Седьмое чувство / The Seventh Sense

В итоге я начинаю терять счет прошедшего времени. Мой телефон все еще лежит на прикроватной тумбочке, рядом с часами, и даже если бы я захотел утруждаться походом за ними (а я не хочу), это все равно ничего бы не изменило. В конце концов, когда ты работал по чужому расписанию? Ты будешь отсутствовать столько, сколько посчитаешь нужным, ни на минуту больше или меньше. Тревожное наблюдение за часами этого не изменит, поэтому я просто игнорирую их… наравне с притаившимся на периферии моего разума пустым и леденящим предположением, что ожидание может оказаться бесконечным, потому что ты вообще не вернешься домой. На самом деле, мысль о том, что тебя поймают, настолько подавляющая, что я даже не могу притворяться, что воспринимаю ее всерьез, вместо этого просто сосредотачиваюсь на мантре Абсолютной Уверенности, которая говорит мне именно то, что я хочу услышать. «Ты будешь в порядке, — мрачно скандирую я про себя. — Конечно, будешь; ты всегда держишь под контролем все, что делаешь» Это чрезвычайно убедительно (настолько, что я ввожу себя в заблуждение и почти верю в это), но ничто не мешает мне издать болезненно глубокий вздох облегчения, который слетает с моих губ в тот же миг, как я слышу, как скрипит дверь. Единственный свет исходит от тлеющих остатков камина, поэтому, когда ты входишь в комнату, ты похож на оживший гигантский силуэт. Как я и предполагал, на тебе одно из твоих старых пальто, волосы немного взъерошены от ветра, а лицо и плечи слегка блестят от капель дождя. Ты также кажешься необычайно спокойным, хотя, конечно, это неудивительно. Ты всегда спокойный: нет никаких реальных причин, чтобы было иначе. Когда ты ступаешь на свет целиком, я замечаю, что ты улыбаешься, но лишь когда я прослеживаю твой взгляд, то осознаю, что я все еще завернут в другое твое пальто — словно в плащ. Я несколько смущенно пожимаю плечами, ты снова улыбаешься, а затем крадешься к дивану, кладя руку мне на волосы. — Добрый вечер, любовь моя, — говоришь ты. — Хотя, признаться, «доброе утро» было бы точнее. Я ожидал, что ты еще будешь спать. Я ничего не отвечаю, и ты проводишь пальцем по моей скуле, прежде чем снова отойти и накинуть пальто на спинку кресла. Я несколько оцепенело наблюдаю за тобой, пораженный случайным, бессмысленным наблюдением, что это привычка, которую ты перенял от меня. Ты всегда был таким дотошным в развешивании одежды, а теперь разбрасываешь ее почти так же небрежно, как и я. — Полагаю, самым цивилизованным в это время было бы лечь спать, — добавляешь ты, снова поворачиваясь. — Но сперва я выпью бокал вина. Ты хочешь? Несколько мгновений я просто смотрю на тебя, странно завороженный тем, как точено выглядит твое лицо в свете огня: обтесанное и угловатое, как у фараона, и с точно такой же сфинксовой улыбкой. — Почему ты мне не сказал? — тихо спрашиваю я. Твоя рука, которая уже тянется к дверной ручке, тут же замирает. Пауза краткая, но она, несомненно, есть — крайне редкий случай, когда тебя застигли врасплох. — Потому что ты бы возражал, — наконец отвечаешь ты. — А затем попытался бы меня остановить. Твой голос совершенно безэмоционален — ты раздражен тем, что я все выяснил? Честно говоря, сказать невозможно. В конце концов я просто издаю безрадостный смешок. — О, да, — говорю я. — Я бы определенно попытался тебя остановить. — И потерпел бы неудачу, — резко отвечаешь ты. — Не было никаких обстоятельств, при которых я бы изменил свое решение. Конечный результат был бы тем же — таким образом мы просто избежали ненужного конфликта. — Едва ли, — огрызаюсь я. Я не так искушен в сокрытии эмоций, как ты, и уже чувствую, как мое негодование начинает бурлить через край. В каком-то смысле это облегчение: выход для накопившегося напряжения, которое назревало в течение всего этого неизвестного количества минут или часов, что я сидел здесь и ждал. — Ты должен был знать, что я рано или поздно узнаю, — добавляю я. — Что, по-твоему, что я бы сказал завтра, когда его найдут мертвым? — О да, — отвечаешь ты. — Уверен, у тебя найдется пара соображений. Но к тому времени, как это произойдет, вмешиваться было бы уже слишком поздно. Теперь же нам остается лишь не сойтись во мнении о последствиях, — я издаю нетерпеливый звук, и ты слегка пожимаешь плечами в ответ — элегантное покачивание одним плечом. — Я очень не люблю спорить с тобой, — добавляешь ты. — Поэтому, если и будут какие-либо конфликты, я бы предпочел, чтобы их было по крайней мере один, а не два. Пока ты говоришь, я поднимаю взгляд, вопреки самому себе странно тронутый тем, с какой готовностью ты это признаешь. Ты редко сознаешься, что тебе что-то дается с трудом, и это простое откровение о том, что тебе не нравится, когда мы ссоримся, выставляет тебя в крайне нехарактерном для тебя свете уязвимости. Конечно, также есть вероятность, что ты знал, что я так подумаю (и, следовательно, говоришь это умышленно, с целью попытаться завоевать мое расположение), но прямо сейчас я испытываю острую потребность принимать твои слова за чистую монету. Кроме того, я до сих пор помню выражение твоего лица той ночью на кухне — безэмоционально опустошенное, когда я продолжал тебя отвергать, — и этот образ заставляет меня решить поверить, что ты говоришь правду. В конце концов я просто тихо вздыхаю и провожу рукой по лицу. Ты тут же тянешься ко мне, чтобы вернуть мои очки на место: эта привычка настолько автоматична, что кажется, будто ты не можешь остановить себя — несмотря на то, насколько неуместным кажется столь интимный жест в такой момент. — Ну, полагаю, ты прав насчет последнего, — наконец говорю я. — Определенно, уже слишком поздно что-либо с этим делать. Но, боже, Ганнибал, как бы я хотел, чтобы ты этого не делал. Такое осложнение — это последнее, что нам нужно. — Напротив, — отвечаешь ты с чрезмерным спокойствием. — Я устранил осложнение. — Нет, — огрызаюсь я, — это не так, потому что он понятия не имел, кто ты. Поверь мне, он не… — я делаю небольшую паузу. — Он был не настолько хорошим актером. Если бы он тебя узнал, я бы сразу это заметил — и тогда я бы сам его убил, — говоря это, я смотрю в камин, однако мне не нужно видеть твое лицо, чтобы понять, как ты, должно быть, счастлив услышать эти слова, высказанные так непринужденно. — Он не представлял угрозы ни для одного из нас. Слышится шорох, который, как я предполагаю, исходит от твоего очередного пожимания плечами. — Может быть, не сейчас, — говоришь ты. — Но нет никакой гарантии того, насколько долго это продолжалось бы. Уилл, он видел нас вместе. Если бы позже он все же опознал меня, в мои планы не входило, чтобы и ты оказался замешан, — я наконец снова поднимаю глаза, и ты встречаешь мой взгляд одной из своих наиболее злобных улыбок. — Тот факт, что он был так груб с тобой, лишь усилил мой энтузиазм. — Ты вообще слышишь себя? — раздраженно говорю я. — Ты не можешь одновременно утверждать и то, и другое. Всего несколько дней назад ты настаивал, что встречаться с Кларисой безопасно, потому что «люди так часто смотрят на меня, даже не понимая, что именно они видят». Почему ты просто не можешь признать, что убил его, потому что хотел? Ты снова улыбаешься, а затем неторопливо потягиваешься обеими руками. — Потому что я никогда не отрицал, что хотел этого, — говоришь ты. — Предпосылка уже установлена, следовательно, признавать нечего. Я изо всех сил стараюсь неодобрительно смотреть на тебя, но в конечном счете с каждой тянущейся секундой обнаруживаю, что борюсь с абсурдным желанием рассмеяться. Я знаю, что мне не следует, но ничего не могу с собой поделать: просто в твоем полном пренебрежении к любым стандартам есть что-то по сути своей очаровательное. На самом деле, если говорить честно (хотя большую часть времени я, признаться, не честен), я нахожу это своего рода освобождением. Ты совершенно не стыдишься того, насколько извращенным ты можешь быть, и такое ощущение, что эта мрачно-порочная часть тебя постоянно тянет меня за рукав, шепча, чтобы я вышел поиграть. Все это время ты продолжаешь смотреть на меня, и когда я наконец встречаюсь с тобой взглядом, я вспоминаю наш разговор несколько недель назад: каким ласковым был твой тон и как твои губы медленно скользили по моей челюсти. «Бог наслаждается стыдом и самобичеванием, — сказал ты. — Но дьявол всегда будет восхвалять тьму и хитросплетения нашей истинной сущности. Разрушение, разврат, стремление к власти: искушения, которые он преподносит роду человеческому, не противоречат нашим порывам, а лишь дополняют и поощряют их. В конце концов, что заботит дьявола, кроме нашей способности проявить верность своей истинной природе? Верность своему подлинному "я"?» И, как обычно, конечно же, ты был прав по существу. В конце концов, кто бы не захотел потанцевать с дьяволом? В этом смысле также очевидно, что в последние несколько дней ты снова начал воздействовать на меня, бормоча сквозь мою куколку еще громче, чем прежде — в возобновленной попытке подтолкнуть меня к твоей точке зрения. Ты, вероятно, сделал бы это в любом случае, но после нашей ссоры я, по крайней мере, могу понять, почему присутствие Джека вынудило тебя решать вопросы именно таким образом, как ты это делаешь, — и это знание, в свою очередь, облегчает мне задачу не негодовать на тебя за это. Наша ссора тогда казалась такой разрушительной, но все же она странным образом прояснила ситуацию. Как будто я еще четче увидел твои темные, уязвимые стороны и осознал, что даже несмотря на это все еще люблю их. В конце концов я просто встаю и неловко подхожу, кладя руку тебе на плечо. — Я рад, что ты вернулся, — говорю я. — Я волновался за тебя. Риски, на которые ты иногда идешь… — я вздыхаю, а затем пожимаю плечами, на мгновение угнетенный чудовищностью этих рисков: этот бесконечный, туго натянутый канат, по которому ты никогда не устаешь ходить. — Я просто волнуюсь. — Твое беспокойство приятно, — отвечаешь ты. — Но в нем нет необходимости. Учитывая, что ты всегда говоришь нечто подобное, у меня просто не хватает сил на подходящий ответ, поэтому в итоге я лишь повторяю ту же комбинацию вздоха/пожимания плечами. — Надеюсь, ты прав, — говорю я. — Надеюсь, в нем правда нет необходимости. Несколько секунд ты просто смотришь на меня, ничего не