пожимаешь плечами. — В мои планы не входит, чтобы Джек видел тебя со мной в ближайшее время, — добавляешь ты. — Это создаст ненужные сложности. Невысказанная, но подразумеваемая мысль заключается в том, что будущие сложности — неотъемлемая часть твоего плана, но на этот раз у меня нет желания уличать тебя в этом. — Нет, я хочу пойти с тобой, — твердо говорю я. — На всякий случай, если тебе понадобится подкрепление. Если что-то пойдет не так, значит мы пойдем ко дну вместе. — В мои планы не входит «что-то пошло не так», — когда ты это говоришь, твои губы слегка кривятся — невероятно, но, похоже, оскорбительный характер этого сленгового выражения беспокоит тебя гораздо больше, чем какое-либо реальное чувство риска. — Никто не видел, как я прибыл, — добавляешь ты. — И если только я не решу иначе, то намерен уйти тем же путем. Я на мгновение ловлю твой взгляд. — Если только ты не решишь иначе? — повторяю я. Вопросительная интонация очевидна, но ты просто смотришь на меня в ответ, в высшей степени спокойный и сдержанный, не выдающий ни единой мысли. Словно ты на мгновение вернулся к той версии себя, какой был несколько лет назад: холодно отстраненный и бесстрастный, беспристрастный — без того спектра эмоций, который я привык видеть в тебе с тех пор, как мы вместе. В каком-то смысле это словно новый вариант твоего человеческого костюма. Ты натянул стальную броню, чтобы передвигаться во внешнем мире, тогда как версия, которую я вижу дома, гораздо теплее и человечнее. Но сейчас едва ли время объяснять что-либо из этого, и в конце концов я сдаюсь и просто протягиваю руку, чтобы поправить воротник твоего пиджака. — Будь осторожен, — это все, что я говорю. На этот раз ты вообще не утруждаешься ответом, однако не могу сказать, что я тебя виню. Это был бессмысленный совет. Ты всегда осторожен — или что там подразумевает твоя версия осторожности. В итоге я просто вздыхаю, а затем одариваю тебя несколько кривой улыбкой. — Я запрещаю тебе устраивать подобные выходки, — говорю я. — Мне не следовало этого делать — и я уже чувствую себя виноватым. Но… но я не жалею об этом. Хочу официально заявить об этом. — Вот как? — отвечаешь ты. В лунном свете я вижу, что ты тоже улыбаешься. — И могу ли я считать твое признание доказательством обвинения? — Ага, можешь, — твердо говорю я. — Так что, если позже я попытаюсь вести себя с тобой самоправедно, не позволяй мне, — я слегка морщусь, представляя, какую форму отрицания это, скорее всего, приобрело бы, если бы наша недавняя ссора не вывела меня из этого состояния. — Я даю тебе полное право уличать меня в лицемерии. Несколько мгновений ты молча смотришь на меня, а затем резко притягиваешь к себе и прижимаешься губами к моему лбу. — Mylimasis, — говоришь ты необычайно мягким и нежным голосом. — Я всю жизнь ждал, чтобы найти тебя. И ты стоил каждой минуты ожидания. По какой-то причине это заявление невероятно трогает меня. Я даже не уверен, почему — едва ли это первый раз, когда ты выражаешь нечто подобное. Как будто стресс последних нескольких дней делает меня более эмоциональным, чем обычно (да ради бога). — Взаимно, — отвечаю я. И затем, ни с того, ни с сего добавляю: — Я люблю тебя. Ты заставляешь меня хотеть быть более честной версией себя. Полагаю, традиционная форма этого утверждения — «лучшей версией», но я знаю, что это неправда, поэтому нет смысла так говорить. Ты не сделал меня лучше — по крайней мере, не в каком-либо общепринятом смысле этого слова, — но ты все же сделал меня более подлинным. И ты сделал меня счастливее… счастливее, чем я ожидал или даже верил, что это в принципе возможно. Ты тут же снова начинаешь улыбаться, и я импульсивно наклоняюсь к тебе, прижимаясь лбом к твоему лбу. — Я знаю, что было нелегко, — тихо говорю я. — Но что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты знал, что я выбираю тебя. Не Джека… не это, — я несколько неопределенно машу рукой, указывая на стены и потолок, словно прося их представить правоохранительные органы в целом. — Я выбирал тебя прежде, я выбираю тебя сейчас, и я буду продолжать выбирать тебя до тех пор, пока выбор есть, — я ненадолго замолкаю, крепче сжимая твое плечо. Сейчас и всегда. Без вопросов и без сожалений. В один вдох или в один удар сердца. — Я хочу, чтобы ты знал — я никогда не перестану выбирать тебя.

