Седьмое чувство / The Seventh Sense

В отличие от прошлого раза, я не сплю в гостевой комнате. Мне приходит в голову, что это было бы оправданным поступком — своего рода наказанием и способом указать на свою точку зрения, — но в глубине души я знаю, что на самом деле не хочу этого, поэтому в итоге отбрасываю обе эти мысли и просто остаюсь там, где нахожусь. Однако, чтобы принять это решение, мне все же требуется несколько минут, и все то время, пока я об этом думаю, ты просто тихо лежишь рядом со мной и наблюдаешь, как на моем лице мелькают эмоции. Совершенно очевидно, что ты хочешь, чтобы мы снова прикоснулись друг к другу, но, кажется, понимаешь, что если это произойдет, то инициатором должен быть я. Правда также в том, что я бы хотел (и что мое нежелание кажется слегка абсурдным, учитывая, что мы только что занимались сексом), но моя голова все еще ощущается тяжелой и ноющей, и осведомленность о причинах этого вызвала волну напряжения, из-за которой мне трудно свернуться калачиком рядом с тобой, как я делаю обычно. Честно говоря, я был бы счастливее, если бы мог, но я просто не могу. Не после того, что ты сделал… еще слишком рано притворяться, что все нормально. Какое-то время мы просто молча смотрим друг на друга, и твои глаза блестят в полумраке на подушке, пока я наконец не переворачиваюсь на край кровати — намеренно откатываясь за пределы досягаемости каждый раз, когда мне кажется, что ты собираешься прикоснуться ко мне, а затем, в конце концов, засыпаю, вытянув руку как некий барьер, чтобы держать тебя подальше. Неудивительно, что в итоге мне снишься ты. Ты стоишь передо мной, очень собранный и скульптурный в своем длинном темном пальто, однако через некоторое время ты снова поворачиваешься и начинаешь двигаться. Тебя окружает яркий свет, поэтому сперва кажется, что ты идешь к прожектору, но затем я присматриваюсь и вижу, что это огни патрульных машин — и что на самом деле ты идешь к полиции. Все они держат тебя на прицеле, и, заметив это, ты медленно поднимаешь руки вверх, чрезвычайно спокойный и бесстрашный. Я кричу тебе, чтобы ты вернулся, и на несколько секунд кажется, что ты вот-вот наклонишь голову, повернувшись, чтобы взглянуть на меня так же, как это было в реальной жизни, прежде чем внезапно появляется Джек, встает между нами и загораживает тебе обзор. «Пожалуйста, не уходи, — все время умоляю я. — Не оставляй меня. Я не знаю, как жить без тебя» Когда полиция открывает огонь, я просыпаюсь в панике и почти слезах, и на несколько чудовищных мгновений думаю, что все это по-настоящему, пока не чувствую, как длинная рука обвивается вокруг моего плеча. — Любимый, — слышу я твой голос. — Все в порядке, ты в безопасности. Тебе снился кошмар. Твой голос звучит очень нежно — возможно, ты чувствуешь себя виноватым (или, по крайней мере, настолько, насколько это вообще для тебя возможно). Полагаю, не то чтобы это было удивительно. Ты знаешь, что это твоя вина. Я прерывисто выдыхаю, затем провожу рукой по лицу: страх начинает угасать, но я уже чувствую, как на его место приходит смущение. Это действительно унизительно. Мне не нравится, когда меня видят в таком виде — даже ты. Мои волосы настолько влажные от пота, что лезут мне в глаза, и ты немного поворачиваешь руку, чтобы откинуть их. — Не поможет ли, если ты мне об этом расскажешь? — добавляешь ты. Я быстро качаю головой, и ты еще немного гладишь мои волосы, а затем молча толкаешь меня обратно на подушку, чтобы проверить температуру — это первое, что ты всегда делаешь, когда мне снятся кошмары (и на что я реагирую так же, как я делаю всегда: а именно лежу, ворчу и закатываю глаза). К этому моменту ты так хорошо знаешь мое тело, что можешь сделать это, просто приложив руку ко лбу, и, убедившись, что признаков жара нет, удовлетворенно