отвечая. Я вижу, что ты разочарован — на самом деле, ты выглядишь так, будто хочешь и сам начать пожимать плечами и вздыхать. — Уже поздно, — вот и все, что ты в итоге говоришь. — День был долгим — для нас обоих. — Ага, — иронично говорю я. — Полагаю, можно и так выразиться. — Безусловно. Поэтому я собираюсь принять душ, а затем предлагаю нам обоим лечь спать. Я издаю очередной вздох (который, если это вообще возможно, еще громче и чрезмернее, чем предыдущие), а затем ненадолго кладу руку тебе на плечо. — Ты уверен, что с тобой все в порядке? — спрашиваю я. — Конечно. — Ты же не ранен, правда? Ты выглядишь напряженным. — Я вовсе не напряжен. — Я имел в виду физически. — Я знаю, и ты все равно ошибаешься. — У тебя болит спина? — Нет, — теперь твой голос звучит немного нетерпеливо, но ты все же улыбаешься — тебе всегда нравится, когда я суечусь вокруг тебя. — Совершенно не болит. — Ну, я думаю, тебе стоит принять ванну, — твердо говорю я. — Это расслабляет. Полезно для мышц. — О да, — отвечаешь ты, сразу же выглядя довольным. — Ванна — это превосходная идея. Надеюсь, я смогу убедить тебя присоединиться ко мне? Я издаю нарочито неопределенный хмыкающий звук, но, судя по тому, насколько довольнее становится выражение твоего лица, совершенно ясно, что ты все равно предпочел воспринять это как согласие. Справедливости ради, наверное, так оно и есть, хотя нет сомнений, что это скорее тебе нравится принимать ванны, а не мне. Сам я больше люблю душ — быстро, функционально и исключительно ради чистоты, а не ради удовольствия, — тогда как ты, если представится возможность, будешь часами валяться в исходящей паром, ароматной воде, словно один из римских императоров. Принимать ванну с кем-то еще — это также то, к чему мне трудно привыкнуть, но твое удовольствие настолько заразительно, что в итоге я все равно лежу на спине, а ты разваливаешься на мне сверху, уютно устроившись головой у меня на плече и прижавшись спиной к моей груди. В плане расположения это далеко не идеально — через некоторое время твой вес становится для меня слишком большим, и ты такой длинный, что тебе всегда не хватает места, поэтому приходится обхватывать ногами краны, — но прямо сейчас я чувствую желание защищать, и необходимость обнять тебя слишком сильна, чтобы ее игнорировать. — Ты не можешь продолжать вытворять такое, — наконец говорю я. — Не без того, чтобы сперва сказать мне, — я невротически проверяю твою кожу на наличие каких-либо повреждений, хотя и не ожидаю их найти, и мрачно осознаю, что делаю это лишь для того, чтобы вытеснить свои более общие страхи за твою безопасность. — Помнишь, как ты злился, когда я инсценировал место убийства Маттео так, чтобы оно походило на Il Macellaio? Так вот, это ровно то же самое. — Это и близко не то же самое, — твой голос звучит сонно — он понизился до какого-то дремотного рокота. Это почти до нелепого умилительно, и я украдкой улыбаюсь, а затем прижимаюсь щекой к твоим волосам. — В отличие от тебя, я не вливался в команду Джека. — Может быть, стоило бы? — иронично спрашиваю я. — Уверен, он был бы счастлив тебя видеть. — Безусловно. — Онемел бы от радости. — Да, его эмоции были бы значительными. Уверен, это было бы очень трогательное воссоединение. — Я не собираюсь спрашивать тебя об этом, — добавляю я. — Это твое наказание. Я знаю, что ты отчаянно хочешь рассказать мне, что ты с ним сделал. — И тем не менее, ты все же услышишь подробности, — говоришь ты неторопливым голосом. — Ты услышишь их через день-два от Джека. — Значит я услышу их от Джека, не так ли? А тем временем тебе придется злорадствовать в одиночестве. — Бывают и худшие наказания, — самодовольно говоришь ты. — Я всегда считал себя чрезвычайно благодарным слушателем. — Хорошо, — отвечаю я. — Надеюсь, вы отлично повеселитесь вместе. Твоя единственная реакция — широкая ухмылка, после чего ты снова закрываешь глаза и еще сильнее запрокидываешь голову мне на плечо до тех пор, пока твоя шея полностью не обнажается. Этот жест слегка покорный — и поэтому крайне необычный — и я не могу не быть очарован им. Я нежно убираю несколько прядей волос с твоего лба, затем наклоняюсь вперед и целую тебя в ближайшую скулу. — Посмотри на себя, — ласково говорю я. — Ты полусонный. — И почему это должно тебя удивлять? — спрашиваешь ты, не открывая глаз. — Как известно, даже я иногда сплю. — Тебе следует спать в кровати, гений. Так будет удобнее. Когда я начинаю двигаться, ты издаешь тихий недовольный звук, но в итоге все равно вылезаешь, заворачиваешься в купленный мной халат и следуешь за мной в спальню. Там ты, кажется, обретаешь новый прилив энергии и настаиваешь на том, чтобы зажечь множество свечей, а затем садишься рядом со мной на кровать, чтобы вытереть мне волосы полотенцем. В какой-то момент это стало своего рода ритуалом, и хотя поначалу я находил это навязчивым и странным, я был удивлен тем, как со временем мне это понравилось. Трудно объяснить почему — только то, что это невероятно интимно в том, насколько просто и в то же время значимо, и я знаю, что если бы ты когда-нибудь перестал это делать, у меня бы появилось чувство утраты от того, какую близость к тебе я ощущаю в такие мгновения. — Знаешь, это наша последняя ночь на этой кровати, — говоришь ты, закончив вытирать мои волосы, и я украдкой запускаю в них пальцы, пытаясь убедить их стать менее похожими на ужасающий комок пуха. — Кажется почти грубым оставить это неотмеченным. — Для тебя это своего рода экзистенциальная дилемма, — говорю я. Я только что увидел свои волосы в оконном стекле — они выглядят более чем в два раза пышнее обычного. — Что ты делаешь, когда ты ведешь себя грубо? Это значит, что ты должен убить себя? — Это значит, что я должен совершить какое-то искупление, — отрывисто отвечаешь ты. — Что в данном случае потребует твоей помощи. Я в последний раз решительно тыкаю свои волосы (просто чтобы они знали, что я больше не страдаю херней и настроен крайне серьезно), затем бросаю быстрый взгляд на отброшенное полотенце, размышляя, не пригодится ли оно еще и в качестве Секс-Полотенца, если ни один из нас не захочет вернуться в ванную за свежим. — Да, полагаю, я мог бы тебе помочь, — говорю я. — Однако тебе повезло, что я поспал ранее, — и тут же, едва произнеся это, я снова замолкаю, потому что, что ж… это было везеньем, не так ли? Я бы даже сказал, что тебе слишком повезло. Почти подозрительно. Металлический привкус во рту, сокрушительное чувство изнуренности, появившееся, казалось бы, из ниоткуда… Что-то, должно быть, отражается на моем лице, потому что ты наклоняешься вперед и нежно берешь меня за подбородок. — Уилл? — зовешь ты. — Что случилось? Я шумно сглатываю. — Скажи, что ты этого не сделал… — говорю я. — Не делал чего? — Что ты не… — я почти умоляюще смотрю на тебя из-под волос. Возможно, я выгляжу немного не в себе, но к этому моменту я, честно говоря, ничего не могу с этим поделать: я просто так отчаянно хочу, чтобы ты сказал «нет, конечно же, нет» — что ты уже никогда так со мной не поступишь, никогда вновь. — Что ты не накачал меня наркотиками, — добавляю я почти шепотом. — Ты же не… правда? Несколько секунд ты просто смотришь на меня. В свете свечи твои глаза словно мерцают. — Мне жаль, любовь моя, — наконец говоришь ты. — Правда. Но я не могу тебе этого сказать. Затем следует мучительное молчание, во время которого я делаю долгий, болезненный вдох, прежде чем наконец выдохнуть весь воздух с прерывистым вздохом. — Ты ублюдок, — говорю я. Мой голос почти вибрирует от гнева — он едва ли похож на мой. — Предупреждаю тебя, Ганнибал, — добавляю я сквозь стиснутые зубы. — У меня осталось всего несколько секунд, прежде чем я окончательно сорвусь, так что, если тебе есть что сказать в свое оправдание, лучше сделай это сейчас. Наблюдая за тобой, я вижу, как выражение твоего лица слегка идет рябью. — Мне действительно есть что сказать. Однако ты разгневан — и вполне заслуженно — и я думаю, что ты имеешь право высказаться первым. На этот раз я лишь качаю головой, и оба легких снова опустошаются в дрожащем выдохе. Дело в том, что я не доверяю себе, потому что знаю, что если я заговорю, то есть серьезный риск взорваться чем-то настолько резким и губительным, что я уже никогда не смогу исправить. Даже нескольких минут будет достаточно, чтобы охладить первоначальную остроту моего гнева и предотвратить его выход из-под контроля: дать ему время стать тлеющим, а не нынешним бушующим адским огнем. Я вижу, что ты изучаешь мое лицо, и на каком-то уровне ты, кажется, понимаешь это, потому что наклоняешься вперед и снова начинаешь говорить. — Уилл, я прошу прощения, — слышу я твои слова. — Искренне. Тебе может быть трудно в это поверить, но я даю тебе слово, что намеревался признаться тебе во всем. Если бы ты не догадался, я бы все равно рассказал тебе, что сделал. К этому моменту ясно, что ты немного сдержаннее, чем обычно, хотя, полагаю, почему бы тебе не быть таковым? Ты же знаешь, как сильно проебался. — Это было очень спонтанное решение, — добавляешь ты. — В редких случаях я все еще склонен к подобным действиям, и они нечасто заканчиваются хорошо. В этот раз я почти сразу же пожалел об этом. — Ага, конечно, — шиплю я, больше не в силах сдерживаться. — Если это было так спонтанно, то какого черта у тебя под рукой оказалось успокоительное? — Потому что оно всегда под рукой, — мягко отвечаешь ты. Мы словно весы: ты опускаешься тем ниже и спокойнее, чем выше я иду в пике, теряя контроль над собой. — Уилл, я все еще врач. В этот раз веществом был обычный лоразепам, и я не планировал заранее его доставать. В последний раз я давал его тебе как раз перед тем, как зашил рану на твоей шее. Несколько секунд я обдумываю это заявление, решаю, что верю, и отрывисто киваю. — Куда ты его положил? В еду? — В вино, — отвечаешь ты. Ты на мгновение встречаешься со мной взглядом — готов деньги поставить, ты думаешь о том, что у меня настолько дерьмовые рецепторы, что ты знал, что я не замечу привкус. — В свою защиту могу сказать лишь то, — добавляешь ты, — что время имело решающее значение, и я не хотел тратить его на бессмысленный конфликт. А именно, что ты бы попытался меня отговорить, я бы выслушал твои опасения, но все равно сделал бы это. — Да, — отвечаю