***

Когда ты наконец уходишь, я жду оговоренные пять минут, прежде чем тихо выскользнуть наружу. Этот промежуток краткий, но кажется долгим, а также удивительно мучительным, пока я сижу в истязающем ожидании, что нечто ужасное вот-вот произойдет. Я все жду испуганных криков и воплей («Боже мой, это он, он вернулся», за которыми быстро последует звук выстрела), но, конечно же, ничего подобного не происходит, и когда я наконец выхожу на улицу, парковка столь же жутко пустынная, как и прежде. Теперь мне немного стыдно за себя — как будто я сомневаюсь в твоей способности опережать своих противников — хотя, даже думая об этом, я знаю, что это не настоящая причина. Нет сомнений, что ты мог бы избежать их, если бы пожелал… вопрос скорее в том, действительно ли ты этого хочешь. На несколько мгновений я вспоминаю ту сцену в переулке за несколько дней до появления Джека — ощущение того, как сильно ты хочешь поместить меня в ситуацию, когда я буду вынужден нарушить собственные правила и доказать, что я действительно перешел на тот же темный путь, что и ты. Ты сделаешь это однажды… я знаю, что так и будет. Это вопрос не «если», а просто «когда». Я устало провожу рукой по волосам. Я пытаюсь осмыслить свои чувства по этому поводу, но, как и во многих других вопросах, касающихся тебя, простых решений нет. Это подобно тому, как я пытался подготовиться к такому моменту, как сегодня вечером, лишь чтобы обнаружить, что никакого планирования недостаточно, чтобы предсказать, как мы оба поведем себя. В конце концов, я, должно быть, часами репетировал различные сценарии твоего появления здесь, и ни один из них, черт возьми, не заканчивался нашим экстатическим сексом в сарае. При мысли об этом я начинаю улыбаться, хотя и знаю, что не должен. В смысле, я действительно не должен… о боже, я же бесполезен, не так ли? Неудивительно, что в итоге ты всегда получаешь именно то, чего хочешь. Ты словно крайне деспотичный малыш, а я — родитель-размазня, который никогда не может решительно стоять на своем и сказать «нет». Я пытаюсь (безуспешно) не начать снова улыбаться, а затем осторожно поворачиваюсь, стараясь не слишком морщиться от различных болей и тянущего ощущения после последних получаса. В них есть нечто довольно удовлетворяющее — они оставляют меня в состоянии ошеломленного оглушения от всех тех удовольствия и страсти, которые их вызвали, — но, к сожалению, это также приводит к фатальной потере сосредоточенности, потому что теперь я, не глядя, успешно врезаюсь в того засранца-детектива, с которым говорил раньше. Несколько мгновений я просто смотрю на него, глупо моргая, пока удивление борется с сокрушительным чувством смятения от невезения увидеть его именно сейчас. О господи, как же его зовут? Я даже не могу вспомнить. Не Джованни или Джорджо… нет, Аронне. Да, именно так: Аронне. Я поднимаю обе руки ладонями вверх в жесте извинения, и он отступает от меня, его лицо искажается в выражении возмущения, которое кажется совершенно несоразмерным относительно незначительной оплошности — тому, что я его задел. — Что с вами, черт возьми, не так? — спрашивает он. Тон этого вопроса даже близко не сочувственный — совершенно ясно, что на самом деле он спрашивает: «ты, полнейший чудила, в чем твоя проблема?». — Почему вы шатаетесь здесь в темноте? — Я не шатаюсь, — сердито отвечаю я. Как для парирования это, признаться, дерьмо — учитывая, что я буквально врезался на него (в темноте), — но его тон глубоко раздражающий и отбивает у меня всякое желание быть вежливым. В конце концов, я бы не позволил Джеку так меня допрашивать, и уж точно не собираюсь терпеть это от него. Я наблюдаю, как его губы приподнимаются над зубами в смеси презрения и агрессии, и это невероятно непривлекательно. — Тот ваш высокий друг, — добавляет он. — Мистер Зеллер. Он подумал, что видел здесь кого-то ранее. Это тоже были вы? Иронично, но теперь очевидно, что мой высокий друг, мистер Зеллер, на самом деле почти наверняка видел другого моего высокого друга, доктора Лектера… хотя я едва ли в том положении, чтобы указывать на это. — Да, так уж случилось, что это был я, — огрызаюсь я. — Я просто… — о, блядская херня, какая может быть разумная причина бродить за полицейским складом? Чтобы тайком сделать криминалистический анализ мочи? — Мне нужно было укромное место, чтобы позвонить, — наконец говорю я, проклиная ущербность этого оправдания, но не в состоянии придумать ничего лучше. — Сейчас? — Да, очевидно. В семье… умер родственник. Аронне