киваешь и отпускаешь меня, чтобы я мог снова выпрямиться. — Полагаю, температура в порядке? — спрашиваю я. — В полном. — Да, ну, я мог бы и сам тебе это сказать. В темноте я вижу, как твои губы изгибаются в слабой улыбке. — Ты всегда так говоришь, — отвечаешь ты. — Независимо от того, правда это или нет. — И это говоришь ты. Мне практически пришлось привязать тебя, чтобы засунуть тебе в рот термометр. — И это говорю я. Похоже, мы оба одинаково плохи. — Нет, — твердо говорю я. — Ты гораздо хуже, — мой голос звучит раздраженно, но я знаю, что не раздражен — не особо. Наоборот, я чувствую себя уязвимым и нуждаюсь в утешении, и никто никогда не умел предоставлять его так хорошо, как ты. Кроме того, твоя забота и внимание настолько очевидны, что это заставляет меня быть более склонным к прощению. — А еще ты контролирующий, — добавляю я более мягким тоном. — Не столько врач, сколько няня, — я встречаюсь с тобой взглядом, а затем издаю приглушенный фыркающий звук. — Ганянька. — О да, очень хорошо, — говоришь ты. — Полагаю, теперь требуется минута молчания в знак уважения к этому особому триумфу остроумия? — О, да ладно: это стоило как минимум двух. — Но не получит ни одной, — отвечаешь ты. — Именно этого оно и заслуживает, — я повторяю фыркающий звук, и ты снова улыбаешься, прежде чем, воспользовавшись паузой, притянуть меня ближе к себе, так что моя голова оказывается прижатой к твоему плечу. Твои прикосновения нежные, но в то же время собственнические: совершенно очевидно, как сильно тебе не хватало контакта этой ночью, даже если ты ни за что не признаешься в этом прямо. — Мне жаль, Уилл, — добавляешь ты. — Правда. Мне совсем не доставляет удовольствия быть причиной твоего столь сильного смятения. — Да, — мрачно говорю я. — Ты действительно облажался. — Так и было, — соглашаешься ты. — По крайней мере, в отношении тебя, — а затем, поскольку ты никогда не можешь признать свою полную неправоту: — С другой стороны Аронне… в том, что касается его, все сложилось чрезвычайно хорошо. Я раздраженно пожимаю плечами. — Ну, полагаю, мы увидим, — говорю я. — Не так ли? — Увидим, безусловно, — отвечаешь ты своим обычным спокойным тоном. — И, несомненно, скорее раньше, чем позже. — Несомненно, — говорю я многозначительно. — И, раз уж речь зашла об этом, я подумал и решил, что лучше мне пойти в офис завтра утром. Я хочу быть там, когда появятся новости, — я снова пожимаю плечами, а затем мрачно и безрадостно смеюсь. — Возможно, потребуется кое-какая работа по минимизации ущерба. — Но мы сегодня переезжаем в отель. Ты ведь не забыл? — Конечно, я не забыл, — отвечаю я с оттенком торжества. — Часть твоего наказания — разобраться со всем самому. Как только я это говорю, твое лицо приобретает выражение искреннего непонимания, которого почти достаточно, чтобы я рассмеялся вслух. Твоя реакция на столкновение с какими-либо последствиями твоего поведения всегда непреднамеренно уморительна. На самом деле, она поистине достойна мема, потому что ты так быстро переходишь от посева (Ха-ха-ха, да, блядь! Да!) к жатве (Ну, это охуенно отстойно, какого хера?). В этом смысле это признак того, насколько хорошо ты понимаешь, что облажался, раз даже не пытаешься меня переубедить. Вместо этого ты просто еще некоторое время смотришь на меня, прежде чем смиренно тихо вздохнуть, в то время как твои пальцы вплетаются в мои волосы. — Как ты себя чувствуешь сейчас? — это все, что ты отвечаешь. — Спокойнее? — Относительно чего? Кошмара, или… — следует небольшая, напряженная пауза: теперь, когда дело дошло до этого, я понимаю, что даже не хочу говорить это вслух. — Другого, — добавляю я нескладно. В темноте я чувствую, как твой палец скользит по моей щеке. — И того, и другого. — Насчет кошмара все нормально, — отвечаю я. — Это просто кошмар, — конечно, все