я. — Весьма вероятно, — теперь я говорю искусственно медленно: каждое слово тщательно взвешено и отмерено заранее, чтобы предотвратить неконтролируемую вспышку. Думаю, ни один из нас не может в полной мере оценить, сколько самообладания это требует. — Значит, вместо того чтобы тратить лишний час или около того, ты решил, что лучше меня вырубить? — следует небольшая пауза, и когда я снова заговариваю, я чувствую, что мой голос опасно близок к тому, чтобы сорваться. — Как будто ты уже недостаточно со мной сделал? Несколько мгновений ты просто продолжаешь смотреть, медленно моргая, словно кот. — Он был свидетелем, Уилл. От него нужно было избавиться. Я уже не смотрю прямо на тебя, но краем глаза вижу, как твои пальцы начали ритмично постукивать по ноге. Это тот беспокойный, суетливый жест, что крайне необычен для тебя, и я просто знаю, что это потому, что ты хочешь потянуться ко мне, чтобы утешить, и расстроен, что не можешь. Редко когда можно увидеть, как ты изо всех сил пытаешься сопротивляться своим порывам, но я все же знаю, что ты справишься — не в последнюю очередь потому, что не захочешь подвергать себя потрясению отказом, когда я неизбежно стряхну твою руку. Затем мне хочется огрызнуться, что всего этого можно было избежать, если бы ты вообще не позволял ему увидеть себя, но в итоге не утруждаюсь, потому что я уже знаю, какой будет твоя реакция. В конце концов, «он был груб. Он к тебе прикасался» Что же еще, с твоей точки зрения, ты должен был сделать? — Ты сам сказал, что собирался рассказать мне, — вот все, что я отвечаю. — Значит, ты не предотвратил конфликт — ты просто отсрочил его, а затем еще более усугубил. Ты совершенно ничего не добился. Как только я это говорю, я вижу, как сверкают твои глаза. Вероятно, я зашел слишком далеко, но мне, честно говоря, все равно. Вместо этого я продолжаю сердито смотреть на тебя, и чуть ли не впервые за все время ты первый опускаешь взгляд. — Дело было не просто в предотвращении спора, — отвечаешь ты. Твой голос звучит немного резче, чем прежде. Да, ты определенно взбешен — ты думаешь, что я веду себя с тобой грубо, как будто мне хоть немного не безразлично, так ли это. — Как ты совершенно верно заметил, это было неизбежно. Это также был вопрос безопасности: и твоей, и моей. Если ты готов выслушать, я могу объяснить подробнее, что я имею в виду. Я делаю глубокий вдох, а затем снова выдыхаю с таким низким звуком, что это почти рычание. — Вперед, — говорю я. Следует еще одна пауза — и снова я вижу блеск в твоих глазах, когда твой взгляд скользит по моему лицу. — Помнишь, что я тебе сказал, когда Джек только приехал? — наконец добавляешь ты. — Я сказал, что в мои планы не входит, чтобы он видел нас вместе, пока не настанет подходящий момент, — и именно это я и имел в виду. Для меня всегда было очень важно, чтобы твоя безопасность не была под угрозой. Но, конечно, ты чувствуешь то же самое по отношению ко мне, и поэтому мы зашли в тупик. Если бы ты знал, куда я иду, ты мог бы попытаться вмешаться. Понимаешь? Твои попытки защитить меня от самого себя могли подвергнуть нас обоих серьезному риску. — Ладно, отлично, — отвечаю я почти рычанием. — Ты хочешь сказать, что не доверял мне и боялся, что я облажаюсь с твоим планом? — Дело не в том, что ты бы с ним «облажался», — невероятно, но даже сейчас ты, кажется, не можешь повторить это сленговое выражение, не поморщившись. — Это случай противоречивых порывов. Мы действовали бы из совершенно разных побуждений: я, потому что считал, что он безопаснее мертвый, а ты, потому что считал, что он безопаснее, если останется в живых. Я заметно вздрагиваю от раздражения, и ты быстро снова наклоняешься вперед. — Ты в порядке? — спрашиваешь ты. — Господи, Ганнибал, а как ты думаешь? Конечно, я не в порядке. — Могу я прикоснуться к тебе? — Нет, — огрызаюсь я. — Не можешь. На несколько мгновений ты выглядишь искренне удивленным отказом, прежде чем выражение твоего лица замирает в жуткой, пустой напряженности, граничащей с пугающей. В нем есть некое очарование и свирепость, едва скрываемые под поверхностью — голод и опасность, исходящие из каждого сокращения мышц и каждого шипящего выдоха. — Это все из-за тебя, — говорю я, отказываясь быть запуганным этим взглядом. А затем, поскольку я уже забыл о своем прежнем решении не упоминать об этом: — Ты сам позволил ему увидеть тебя. Зачем вообще было возвращаться на парковку? Выражение твоего лица снова слегка идет рябью. Господи, ты действительно разгневан — очевидно, как сильно тебя задело мое отвержение. — А ты как думаешь, зачем? — отвечаешь ты. Я бросаю на тебя быстрый взгляд, заинтригованный этим вопросом, несмотря на раздражение от неизбежных игр. Но я никогда не мог устоять перед твоими вызовами, и пока ты продолжаешь наблюдать, я начинаю хмуриться, перебирая в голове кусочки головоломки, прежде чем снова громко вздохнуть, когда они аккуратно встают на свои места. — Потому что ты говорил с ним до моего появления? — Верно, — отрывисто отвечаешь ты. — Я уже знал, что он не осведомлен о том, кто я. Иначе я бы ни за что не позволил, чтобы тебя увидели рядом со мной — вместо этого я бы спрятался, поговорив с ним лицом к лицу уже после твоего ухода. Я горько смеюсь. — Да? Может, тебе в любом случае стоило так сделать. Еще до того, как я успеваю договорить, ты отмахиваешься от этих слов властным движением руки — таким отчужденным и высокомерным, что от этого простого жеста мне снова хочется тебя ударить. — И все же я этого не сделал, — говоришь ты. — Пойми, Уилл, я не предвосхитил, что ты снова бросишься в команду Джека с таким энтузиазмом. Благодаря этому ты сделал себя крайне приметным — и, следовательно, уязвимым — что ограничивает нашу способность работать в команде. Твоя готовность снова сотрудничать с ФБР потребовала полной перестройки моих планов. — Нет, не смей, — говорю я, и яд в моем голосе очевиден. — Даже не думай обвинять в этом меня. Твой взгляд быстро скользит вниз — туда, где моя рука машет перед твоим лицом. Совершенно ясно, что ты считаешь мое поведение грубым — и тебе это крайне не нравится — но я отказываюсь быть запуганным и продолжаю указывать на тебя до тех пор, пока твой взгляд наконец не возвращается к моему лицу. — Это ложное предположение, — натянуто говоришь ты. — Дело не в том, чтобы обвинять тебя. Я просто констатирую факты. На этот раз я лишь качаю головой, и мой собственный взгляд беспомощно скользит из стороны в сторону, словно ища решения, которые упорно отказываются появляться. — Ты так злился на меня, — отвечаю я. — После того, что я сделал… я давно не видел тебя настолько злым. А теперь ты сделал кое-что гораздо хуже, и я должен просто принять это? Теперь мой голос кажется оцепеневшим: бесстрастным и невыразительным, как будто все эмоции отфильтровались и оставили после себя лишь глыбу пустоты. Но я понимаю, что это сделано намеренно. Я знаю, что делаю это умышленно. Это потому, что гнев начинает угасать и уступать место чему-то гораздо более смертоносному… печали. Печаль означает уязвимость, и, несмотря на все твои поощрения к обратному, я все еще не могу полностью раскрыться перед ней. Я не смею, я знаю, что не смею. У меня не хватает мужества для этого. Гнев был щитом, за которым пряталась печаль, и теперь, когда он потух, вместо него придется довольствоваться этим оцепенелым смирением. Кроме того, иногда мне кажется, что единственный способ для нас быть вместе — это если я буду продолжать отталкивать ее. Иначе как я вообще смогу смотреть на тебя? Как я смогу жить с тобой, спать с тобой… любить тебя? Если бы я когда-нибудь признал всю тяжесть того, что ты со мной сделал, я бы, вероятно, скорбел каждый день до конца своей жизни. Все это время ты молча наблюдал за мной, и только сейчас ты наконец поддаешься искушению и начинаешь тянуться ко мне. Ты делаешь это очень медленно, однако, когда твоя рука дотягивается моей, она слегка колеблется, прежде чем снова замереть. Я сразу это замечаю, и каким-то образом этот жест, несмотря на свою незначительность, поражает меня до глубины души. Ты невероятно редко проявляешь сомнения в собственных действиях, и тот факт, что ты теперь так насторожен в прикосновениях ко мне, кажется почти невыносимо трогательным. Это каким-то образом делает тебя моложе: словно я вижу проблеск того ребенка, которым ты когда-то был — жаждущего ласки и утешения, но опасающегося попросить об этом из-за боли от отторжения. Я все еще не могу заставить себя предложить тебе свою руку, но это осознание заставляет меня оттаивать, и когда ты наконец сам берешь ее, мне легче, чем ожидалось, не стряхнуть твою ладонь. — Тебе не обязательно принимать это, — говоришь ты. Твой голос необычайно мягкий, и без лишних слов я могу догадаться, что мое оцепенение тебя беспокоит. Тебе было бы комфортнее, если бы я выразил гнев, потому что к этому моменту ты знаешь меня уже достаточно хорошо, чтобы воспринимать отсутствие эмоций как тревожный сигнал того, что я начинаю испытывать серьезные проблемы. — Ты чувствуешь себя очень преданным мной, — добавляешь ты. — И я не собираюсь отрицать твое право на это. Как и во многом другом, что касается тебя, похоже, я позволил своим чувствам взять верх — и это привело меня к просчету. Я издаю краткий смешок, и он лишь отчасти саркастичный. — Прошу прощения? — говорю я. — Ты действительно признаешь свою неправоту? Ты в ответ улыбаешься. — До известной степени. Ты лучше всех знаешь, что рядом с тобой я склонен повторять одни и те же ошибки — и, вероятно, буду продолжать это делать, пока тебе не удастся отучить меня от них. Но что есть, то есть: я уже не впервые пытаюсь сделать как лучше для тебя такими способами, которые не всегда совпадают с твоим собственным видением того, что для тебя лучше — и именно это и произошло сейчас. Добавь к этому мое желание защитить, мою сильную неприязнь к Джеку… — Твою богопротивную одержимость контролем. Ты снова начинаешь улыбаться. — Согласен. Есть ли еще какие-нибудь преступления, которые, как тебе кажется, я упустил? На несколько секунд я встречаюсь с тобой взглядом. — Да, — говорю я более серьезно. — То, что ты все еще думаешь, что я когда-либо выберу свою прежнюю жизнь вместо тебя. — На этом можно остановиться подробнее, — отвечаешь ты тем же мягким