в отчетливо скептической гримасе поднимает обе брови, пока я стою и размышляю о том, что единственной вероятной смертью в моей семье, скорее всего, будет моя собственная, вследствие эпического публичного унижения. — Не знаю, верю ли я в это, — наконец говорит он. — Вы сегодня не выглядели особенно расстроенным. — Мне все равно, верите вы в это или нет, — раздраженно говорю я. — Зачем бы мне лгать об этом? — (ну… за исключением одной-двух причин). — Не знаю, — отвечает он, что кажется охуенно точным подведением итогов его детективных способностей. — Все, что я знаю, это то, что ваше поведение кажется мне странным. Вы кажетесь мне странным. Вы очень странный, signore. И очень высокомерный. Моя первая реакция на эту речь — это то, что «Странный и высокомерный»: так бы я назвал свою ужасную эмо-группу (если бы она у меня когда-либо была), за которой быстро следует негодование от того, что чертовски лицемерно называть меня высокомерным, в то время как именно он уверен, что его мнение настолько важно, что предполагает, будто я должен просто стоять и вежливо слушать, пока он читает мне лекцию о том, каким мудаком он меня считает. Затем я резко теряю интерес ко всему этому и собираюсь уходить, но его рука тут же опускается на мое плечо, останавливая меня. — У вас нет права здесь находиться, — говорит он. — Это частная собственность, а вы всего лишь гость. Вы, американцы, все одинаковые, — следует пауза, его губа искривляется, и он повторяет ту же скалящуюся гримасу, что и прежде. — Всегда так стараетесь придать себе весомости. Пока он ждет ответа, я ловлю себя на том, что смотрю на него, и меня внезапно охватывает детское желание рассмеяться. «Всегда так стараетесь придать себе весомости», — это такая странная, старомодная формулировка. Интересно, он вычитал ее в какой-нибудь книге? Конечно, есть еще и тот факт, что он фунтов на десять тяжелее меня, так что если уж и говорить о весомости, то это касалось бы его… хотя, полагаю, напоминание ему об этом вряд ли сильно улучшит мое положение. — Ладно, достаточно, — говорю я более резким голосом. — Я ухожу. Прямо. Сейчас. Советую вам не пытаться меня остановить. В ответ он тут же усиливает хватку на моем плече. — Вы никуда не уйдете, — отвечает он. — Вы поговорите со своим начальником, и, возможно, объясните ему, почему вы считаете, что вам позволено тайком бродить по нашей территории. Учитывая все, что Джеку пришлось пережить от меня за эти годы, можно с уверенностью сказать, что ему будет совершенно наплевать, если я буду бродить по заброшенному сараю (совершая фантомные телефонные звонки несуществующим родственникам). Но хотя суть угрозы меня не беспокоит, способ ее донесения волнует — очень — потому что ни за что на свете я не позволю затащить себя в кабинет Джека таким, как он. — Нет, я так не думаю, — отрывисто отвечаю я. Хотя он единственный из нас, кто пока повысил голос, вспышка гнева в моем собственном голосе становится все более очевидной. — А теперь уберите от меня руки. Это последнее предупреждение. — Это последнее предупреждение, — повторяет он с тем, что, как я предполагаю, задумано как американский акцент. Он поистине ужасен (на самом деле, настолько, что я почти подумываю спросить его, не хочет ли он, чтобы я подождал, пока он предпримет вторую попытку). — Уилл Грэм дает мне последнее предупреждение, — добавляет он насмешливо. — Кем вы себя возомнили, signore? Это не ваш участок. Вы здесь не работаете. И все же вы думаете, что можете прийти и делать все, что вам вздумается. — И правда, создается именно такое впечатление, — отвечаю я, беззаботно и нагло, словно святой покровитель всех этих засранцев-американцев. Говоря это, я слегка отступаю назад, обеспечивая себе достаточную опору, чтобы грубо оттолкнуть его, однако уже когда я это делаю, становится очевидно, что я потерял его внимание. Он даже не смотрит на меня. Вместо этого его глаза сузились, а затем взгляд переместился, сосредоточившись на чем-то прямо за моим плечом. На чем-то… или на ком-то. Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, что это ты. Потому что — конечно же, это ты. Почему бы и нет? Ты, по сути, предупредил меня, что рассматриваешь вероятность чего-то подобного — я правда не могу тебя винить за то, что я не хотел это признавать. И именно поэтому только сейчас, застряв здесь в лунном свете, я в полной мере осознаю, что твое предыдущее появление было не более чем аперитивом, и что, с твоей точки зрения, ночь только начинается.