не нормально (совершенно), но я не могу сейчас об этом говорить. — Другое же… да. Это все еще проблема. И мне потребуется некоторое время, чтобы с этим справиться. — Я понимаю, — говоришь ты. Твой голос звучит очень искренне, хотя я не думаю, что ты действительно понимаешь. Я не думаю, что ты можешь — у тебя для этого недостаточно эмпатии. Полагаю, это довольно извращенный признак того, насколько далеко продвинулись наши отношения, что ты готов признать мои чувства по этому поводу, а не сразу отмахнуться от них как от чего-то несущественного, как ты поступил бы в прошлом. Твои проебы (и, справедливости ради, мои тоже) настолько разрушительны, когда случаются, но все же кажется бесспорно положительным, что они становятся способом сблизить нас. В конце концов, правда в том, что я чувствую, как ты наблюдаешь за моей реакцией на твои действия — хладнокровно и отстраненно, как ученый, изучающий образец на стекле, — но также нет сомнений, что ты как никогда близок к тому, чтобы позволить себе почувствовать ее. Это захватывающее осознание, и чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что сцена прошлой ночью вызвала подобный всплеск эмоций, как и наша ссора: промежуток времени, на который все интеллектуальные игры были ненадолго отложены в сторону, и на несколько часов мы были просто двумя обиженными, несовершенными людьми, изо всех сил пытающимися понять друг друга. В этом нам все еще не хватает опыта, не так ли, хотя мы были почти всем остальным. Мы были противниками, спарринг-партнерами и соучастниками преступления; любовниками, бойцами, сообщниками, движущей силой друг друга, крушением, спасением… спичкой и бензином. Но мы редко практиковались в том, чтобы быть людьми — людьми, которые хотят жить вместе и любить друг друга так же, как и все остальные. Как будто мы так сосредоточились на необычном, что забыли о рутинной повседневной работе ради построения отношений. Даже я, который уже был женат и лучше тебя знает, как трудно освободить место в своей жизни, а затем принять в нее другого человека. Все это время ты наблюдал за мной, а теперь снова проводишь пальцами по моим волосам. — Ты так напряженно думаешь, что я почти слышу тебя, — говоришь ты. — Поможет ли, если мы обсудим это вслух? — Вероятно, — признаю я. — Вероятно, поможет. Только не сейчас. Может быть, на наших… как бы ты их ни называл. Не Психотерапевтических Сеансах. — Конечно, — говоришь ты. — Но до тех пор не чувствуй себя обязанными выносить это в одиночку. Уилл, я знаю, что ты все еще злишься, и ты волен выражать это, если тебе это нужно. — О, не беспокойся об этом, — отвечаю я. — Я намерен выражать свою злость постоянно. — Как тебе и следует, — говоришь ты ласково. — Ты и моя злость будете проводить много времени вместе. — Превосходно. Надеюсь, со временем мы станем лучшими друзьями. — Кроме того, я намерен придираться к тебе, — говорю я с мрачным удовлетворением. — И это тоже будет делаться постоянно. — Любимый, ты в любом случае это делаешь, — легкомысленно отвечаешь ты. — Когда ты того хочешь, ты — идеальная землеройка. Я невольно начинаю смеяться, и ты улыбаешься в ответ, а затем умудряешься притянуть меня еще ближе — так, что моя голова оказывается у тебя на груди, и ты обхватываешь меня руками полностью. — Это, кажется, даже хуже, чем мангуст, — добавляю я. — Полагаю, так и есть, — отвечаешь ты задумчивым голосом. — Мангусты — бесспорно впечатляющие создания. Я толкаю тебя рукой. — Они и близко не впечатляющие. — Они совершенно впечатляющие. — Нет, это совершенно не так. Это просто большие ласки-убийцы. — Если ты настаиваешь. — Настаиваю. А теперь я еще и землеройка-мегера? — Безусловно, так и есть, — жизнерадостно говоришь ты. — Будь честен, любовь моя: ты не можешь отрицать, что всегда был восхитительно