голосом. — Я боюсь потерять тебя в целом — будь то по твоей собственной инициативе или же по чьей-либо другой. Мысль об утрате тебя нестерпима, и она заставляет меня действовать опрометчиво. — Опрометчиво, — повторяю я. Мой голос снова стал таким же безжизненным, как прежде — я почти чувствую, что шрам на моем животе начал пульсировать в знак солидарности. — Да. Я знаю. Ты на мгновение усиливаешь давление на мою руку. — С одним важным отличием, — добавляешь ты. — В прошлом за свой страх утраты я наказывал тебя напрямую, теперь же я направляю свой гнев на все, что нам угрожает. К сожалению, это означает, что ты часто можешь оказаться между двух огней. Что же касается событий этого вечера, то я признаю, что это было и большой глупостью, и большим проявлением привязанности. — Ты, определенно, был глуп, — говорю я своим лучшим голосом Мелочного Засранца. — Возможно, — отвечаешь ты с очередной улыбкой. — Конечно, ты должен понимать, что я бы предпочел, чтобы мы навестили Аронне вместе. Но поскольку ты бы ни за что на это не согласился, лучшим вариантом было отправиться самому, вынудив тебя тем временем оставаться в безопасном месте. Уилл, это парадокс — я с готовностью признаю это. Ты сильный, способный взрослый, обладающий такой же хитростью и смертоносностью, как и я сам. Кем ты, безусловно, не являешься, так это ребенком — и все же, каждая частичка тебя настолько драгоценна для меня, как может быть лишь ребенок, и боюсь, порой сбившаяся с курса сила моих чувств заставляет меня относиться к тебе как к ребенку. Я уже понимаю, что это завуалированный намек на твою сестру, и на несколько мгновений осознаю подразумеваемую сокрушительную ответственность — быть хранителем настолько глубоких и многогранных воспоминаний и эмоций, как твои. Помню, однажды ты назвал меня своей музой — еще одна параллель с той маленькой, давно умершей девочкой, которая до сих пор питает столь многие из твоих порывов, — но быть музой часто бывает сложной и деморализующей ролью. Художник фетишизирует муз, а зрители игнорируют, но при этом обе стороны применяют к ним невозможно высокие требования. Я знаю, что никогда не смогу комфортно жить на пьедестале, на который ты меня возвел, но процесс спуска с него всегда затруднен твоим настойчивым желанием поднять меня обратно. В конце концов я просто снова вздыхаю, затем устало потираю лицо одной рукой, в то время как другая остается зажатой в твоей. — Мне не кажется, что ты обращаешься со мной как с ребенком, — наконец говорю я. — Ты никогда не инфантилизировал меня: совсем наоборот. С другой стороны Джек… — следует небольшая пауза, чтобы мы могли вместе мимолетно закатить глаза, вспоминая постоянные попытки Джека сделать это. — Но да, думаю, я понимаю, что ты имеешь в виду. Ты хочешь… законсервировать меня. Слово «законсервировать» имеет настолько очевидные кулинарные коннотации, что на несколько мгновений меня охватывает жуткое желание рассмеяться. Возможно, ты думаешь о том же, потому что снова ловишь мой взгляд, а затем едва заметно подмигиваешь. — Если этим словом ты подразумеваешь, что я хочу тебя удержать, — говоришь ты, — то да, ты прав. Но консервировать что-то — значит также защищать, и это также правда. Уилл, в тебе всегда была некая невинность — по крайней мере, по сравнению с людьми, которые тебя окружали. Это одна из причин, почему ты смог сопротивляться мне так долго. И все же, чем больше времени я провожу с тобой, тем больше мне хочется помочь тебе защитить себя. В прошлом я был очень беспечен в отношении твоей безопасности. Теперь же, по-видимому, я склонен слишком сильно отклоняться в противоположном направлении. — Нет… — медленно отвечаю я. — Я бы так не сказал. — Хорошо, что так. Это значит, что я скрываю свои порывы лучше, чем думал. Я резко поднимаю взгляд. — За исключением сегодняшней ночи. — За исключением сегодняшней ночи, безусловно. Инцидент, подобный сегодняшнему, выводит их на первый план. — Что ж, по крайней мере, ты это признаешь, — отвечаю я после очередной паузы. — Но это не может повторяться, Ганнибал. Ты меня понимаешь? Не может — есть черта, и ты ее пересек, — теперь мой голос звучит просто утомленно — словно я продвигаюсь по какому-то контрольному списку. Стадии горя: отрицание, гнев, торг, депрессия… Полагаю, это означает, что в какой-то момент я доберусь до принятия, хотя я не совсем уверен, как мне этого достичь. Я снова вздыхаю, затем устало провожу рукой по волосам. — Я не могу продолжать жить с тобой, если ты делаешь подобное. Некоторое время ты просто продолжаешь смотреть на меня, а затем снова крепче сжимаешь мою руку. — Послушай меня, Уилл, — говоришь ты. — Что бы ни случилось в ближайшие несколько недель, я хочу, чтобы ты сделал то, что, как я знаю, тебе иногда все еще трудно — доверился мне. Я веду себя не так безрассудно, как ты думаешь, и я не ищу исключительно собственного удовлетворения, — я снова смотрю на тебя, и ты ловишь мой взгляд, а затем добавляешь с редким проблеском честности: — Или, по крайней мере, лишь в той степени, которая может послужить моей основной цели. А именно, обеспечить нашу безопасность и дать нам возможность остаться вместе. Потому что ты и я, любимый: мы единственные два человека, которые имеют значение. — Что значит… что? — осторожно спрашиваю я. — Говори конкретнее. — Что значит, что в некоторой степени я буду действовать независимо, когда это потребуется, — твой тон к настоящему моменту тоже изменился — стал более продуманным и размеренным, чем обычно, — и я знаю, что это потому, что ты так не привык объясняться. Ты негодуешь на меня за это? Возможно… но к этому моменту мне, честно говоря, уже сложно волноваться из-за этого. — Ты почувствовал себя вынужденным сделать то же самое, снова начав работать с Джеком, — добавляешь ты, — поэтому теперь мне придется согласовать свои действия с твоим решением. Я тут же открываю рот, чтобы возразить, и ты одариваешь меня несколько грустной улыбкой, а затем поднимаешь руку в безмолвной просьбе о тишине. — Это не упрек, — говоришь ты. — Это просто отображение того, что наша ситуация изменилась, и мне пришлось соответствующим образом приспосабливаться. Это не меняет того факта, что мы по-прежнему едины и работаем вместе — просто мы следуем разными путями к одной и той же цели. Я повторяю тот же нетерпеливый вздох, что и прежде — на этот раз сопровождаемый раздраженным покачиванием головы. — Нет, — говорю я. — Меня это не устраивает. Совсем нет. Ты должен заблаговременно поговорить со мной. — Я всегда буду с тобой говорить, — на несколько мгновений твой взгляд скользит по моему лицу: к глазам, губам, затем обратно. — Я говорю с тобой так открыто, как никогда ни с кем другим. Могу также дать тебе слово, что мое поведение сегодня вечером было ошибкой, которая не повторится. Однако, что я не могу гарантировать, так это то, что никогда не буду действовать по собственной инициативе. Если того потребует ситуация, я сделаю то, что сочту необходимым, не посоветовавшись с тобой предварительно — и, если ты честен с собой, ты должен признать, что именно так поступил и ты сам. — Что, ты серьезно собираешься сравнивать наши действия? — мой гнев снова начинает закипать, поэтому я делаю несколько успокаивающих вдохов в попытке взять его под контроль. — Я не посоветовался с тобой, потому что был посреди глуши с мертвым телом на руках. — Я имел в виду не только это, — ты нежно проводишь большим пальцем по моим костяшкам — явная попытка помочь мне успокоиться. — Но да: ты предпочитаешь сохранить свою независимость, и я подобным же образом хочу защитить свою. — Не тогда, когда это решение затрагивает нас обоих. — Смерть Аронне тебя не затрагивает, — отвечаешь ты тем же спокойным тоном. — Или, по крайней мере, лишь настолько, насколько ты позволяешь ей это. Как я уже сказал, мои решения руководствуются тем, что, по моему мнению, соответствует наилучшим интересам нас обоих, и иногда ты с этим согласишься, а иногда нет. Но в любом случае я не собираюсь лгать тебе и притворяться, что буду спрашивать твоего разрешения на все, что буду делать в будущем, — мои брови тут же хмурятся, и ты слабо улыбаешься и большим пальцем разглаживаешь морщинку. — Я знаю, что ты бы предпочел именно это, — добавляешь ты. — Но боюсь, что то, чего ты хочешь, невозможно. Уилл, я делаю для тебя самые разнообразные исключения — я все еще не думаю, что ты до конца понимаешь, сколько их на самом деле. Но я не могу полностью переделать свою личность, чтобы угодить тебе, по крайней мере, не сразу. Единственное, что я могу сделать, это заверить тебя в своем намерении работать над этим — и со временем ты, надеюсь, заметишь некоторые улучшения. Еще слишком рано, чтобы моя злость и негодование утихли, но почему-то их недостаточно, чтобы я не осознал, насколько это огромный компромисс. Это, несомненно, больше, чем ты уступал когда-либо прежде — вероятно, больше, чем ты уступал кому-либо за всю свою жизнь. Я пытаюсь улыбнуться — отчетливо грустно и криво, — затем еще несколько мгновений смотрю на тебя, прежде чем наконец поддаться искушению наклониться вперед, чтобы положить голову тебе на плечо. Моя поза гораздо более скованная и холодная, чем обычно, но ты все равно реагируешь мгновенно, обвивая меня руками, запутывая пальцы в моих волосах, другой рукой ритмично поглаживая мою спину. — Ты не прощен, — тихо говорю я. Часть меня хочет отстраниться от тебя, и в том факте, что я не могу этого сделать, есть нечто унизительное. Так было всегда, не так ли? Никто никогда не мог утешить меня так хорошо, как ты, даже если ты сам же и причинил мне боль. — Я знаю, ты думал, что у тебя были на то веские причины, — добавляю я. — Но я не знаю, как ты вообще мог посчитать это приемлемым. Твоя единственная реакция — усилить давление на мою спину. Как будто у тебя нет готового ответа — по крайней мере, такого, который, как ты думаешь, я был бы готов услышать, — и даже сейчас, когда я это говорю, я вижу, какое это противоречие. В конце концов, сколько всего ты со мной делал, что было (мягко говоря) неприемлемо — просто потому, что в твоем представлении это было либо правильно, либо необходимо? С моей стороны слишком ожидать от тебя, чтобы ты придерживался тех же стандартов, что и нормальный человек… и все же как же мне иногда хочется, чтобы ты это сделал. — Пообещай мне, — добавляю я тем же тихим голосом. — Пообещай мне, что ты никогда больше ничего подобного не сделаешь. Раздается тихий шорох, и я чувствую прикосновение твоих губ к моему виску. — Я уже пообещал, — говоришь ты. — Но если тебе нужно, чтобы я повторил, то да — я даю тебе слово. Впредь я всегда буду относиться к твоему телу с уважением и независимостью, которых оно заслуживает. Я слегка отстраняюсь, чтобы бросить на тебя Взгляд. — Полагаю, было бы слишком, если бы я попросил того же для своего разума? — иронично спрашиваю я. — Что ж, ты хотя бы пообещал попытаться. Ты в ответ улыбаешься. — Я испытываю величайшее уважение к твоему разуму, — говоришь ты. — И всегда испытывал. Трудность в том, что эти два исхода, как правило, мешают друг другу. Мое уважение порождает очарование, из-за чего я не желаю оставить его в покое и предоставить ему ту независимость, которая сделала бы тебя счастливее. Я снова качаю головой, потому что, хотя в этом, безусловно, есть доля правды, это далеко не вся история. — Нет, это не делает меня несчастным, — говорю я. — Мне нравится, что ты так увлечен моими мыслями. Я становлюсь несчастным лишь тогда, когда ты делаешь нечто вроде того, что сделал сегодня вечером. Ты издаешь тихий согласный звук, и я отстраняюсь чуть дальше, чтобы посмотреть на тебя, прежде чем упереться обеими руками тебе в грудь, толкая на кровать. Я уже осознаю, насколько это трусливо — умышленное уклонение от обсуждения того, что становится все более болезненным и утомительным, — но я правда ничего не могу с этим поделать. Сейчас мне нужно общаться с тобой проще: языком тела вместо всех этих невозможных слов. Я молча начинаю снимать с тебя халат, вытаскивая твои руки из рукавов, а затем отбрасываю его в сторону, чтобы с помощью пояса привязать твои запястья к прикроватной тумбочке. Я делаю все это намеренно медленно, чтобы дать тебе время освободиться, если захочешь, но, хотя ты безропотно терпишь все это, по твоему лицу я понимаю, что ты не совсем этому рад. Когда я наконец заканчиваю, я сбрасываю свой собственный халат, а затем откидываюсь на пятки, чтобы посмотреть на тебя. — Это нормально? — спрашиваю я. — Или ты хочешь, чтобы я остановился? Твои губы тут же изгибаются в одной из твоих кошачьих улыбок. — А попросить тебя остановиться — это вообще вариант? — Сказать «нет» — всегда вариант, — серьезно отвечаю я. — Если тебе это действительно не нравится, тебе следует сказать мне. — Мне это не не нравится, — говоришь ты, однако я не могу отделаться от мысли, что, вероятно, это все же так. Не потому, что тебе стыдно или страшно, а потому что тебе крайне трудно уступить контроль, и даже намек на проявление покорности гарантированно выводит тебя из себя. Тот факт, что ты вообще все это позволяешь, — это огромное проявление доверия, и, несмотря на мою продолжающуюся злость, я не могу не чувствовать себя тронутым этим. Кроме того, растянутый вот так ты также выглядишь невероятно очаровательно, и я знаю, что в обычную ночь я бы уже давно набросился на тебя. Я бы отсасывал тебе, пока ты бы извивался подо мной, растягивая все до тех пор, пока ты не обезумеешь от потребности получить оргазм, а затем сел бы на твой член, чтобы ты кончил внутри меня. Это было как раз верным видом истязания — мы бы дергали друг друга за ниточки, чтобы посмотреть, как далеко мы можем зайти, — и нам обоим это понравилось бы. Но это не обычная ночь, поэтому вместо этого я просто немного поглаживаю твою руку, а затем молча устраиваюсь, положив голову на твою грудь. — Ты утомительный, — тихо говорю я. Абсурдно, но я продолжаю ждать, когда твои пальцы начнут перебирать мои волосы, прежде чем вспоминаю, что ты не можешь этого сделать, потому что твои руки связаны. — Я думаю, ты никогда не поймешь, насколько ты утомительный для всех, кто не является тобой. За этим замечанием следует продолжительная пауза, хотя это молчание скорее задумчивое, чем напряженное. Пока я жду, я обнимаю тебя, а затем кончиком пальца нежно поглаживаю твой бицепс. — Возможно, — наконец отвечаешь ты. — И тем не менее, ты в состоянии справиться со мной. Я издаю отчетливо мрачный и безрадостный смешок. — Ты так думаешь? — Да. Я бы даже сказал, что ты не только можешь справиться со мной, но и совершенно превзойти меня. Итак — что же это говорит о тебе? — Не знаю. Может, я просто мазохист… или, может, я просто такой же неуравновешенный, как ты, — я ненадолго закрываю глаза, прижимаясь лицом к твоей коже и молча вдыхая твой запах. — Ты знаешь, почему я это делаю? — добавляю я, снова открывая глаза. — Наверное, могу догадаться. Думаю, ты хочешь, чтобы я был в положении, в котором ты чувствуешь, что я под контролем. — Верно, — говорю я. — Я связываю тебя не для того, чтобы причинить боль или унизить, — стоит признать, не то чтобы какой-либо из этих вариантов казался мне особенно осуществимым, даже если бы я все же этого хотел. В этом смысле твое полное отсутствие нервозности или неуверенности поразительно — особенно по сравнению с тем, насколько напряженным я сам чувствовал себя в подобной ситуации несколько месяцев назад. Вместо этого ты просто ведешь себя как… ты: несколько распутно смотришь на меня, а затем потягиваешься и разминаешь плечи, словно у тебя есть все время мира. — Все, чего я хочу, это почувствовать, что ты ограничен в действиях, — добавляю я. — Хотя бы раз. Я хочу почувствовать, что ты безопасен… и что ты не сможешь создать какие-либо проблемы, — я слегка улыбаюсь, а затем слегка бодаю тебя лбом. — Хотя, полагаю, для полной эффективности мне пришлось бы еще и заткнуть тебе рот. Ты издаешь позабавленный звук. — Ты можешь сделать и это, если желаешь. — Не желаю, — твердо говорю я. — Я хочу слышать твой голос, — на несколько мгновений я зажмуриваюсь и зарываюсь лицом в твою шею, прежде чем наконец выпрямиться, чтобы оседлать тебя, поставив по одному колену по обеим сторонам твоей груди. Еще несколько мгновений я устраиваюсь, кончиками пальцев выписывая узоры на твоей коже, время от времени слегка царапая ее ногтями. — Я хочу, чтобы ты рассказал мне что-то о себе, — добавляю я. — То, что ты прежде не признавал. Ты сразу же выглядишь заинтригованным — я знал, что так и будет. — Конкретно тебе? — спрашиваешь ты. — Или кому угодно? — И то, и другое. Если захочешь, я сделаю то же самое. — Я бы действительно хотел, — говоришь ты. — На самом деле, очень хотел. — Хорошо, ладно. Я начну, — я немного откидываюсь назад — достаточно, чтобы смотреть тебе прямо в глаза, сосредоточившись на том, как твои глаза блестят в тусклом свете. — Иногда я все еще боюсь тебя, — говорю я. — Я знаю, что ты, вероятно, уже это почувствовал, но… да. Боюсь. Каково тебе слышать это? Необычно, что готового ответа у тебя нет, и у меня сразу возникает ощущение, что ты воспринимаешь этот вопрос настолько серьезно, что намерен уделить ему все свое внимание. — Это вызывает у меня несколько чувств, — наконец отвечаешь ты. — Невозможно свести их все к одной мысли. Разочарование — одно из них; заинтригованность — другое. Чего это не вызывает у меня, так это удивления. То, что ты воспринимаешь меня таким образом, прискорбно, но понятно. — Что именно тебя интригует? Несколько мгновений ты просто смотришь на меня, разминая плечи, чтобы устроиться поудобнее, а затем подтягиваешь ноги, уютно прижимаясь ими к моей спине. — Истоки этого чувства, — говоришь ты. — И то, как оно разделено между нами. Если говорить вкратце, меня интригует то, насколько это чувство обусловлено моим собственным поведением, а насколько происходит от твоего. Я в ответ слегка улыбаюсь — ты иногда такой проницательный, что ничто от тебя не может ускользнуть. — Да, ты прав, — говорю я. — И то, и другое. Во мне все еще есть иррациональная часть, которая боится, что ты можешь навредить мне. Сильно… так же, как и прежде. Но больше всего меня пугает мысль о том, что я позволил бы тебе это сделать. Потому что я не смог бы заставить себя уйти. Потому что я не смог бы сказать «нет», — ты издаешь тихий вздох — легчайший шорох воздуха между губами — и я резко снова наклоняюсь вперед, чтобы спрятать лицо у тебя на груди. — Я никогда не умел этого делать, правда? — добавляю я. Мой голос такой тихий, что я чувствую, как ты вытягиваешь шею вперед, чтобы услышать. — Я никогда не мог просто сказать тебе «нет». Следует очередная пауза. Теперь я слышу только звук твоего сердцебиения — сильного, энергичного и полного жизни. О боже, мне следовало бы уйти прямо сейчас, не так ли? Я знаю, что следовало бы. После того, что ты сделал сегодня вечером? Если когда-либо и было время сказать тебе «нет», то это должно быть сейчас. Нет, только не это, никогда больше… — Уилл? — говоришь ты, и твой голос звучит так нежно. — Любимый, сядь снова ровно. Я хочу, чтобы ты посмотрел на меня. — Я не могу, — слова приглушены, потому что мое лицо прижато к твоей груди — я немного ерзаю, затем слегка качаю головой, хотя знаю, что ты этого не видишь. — Я не могу. Пока нет. Просто… просто дай мне минутку. — Конечно, — отвечаешь ты тем же нежным голосом. — Ты можешь подождать столько минут, сколько пожелаешь. Только не замыкайся в себе, любовь моя. Я вижу, что ты хочешь этого — и я хочу, чтобы ты сопротивлялся. Я здесь, и я хочу, чтобы ты использовал это время, чтобы поговорить со мной. Расскажи мне больше об этом твоем убеждении: что останавливает тебя от ухода? — О боже, зачем ты вообще спрашиваешь? — раздраженно говорю я. — Ты и так знаешь. — У меня, несомненно, есть свои теории, но я не могу предполагать, что знаю. Я хочу услышать это от тебя. Я в очередной раз вздыхаю, затем одариваю твою грудь легким царапаньем зубов, после чего медленно выпрямляюсь и провожу рукой по лицу. Внезапный всплеск эмоций, кажется, утих, по крайней мере, на данный момент — почти удивительно снова почувствовать контроль над собой. Когда ты этого хочешь, ты можешь быть таким успокаивающим. — Что меня останавливает? — отвечаю я. — Ну, помимо очевидного… — И что же это за очевидное? — То, что я люблю тебя, — говорю я, раздраженный прерыванием. — Очевидно. — Да, — терпеливо говоришь ты, — для тебя это очевидно, но ты поверхностно относишься к этому вопросу, как будто это всего лишь мелочь, хотя на самом деле это и есть суть проблемы. После того, как я вел себя с тобой в прошлом, тебе следует не любить меня. Поэтому — скажи, что, по-твоему, ты потеряешь, если уйдешь? Если скажешь «нет»? На этот раз я начинаю колебаться, внезапно осознавая, как трудно подобрать верные слова, чтобы выразить все это. — Полагаю, это потому, что у меня такая же базовая потребность, как и у всех остальных, — наконец отвечаю я. Мой голос теперь очень тихий — словно меня подавила серьезность сказанного. — Когда человек встречает того, кто его понимает — кто действительно его понимает — он никогда не хочет его отпускать. Он хочет держать его рядом всю оставшуюся жизнь. — Да, — отвечаешь ты так же тихо. — Это правда, Уилл: потому что я тебя правда понимаю. Иногда кажется, что последние несколько лет я почти ничего другого и не пытался сделать. Именно поэтому я могу любить тебя так, как люблю — и знаю, как тебя любить, — потому что я понимаю тебя так всецело. То, что ты выражаешь, — это очень человеческая потребность, и это не то, чего тебе стоит стыдиться. Прекрасно быть любимым, и даже почитаемым, но что поистине знаменательно — это знать, что тебя понимают. Простить меня, а затем остаться, несмотря ни на что, — это не признак твоей ошибочного суждения. Это признак твоей потребности чувствовать себя принятым и признанным. Чувствовать, что тебя действительно видят. Мои ресницы уже опасно увлажнились, поэтому я быстро опускаю лицо, чтобы скрыть это. А затем я обнаруживаю, что все, что я могу сделать — это кивнуть, потому что, конечно же, ты совершенно прав. Ты меня действительно видишь. Более того, ты был одним из первых — если не самым первым — кто никогда не видел во мне поврежденный объект, который нужно исправить или пожалеть или склеить обратно, а видел во мне цельную личность. И это было только начало, потому что в конечном итоге ты увидел во мне гораздо больше, чем лишь это, но вместо того, чтобы отвратить, оно лишь усилило твое желание меня. И, в свою очередь, я думаю, что я никогда по-настоящему не понимал, насколько сильно мне это было нужно, пока мне это не предложили. Быть по-настоящему увиденным — несмотря на то, что в тот момент я чувствовал, что никогда не смогу показать много. — Послушай меня, любовь моя, — добавляешь ты. Твой голос теперь немного тверже: ты понимаешь, что я ухожу в себя, поэтому делаешь все возможное, чтобы заземлить меня, а затем вернуть обратно. — Ты просил признания, поэтому позволь мне предложить свое: я уважаю твои чувства и могу ответить тебе тем же. Например, обратившись к нашей прошлой жизни. Я знал, что ты готов предать меня, и знал, что позволяю тебе это сделать — точно так же, как знал, что ты использовал мою зацикленность на тебе против меня. Я знал все это, Уилл, но все равно позволил тебе это сделать. Я использовал твою эмпатию в своих интересах, а ты извлек выгоду из моего желания: мы оба подвергали воздействию и принижали друг друга, и оба по одной и той же причине. — Расскажи мне подробнее о своей причине, — тихо говорю я. — Ты уже описал ее, любимый, потому что она такая же, как и твоя. Я не мог и не могу сказать «нет», и я не могу уйти — все из-за твоей уникальной способности по-настоящему видеть меня. Уилл, мне нужно это в моей жизни. Мне нужно это так же сильно, как и тебе. Следует еще одна мучительная пауза, пока я наконец не киваю, а затем очень тихо произношу: «Ну ладно». На самом деле, пока мы сидим здесь сейчас, меня поразило ужасное осознание того, что если это продлится еще дольше, то есть весьма реальный риск, что я расплачусь. Стоит признать, не то чтобы ты меня за это осудил, но я знаю, что я сам бы себя осудил, а сегодняшняя ночь и так была достаточно беспокойной. Я имею в виду, действительно была… Не думаю, что выдержу еще больше. Это также довольно иронично, потому что прежде я всегда был таким сдержанным, когда находился рядом с тобой. Ты тоже помнишь это? То, каким я был раньше? Держу пари, помнишь. Для меня всегда было личным предметом гордости никогда не показывать тебе, насколько я был расстроен. По сравнению с тем, что есть сейчас, это словно смотреть на другого человека — на того, с кого под твоим взглядом содрало кожу силой его собственных эмоций. Как будто любовь смягчила меня, сняв защитные барьеры, использование которых я даже не осознавал, пока вся боль и открытость под ними не обнажились. Но хотя я знаю, что ты считаешь это хорошим признаком, я сам все еще не готов смотреть на это с такой точки зрения, поэтому в конце концов я просто снова провожу рукой по твоей груди, а затем резко наклоняюсь, чтобы взять смазку — в качестве окончательного (трусливого) способа сменить тему. Увидев это, ты признательно сгибаешь шею, а затем обхватываешь меня обеими длинными ногами за спину, притягивая ближе к себе. — Знаешь, кажется странным видеть тебя в таком состоянии, — признаюсь я, снова наклоняясь над тобой. — Ты никогда не бываешь таким уязвимым. — Но разве мы только что не установили, что я в твоей милости? — отвечаешь ты. — Тебе нужно расширить свое определение того, что значит быть уязвимым, — затем ты ловишь мой взгляд и добавляешь, явно пытаясь разрядить обстановку: — Кроме того, меня не особо устрашают твои слабые узелки. Я уверен, что если бы захотел, то смог бы освободиться в мгновение ока. Я впервые за долгое время искренне улыбаюсь, затем наклоняюсь, чтобы туже затянуть пояс (твоя голова тут же поворачивается, и ты целуешь мое запястье). — Даже не думай об этом, — говорю я. — Ты никуда не пойдешь, пока я тебе не позволю. — Неужели? — спрашиваешь ты, притворяясь удивленным. — Значит ли это, что я должен сперва позволить тебе сделать со мной все, что пожелаешь? Я улыбаюсь чуть шире, затем неуклюже пытаюсь открыть смазку одной рукой, снова наклоняясь, чтобы осмотреть узел. Дело в том, что, подозреваю, ты мог бы освободиться, если бы действительно постарался — зная тебя, ты, вероятно, спокойно вывихнешь большой палец, лишь чтобы доказать свою правоту, — а я не хочу предоставлять тебе еще один повод для побега, кроме того, что уже дал. — Ты так заведен, — говорю я. Ты согласно вздыхаешь, явно уже не в силах это скрыть, поэтому я раздвигаю твои ноги еще шире, затем медленно скольжу рукой вверх по твоему бедру, прежде чем нарочито остановиться. — Признай это, — добавляю я. — Тебе нравится видеть меня огорченным. Всегда нравилось. Тебя это возбуждает. — Ты меня возбуждаешь, — говоришь ты. — Твое огорчение — это несущественно, — твои глаза теперь плотно закрыты — первый настоящий признак того, что твой жесткий самоконтроль начинает давать трещину. — Но да, раз уж ты спросил, в твоих страданиях есть определенная доля утонченности. — Расскажи мне об этом подробнее, — я начинаю вводить два скользких пальца внутрь тебя и не могу сдержать вздох от того, насколько гладкий и тугой ты на ощупь — ты тоже вздыхаешь, затем изящно выгибаешь спину, чтобы предоставить мне лучший доступ. Твое дыхание действительно участилось, и эффект неудержимо лестный. Почти волнующий: просто наблюдать, как ты распадаешься на части, и знать, что это благодаря мне. — Это похоже на картину святого Себастьяна Николя Ренье, — наконец говоришь ты. — Красота и стоицизм, слегка припорошенные смирением. Моя рука тут же замирает. — Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я. — Говори. Более. Конкретно. Пока я наблюдаю за тобой, ты издаешь разочарованный звук, а затем прикусываешь губу. — Обозреватель видит, что он научился быть в мире со своим конфликтом, — наконец говоришь ты. — Точно так же, как и ты. Выносить боль, зная, что наградой будет удовольствие самореализации. — Спасение Себастьяна было божественным, — я делаю еще несколько толчков рукой, чтобы заставить тебя снова застонать, а затем тянусь, чтобы налить еще смазки. Блядь, кажется, я даже тверже тебя. — Так где ты видишь себя в этом повествовании о спасителе? — Ты имеешь в виду, что я уподобляю себя богу? — ты слегка ухмыляешься, твои ноги начинают немного крепче обвиваться вокруг моей спины. — Ответ — нет. Я фыркаю. — Серьезно? Это будет впервые. Ты ухмыляешься еще шире, затем начинаешь поднимать правую ногу выше, пока не укладываешь ее на мое плечо. — Несомненно, нет. Себастьяна ввели в заблуждение, и его мученическая смерть была напрасной. Ему следовало пожертвовать собой ради более… земных наслаждений. Твоя спина теперь роскошно выгнута, невозможно порочная и элегантная, а твои бедра начинают покачиваться к моей руке. Твой язык прижат к зубам, и я чувствую напряжение мышц твоего живота, когда маленькая капелька пота стекает по твоему виску. Совершенно очевидно, что ты ждешь, что я тебя трахну, и когда я не предпринимаю никаких попыток, ты наконец снова открываешь глаза и смотришь на меня с вопросительным выражением. Я ловлю твой взгляд и удерживаю его, слушая, как перехватывает твое дыхание, пока моя другая рука скользит вверх и вниз по твоему бедру. — Умоляй меня, — тихо говорю я. — Если ты так сильно этого хочешь, покажи это. На несколько мгновений ты выглядишь искренне ошеломленным (тот факт, что я все еще злюсь на тебя, делает это довольно забавным). — Я хочу тебя больше, чем могу выразить словами, — наконец говоришь ты. — А когда было иначе? Моя жизнь была бы решительно спокойнее, если бы я не хотел тебя так сильно. Теперь я не могу сдержать улыбку. Совершенно ясно, что ты избегаешь ответа на мой запрос, но хотя я знаю, что если бы захотел, то мог бы заставить тебя умолять по-настоящему, я не хочу вынуждать тебя. Позволить мне связать тебя уже было огромной уступкой, и я чувствую, что все остальное склоняется к использованию секса в качестве наказания гораздо ближе, чем мне комфортно. Вместо этого я просто закатываю глаза, показывая, что я тебя раскусил, а затем медленно раздвигаю твои ноги еще шире. Боже, это будет невероятно, я знаю, что будет: в обычной ситуации я бы использовал руку, чтобы направить себя, но сейчас я настолько тверд, что в этом даже нет необходимости. Ты с облегчением вздыхаешь, когда мои бедра скользят вперед, и я тоже вздыхаю, а затем выгибаюсь в талии назад — так, что могу полюбоваться видом твоего растянутого вокруг меня входа, смазанная лубрикантом кожа которого чувственно блестит в свете свечи. Затем я толкаюсь чуть глубже, прежде чем медленно отстраниться — достаточно, чтобы мой член почти выскользнул, и лишь головка дразняще вжимается в тебя. Ритм медленный — намеренно мучительный — и, несмотря на кошачью выдержку, ясно, что твой самоконтроль опасно близок к тому, чтобы лопнуть. Я уже вижу, как сжимаются твои пальцы; как дергаются мышцы вокруг глаз и рта. — Может, мне стоит просто оставить тебя здесь лежать? — тихо спрашиваю я. Говоря это, я прижимаю твои ноги к груди — они такие длинные, что для них не хватает места, когда я наклоняюсь над тобой, поэтому в итоге ты зацепляешь их обе за мои плечи. — Держать тебя на спине и трахать, пока ты не кончишь лишь от этого. Ты позволишь мне это сделать? Я глубоко и жестко покачиваюсь вперед, и ты закрываешь глаза и издаешь довольный тихий рокочущий звук из глубины горла. — Не думаю, что смогу сдержаться, — наконец произносишь ты. — Ты так приятно ощущаешься, любимый. — Как и ты, — на несколько мгновений я зависаю над твоим лицом, наклоняясь, пока не оказываюсь достаточно близко, чтобы поймать твою нижнюю губу зубами и нежно потянуть. — Ты изумительно ощущаешься. — Tu toks gražus, — тихо говоришь ты. — Уилл. Mano meilė. У меня лишь одна просьба. — О? — спрашиваю я. — Неужели? — это тот самый тон, который, как я помню, я использовал, когда собаки шалили, и осознание того, что я делаю это с тобой, вызывает у меня смутное чувство стыда. — Ты думаешь, ты заслуживаешь выполнения просьбы? — добавляю я более мягким голосом. Ты слабо улыбаешься. — Возможно, нет… Но я все равно хотел бы ее получить, — ты смотришь на меня, и взгляд настолько глубокий и проникновенный, что в конечном счете я не могу более его выносить и вынужден отвести глаза. — Если желаешь, я буду умолять тебя об этом. Когда ты это говоришь, я немного отстраняюсь, невольно удивленный тем, насколько искренне звучит твой голос. Должно быть, это что-то важное, раз ты так серьезен — в голову не особо помогая приходят образы ошейников или пробок, — но хотя я уже знаю, что не позволю тебе, мне все же любопытно, что это может быть. Я вопросительно поднимаю брови, и ты смотришь прямо на меня, а затем повторяешь ту же слабую улыбку, что и прежде. — Я хочу, чтобы ты позволил мне поцеловать тебя, — говоришь ты. — У меня такое ощущение, будто я уже очень давно этого не делал. Я сразу же также начинаю улыбаться. — Прошло всего несколько часов — Знаю, любимый. Но кажется, что прошло гораздо больше времени. — Все в порядке, — мягко говорю я. Я осознаю, что разозленная часть меня хочет тебе отказать, но почему-то к настоящему моменту мне становится легче ее игнорировать. — Тебе не нужно умолять об этом. Ты продолжаешь смотреть на меня, и я снова наклоняюсь вперед, прижимаясь лбом к твоей челюсти, а затем открываю твой рот своим, проникая языком внутрь. Поцелуй на удивление нежный — мягкое, медленное скольжение губ, пока я поглаживаю твою щеку, — и когда он заканчивается, я слышу, как ты шепчешь мое имя, а твой позвоночник выгибается все сильнее. Блядь, я чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня — очевидно, как близко ты к оргазму. Чтобы помочь тебе, я снова сажусь прямо, обхватываю ладонью твой член, несколько секунд медля, чтобы посмаковать его вес и толщину в моей руке, прежде чем начать двигаться вперед и назад короткими, жесткими движениями. Это тот тип прикосновений, который обычно сводит тебя с ума, но вместо этого ты издаешь еще один тихий рычащий звук, а затем пытаешься покачать головой. — Нет, еще нет, — говоришь ты. — Я хочу сначала прикоснуться к тебе. — Хочешь, чтобы я тебя развязал? — Да. Я провожу большим пальцем по головке твоего члена, медленно размазывая предэякулят, пока не почувствую, как ты дрожишь. — Да — что? Твои глаза тут же открываются, и я вижу быструю вспышку разочарования под твоими ресницами, прежде чем они снова закрываются. — Да, пожалуйста. Твой голос звучит невероятно взбешенно, и я несколько секунд хмурюсь, прежде чем наконец поддаться желанию рассмеяться. — Серьезно? — спрашиваю я. — Это было жалко. Ты можешь лучше. Стоит отдать тебе должное — ты тоже тут же начинаешь улыбаться. Одно из нескольких положительных изменений, которые ты продемонстрировал за последний год, — это готовность не относиться к себе так серьезно, и признание твоего колоссального эго является одним из самых умилительных примеров. — Пожалуйста, Уилл, — отвечаешь ты гораздо более мягким голосом. Ты сейчас очень податлив, но хотя это довольно убедительно, я знаю, что это всего лишь игра — как бы ты ни хлопал ресницами, все равно есть 100% вероятность, что ты набросишься на меня в ту же секунду, как тебя развяжут. Но я также знаю, что меня это уже не волнует, поэтому просто делаю еще один толчок, чтобы заставить тебя снова ахнуть, прежде чем наклониться и развязать пояс… и в этот момент (как и ожидалось) ты практически спрыгиваешь с подушки, удушая меня своими длинными конечностями и скулами, а затем поднимаешь, как будто я ничего не вешу, и переворачиваешь на матрас, прижимая мои руки своими, а ноги раздвигая острыми углами твоих коленей. Я снова начинаю смеяться над твоей предсказуемостью, но когда ты снова пытаешься поцеловать меня, я тут же позволяю тебе это сделать — несмотря на то, что наши действия настолько разобщены, что это больше похоже на неистовое столкновение ртов с жадными глотками воздуха друг друга. Когда мы наконец отстраняемся, ты просто смотришь на меня блестящими глазами и с улыбкой — за этим молчанием явно виднеется голод и хищничество, — поэтому в ответ я перестаю извиваться и вместо этого мирно лежу неподвижно. Твое дыхание на моем горле горячее, словно клеймо, а затем я наконец чувствую, как твердые, теплые ладони начинают скользить по моему телу: лаская изгибы моих плеч, скользя по груди, затем поглаживая живот и талию, где кожа теплая и скользкая от пота. После этого ты накрываешь меня всем своим весом, прижимая к кровати, но, хотя это и неудобно, я знаю, что чувство обладания тебя успокаивает, поэтому решаю терпеть, не жалуясь, пока ты наконец снова не шевелишься, поцелуями спускаясь по моему позвоночнику. После того, насколько напряженным было все остальное, это удивительно приятно: интимно в своей простоте, с твоими чрезвычайно теплыми и мягкими губами. Ты также не торопишься, медленно скользя вниз, не пропуская ни единого позвонка, пока, дойдя до моей талии, ты полностью не останавливаешься, чтобы взять подушки и подложить их под мои бедра. Я напрягаюсь в предвкушении, слегка смущенный тем, как начали подрагивать мои бедра, а затем издаю тихий стон, когда твое лицо начинает зарываться между моих ног. Правда, я уже догадался, что ты собираешься меня вылизывать, но почему-то ожидание ничуть не уменьшает интенсивность ощущений. Все такое влажное, теплое и скользкое — твой язык ощущается невероятно упругим, когда пронзает меня, а твоя рука спускается вниз, двигаясь по всей длине моего члена. От напряжения мои ноги начинают дрожать еще сильнее, поэтому ты восхищенно бормочешь, а затем хватаешь меня за них, чтобы я не извивался. Все это время вся толщина твоего языка продолжает двигаться, продлевая ощущения с каждым толчком, пока я не издаю беспомощный стон и не сжимаюсь так сильно, словно пытаясь погрузить его как можно глубже. Все это доводит меня до почти болезненного возбуждения, и когда я чувствую, как ты начинаешь посасывать ободок, мой член сильно дергается, словно я вот-вот кончу. — Ох, блядь, — наконец выдыхаю я. — Блядь, Ганнибал, — в ответ ты немного сильнее поглаживаешь мой член, прежде чем полностью отпустить его, чтобы обеими руками раскрыть меня шире — это помогает твоему языку проникнуть еще глубже, и я издаю хриплый воющий звук, а затем зарываюсь лицом в руку. — Мне это нравится… — беспомощно добавляю я. — О боже, мне это действительно нравится. Ты несколько раз двигаешь лицом взад и вперед, а затем наконец отстраняешься, чтобы погладить край одним кончиком пальца, медленно размазывая слюну, но так и не толкаясь внутрь. — Я знаю, — тихо говоришь ты. — Посмотри на себя, mylimasis. Посмотри на это прекрасное тело. — Оно твое, — отвечаю я, и тут же чувствую, что хочу ударить себя, потому что с точки зрения подпитывания твоих собственнических порывов это, вероятно, худшее, что я могу тебе сказать. Не то чтобы я мог взять свои слова обратно… и кроме того, это не совсем неправда. — Да, — говоришь ты тем же тихим голосом. — Я знаю, Уилл. Я знал это раньше тебя, — твоя другая рука скользит по моему бедру, твердо раздвигая мои ноги, а палец продолжает кружить все более многообещающими кругами. Это так интенсивно — я почти чувствую, как дрожат мышцы под твоим прикосновением. Возможно, ты тоже это чувствуешь, потому что издаешь еще один тихий мычащий звук, а затем наклоняешься, чтобы погладить мои волосы. — Ты так расслабляешься, любимый, — нежно говоришь ты. — Хочешь почувствовать меня внутри? — Всегда, — выдыхаю я. Мой голос уже настолько стих, что едва слышен. — Ты же знаешь, что хочу. По мере того, как давление твоего пальца усиливается, я издаю мяукающий звук, прерывистым движением покачиваясь навстречу, и все сильнее осознавая, сколько предэякулята капает на матрас. — Вот так, — говоришь ты еще более нежным голосом. — Хороший мальчик. Ты такой отзывчивый, правда, любовь моя? Когда ты такой, просто дух захватывает. Ты еще несколько мгновений гладишь мои волосы, затем приседаешь, и мы оба наблюдаем, как мой член снова дергается, и из щели вытекает капля прозрачной жидкости. На самом деле, я всецело ожидаю, что ты попросишь меня умолять (что, после всего, что ты сделал сегодня вечером, я намерен встретить сердечным «отъебись»), но в итоге ты этого не делаешь и просто достаешь лубрикант, смазывая нас обоих. Я не предпринимаю ни единой попытки помочь тебе. Кажется, я уже немного брежу: измученный эмоциональным напряжением, я встаю на четвереньки, моя голова свисает между плеч, кожа такая теплая и влажная, что простыня кажется искусственно холодной. Как будто мои нити обрезали, и я почти упускаю суть того, что мне следует делать, пока ты легко не похлопываешь по моей тазовой кости, привлекая мое внимание. — Обхвати своими ногами мои, — слышу я твой голос. Я поворачиваюсь, чтобы бросить на тебя раздраженный «какого-хуя» взгляд через плечо, и ты улыбаешься, глядя на это, а затем наклоняешься, чтобы помочь мне переместиться, пока я не опираюсь на руки, зацепившись ногами основание твоих бедер, а ты продолжаешь стоять на коленях позади меня. Это на удивление удобно — почему-то я не думал, что так будет. Ты ждешь, пока я устроюсь, а затем ободряюще поглаживаешь мое бедро. — Вот так, — одобрительно говоришь ты. — Так идеально. Теперь наслаждайся, любимый. Двигайся, как пожелаешь. Правда, я все еще чувствую усталость, но мысль о том, чтобы объезжать тебя вот так, интригует, и я уже чувствую, как утомление начинает растворяться при одной только мысли об этом. Я медленно начинаю двигаться назад, задыхаясь, когда головка твоего члена упирается в мою задницу, и я чувствую, как тугое кольцо мышц сжимается в предвкушении. О боже, оно действительно тугое, и оно вот-вот поддастся… это произойдет в любую секунду. — Блядь, — с придыханием говорю я. Под таким углом проникновение интенсивное, поэтому сначала я двигаюсь осторожно — отчасти ради собственного комфорта, но в основном потому, что знаю, что это доведет тебя до полубезумия от нетерпения. Лишь постепенно я начинаю набирать скорость, используя опору, которую я получаю, зацепившись за твои ноги, чтобы трахать себя тобой все сильнее и сильнее. Черт, ты такой огромный в таком положении — я даже не уверен, как я тебя принимаю. Твой член очень глубоко — настолько глубоко, насколько это вообще возможно — толстая головка ударяется о мою простату каждый раз, когда я меняю положение тела, чтобы прижаться к твоему. Свободная возможность задавать ритм ощущается невероятно, и я выгибаю спину, предлагая тебе как можно больше себя, прежде чем пробормотать еще одно резкое «блядь» себе под нос, ощущая, как моя задница раскрывается еще шире для тебя, когда я подаюсь бедрами на твой член. Независимо от того, как плохо ты себя ведешь в других смыслах, я знаю, что это то, что мне никогда не надоест: как ты всегда заставляешь меня чувствовать себя объектом желания, а не чем-то поврежденным и сломанным. Затем я заставляю себя сильнее выгнуть спину и продолжаю двигаться — громко стону, погружая в себя всю длину невероятно твердого члена. Желание теперь взяло верх, и нет вообще никакого чувства сдержанности, лишь тепло и отзывчивость, когда ты так плавно входишь и выходишь из меня. — О да, — выдыхаю я. Ты наклоняешься надо мной, чтобы получить лучший обзор, и я знаю, что ты улыбаешься — тебе нравится то, как мой словарный запас саморазрушается, когда меня трахают. К этому моменту я сильно дрожу, запрокинув голову назад, когда твои пальцы вплетаются в мои волосы. — Ты так приятно ощущаешься, — говорю я. — О боже, блядь… блядь. Я близко. Кажется, я сейчас кончу. Моя задница так сильно сжимается вокруг твоего члена, что он кажется невыносимо огромным, поэтому, когда ты теряешь контроль и толкаешься бедрами, этого достаточно, чтобы я снова дернулся, и по моему телу прокатилась волна удовольствия. Я поворачиваю бедра в ответ, пытаясь добиться нужного угла, а затем издаю тихий стон, когда ты обхватываешь мою талию, еще жестче притягивая меня к себе. Ты на несколько секунд прижимаешь ладонь к моему животу, пытаясь почувствовать вибрации от того, как ты вбиваешься в меня, затем бормочешь что-то восторженное на каком-то иностранном языке, прежде чем наклониться вперед и накрыть собой мою спину. Твои пальцы переплетаются с моими, ты зарываешься носом в мое горло, а затем рычишь мне в волосы, и это приятно — все это так приятно. На самом деле, это настолько приятно, что я понимаю, что совершенно не готов к тому, чтобы это закончилось… поэтому, как только я чувствую, что близок к оргазму, я вырываюсь из твоей хватки и валю тебя на кровать, чтобы забраться сверху и снова трахнуть тебя. Когда я это делаю, ты улыбаешься — расслабленно и ласково, так что ты выглядишь мягче и намного моложе, чем есть на самом деле, — поэтому я провожу языком по твоей челюсти, пробуя вкус соли и пота, затем хватаю прядь волос и тяну, пока не обнажится твоя шея. Кажется, что ты с радостью принимаешь смену позы, однако, когда я близок к оргазму во второй раз, я едва успеваю перевести дыхание, прежде чем ты снова переворачиваешь меня на живот и опять скользишь членом в меня. Через несколько минут я опрокидываю тебя на спину, а затем делаю то же самое с тобой — в этот момент кажется, что мы опустились до своего рода игры: кто «проиграет», кончив первым. Тем не менее, ясно, что здесь нет доминирования или контроля. Вместо этого это просто взаимное, любящее усилие, направленное на то, чтобы доставить друг другу как можно больше удовольствия. В каком-то смысле это облегчение. Ночь и так была слишком напряженной, и есть что-то неожиданно успокаивающее в том, чтобы прикасаться друг к другу и улыбаться, швыряя друг друга по кровати, как двое борющихся детей. Как будто под всей этой тревогой и тоской эта игривая интермедия помогла нам вновь почувствовать, насколько мы нравимся друг другу, когда не пытаемся взаимно пробраться в голову. В конечном итоге, первым кончаю я (громко, грязно и пульсирующим потоком, который разбрызгивается по простыням), однако это лишь потому, что ты в итоге жульничаешь и практически выжимаешь из меня оргазм, в последний момент скользнув пальцем мне в задницу, чтобы потереть мою простату. Я тут же распластываюсь по кровати мятой кучей, но я все еще такой скользкий и растянутый, что тебе легко лечь за мной и проникнуть внутрь меня в последний раз. По тому, как двигаются твои бедра, совершенно ясно, что ты отчаянно жаждешь подобного оргазма: жестоко жесткого, грациозно быстрого, но в то же время откровенного и первобытного — почти животного — с движением, пронизанным пьянящим желанием притязать, поглотить и владеть мной. Это словно быть в огне… словно падать. Я сразу чувствую, когда ты кончаешь, потому что это так горячо и обильно, что, честно говоря, кажется, будто меня доверху наполняют. После ты проникаешь в меня языком, вталкивая сперму как можно глубже, а затем мы наконец оказываемся переплетенными в потной путанице конечностей — моя спина прижата к твоей груди, а твоя рука обнимает меня, образуя уютный кокон. Наконец я наклоняюсь, чтобы слегка поскрести по ней зубами, и ты издаешь недовольный звук, а затем ласково бодаешь меня в волосы. — Я так рад, что завтра мы переезжаем, — говорю я. Мой голос сиплый от стонов — звучит почти так же хрипло, как твой. — Это как новое начало. Мне это нужно, знаешь? После всего, что произошло в последнее время… я действительно чувствую, что мне это нужно. Следует пауза, а затем ты снова толкаешь меня подбородком. — Я понимаю, — говоришь ты. — И все, о чем я прошу, это чтобы ты помнил, что я сказал — что независимо от того, что произойдет в будущем, ты постараешься мне доверять. Я слегка вздыхаю, затем перестаю покусывать твою руку и вместо этого прижимаюсь к ней несколько меланхоличным поцелуем. — Я не могу просто так довериться тебе, Ганнибал, — говорю я. — Ты должен это заслужить, — ты в ответ издаешь успокаивающий звук, и я вздыхаю чуть громче, затем мимолетно крепче сжимаю твою руку. — У тебя есть последний шанс, — добавляю я. — Еще одна такая выходка, как сегодня, и все кончено. Раздается шорох, и я чувствую, как ты снова целуешь меня в волосы — думаю, мы оба знаем, что я говорю это не совсем искренне, независимо от того, как бы сильно мне этого ни хотелось. — Я ненавижу тот факт, что Джек приехал сюда, — раздраженно добавляю я. — Раньше все было намного проще. — Я знаю, любовь моя. И все же он приехал — и теперь нам нужно разобраться, как на это реагировать. Следует очередная пауза, пока я пытаюсь, но безуспешно, принять это. — Да, — наконец отвечаю я — даже для самого себя мой голос звучит невероятно неохотно. — Полагаю, так и есть. — Уилл, сейчас это уже вышло за рамки предположений. Но кто знает, может, это все-таки к лучшему? В конце концов, он олицетворяет собой незавершенные дела: а все, что не решено, редко бывает силой добра. Я издаю мрачный смешок, затем запрокидываю голову достаточно далеко, чтобы слегка боднуть твою челюсть. — Честно говоря, я предпочитал притворяться, что его не существует, — говорю я. — Ты же знаешь, как я люблю жить в отрицании. — Да, определенно — временами ты превращал это в своего рода искусство. Но принятие всегда более просветляюще. — Прямо сейчас нет, — отвечаю я более серьезным голосом. — Ничто не кажется просветляющим, Ганнибал. Ничто. Сейчас все… просто кажется таким темным. — Неужели? — мягко спрашиваешь ты. — В таком случае позволь мне переиначить свою метафору. Потому что тебе следует принять тьму, Уилл: и свою собственную, и всю ту, что тебя окружает. Тьма — это сокрытие и подлинность. Именно во тьме можно по-настоящему прожить свою жизнь. — Но она также подавляющая, — мне неуютно это признавать — это кажется таким признаком слабости, — но я уже пересек ту черту, когда мог притворяться в том, во что более не верю. — Так было в прошлом, и так начинает казаться теперь. — Д-а-а, — осторожно отвечаешь ты, — возможно, так и есть. Но есть и важная разница между тогда и сейчас. На несколько секунд я усиливаю давление на твою руку. — Я знаю. — Это хорошо, mylimasis — я рад, что ты это знаешь. Потому что в прошлом ты сталкивался с тьмой в одиночку, а теперь у тебя есть я, чтобы тебя направлять, — очередная пауза, на этот раз сопровождаемая тихим шорохом, когда твои губы скользят по моему виску. — И на одно ты можешь рассчитывать: я не брошу тебя во второй раз. Это правда, что тьма может быть полна страха, но никогда не забывай, что твое самопознание началось именно там. Именно там твоя свобода, любовь моя. Для нас обоих — для тебя и для меня. — Я знаю, — повторяю я, и на этот раз мой голос звучит немного спокойнее. — Я знаю. Ты снова целуешь меня, а затем еще крепче сжимаешь, словно пытаясь притянуть к себе настолько близко, насколько это физически возможно. — В этом также есть чудесная симметрия, — тихо добавляешь ты. — Это, как заметил Неруда, потому что я люблю тебя так, как и должны быть любимы некоторые темные вещи. Я люблю тебя в этом идеальном пространстве между тенью и душой. Ты понимаешь, Уилл? Потому что, что бы, по-твоему, ни жило во тьме, его будет недостаточно, чтобы превозмочь это. Я обещаю тебе, любимый, — его никогда не будет достаточно.