раздражительным. На самом деле, это был один из первых признаков того, что с тобой у меня возникнут проблемы. — Почему? Ты издаешь позабавленный звук, а затем снова вплетаешь пальцы в мои волосы. — Потому что от кого-либо другого такая грубость была бы невыносима. В твоем же случае, однако, она была необъяснимо очаровательна. Я никогда не мог заставить себя негодовать на тебя за это. — Значит, моя сварливость была моим секретным оружием? — Хм, похоже, так и есть. — Побежден сварливостью, — говорю я. — Как это неловко для тебя. — Я не отрицаю этого. К счастью для меня, я научился быть великодушным в поражении. — Великодушным, — я наклоняюсь, чтобы еще раз слегка ткнуть тебя в ребра. — Ага, верно. — И под этим ты подразумеваешь «неверно», — отвечаешь ты. Я снова фыркаю, и ты прижимаешься губами к моему лбу, затем меняешь положение рук так, чтобы погладить мои лопатки. Несколько мгновений мы просто лежим в дружеском молчании, пока твоя ладонь нежно скользит взад и вперед. — Ты маленький ужас, — наконец добавляешь ты. — Твоя грубость бесподобна. — Ага, ну, — говорю я, не утруждая себя открытием глаз. — По крайней мере, я не подкаблучник мегеры. — Вот как? — спрашиваешь ты. — Я понятия не имею, что это вообще значит, — твой голос звучит искренне обиженно, и когда я издаю несколько маниакальный смешок, ты снова целуешь меня, а затем возобновляешь поглаживания чуть сильнее, чем раньше. — Приятно слышать, как ты смеешься, — добавляешь ты. — Но я знаю, что ты все еще напряжен. Я это чувствую. У тебя мышцы сведены по всей шее и плечам. — После того, что только что произошло? — мрачно спрашиваю я. — Конечно, я напряжен. — Думаю, тебе бы не помешало еще отдохнуть. — Вероятно. — Ты сможешь снова заснуть? — Вероятно, нет. Ты издаешь сожалеющий звук, а затем проводишь пальцем по моей скуле. — Это досадно, — говоришь ты. — Не поможет ли, если я немного почитаю тебе? Я автоматически открываю рот, чтобы сказать «нет», но в последнюю минуту начинаю колебаться, осознавая, что на самом деле это довольно заманчивое предложение. В действительности это обыкновение зародилось, когда ты учил меня итальянскому, но в какой-то момент оно сменилось к более общим темам, и ты с удовольствием до хрипоты читаешь статьи из журналов и газет — даже целые романы — просто потому, что знаешь, что мне это нравится. Это правда странно — твой голос и близко не предназначен для успокоения, и все же он почти всегда меня утешает. Тем не менее, я все еще не совсем готов настолько расслабиться, поэтому в конце концов просто качаю головой. — Все нормально, — говорю я. — Спасибо, я ценю твое предложение. Но я думаю, что мне лучше встать. Подо мной я чувствую, как ты слегка шевелишься — я уже понимаю, что ты разочарован. — Тебе нужно больше времени, не так ли? — говоришь ты. Следует еще одна небольшая пауза. — Ага, — наконец говорю я. — Да, нужно. — Я понимаю, — отвечаешь ты… и это значит, что круг замкнулся: ты настаиваешь на понимании, а я лежу и втайне сомневаюсь. Вместе с тем, я все же уверен, что ты пытаешься понять, и это само по себе меня радует. Наконец, я слегка бодаю тебя лбом в челюсть. — Я не могу так просто отпустить это, — говорю я. — Не прямо сейчас. Тебе нужно дать мне подуться еще немного. Ты тихо согласно мычишь, поэтому я целую тебя в ближайшую скулу, чтобы показать, что ты не совсем не прощен, затем с трудом выпрямляюсь и вытягиваю руки над головой. Учитывая, насколько ранняя ты пташка, я всецело ожидаю, что ты встанешь вместе со мной, и, конечно же, так и есть — ты миролюбиво бреешься рядом со мной перед зеркалом в ванной, пока я шарю вокруг в поисках зубной щетки, а затем следуешь за мной вниз, чтобы приготовить фриттату, пока я собираюсь заварить кофе. Завтракать — это привычка, которую ты так и не смог мне привить, но я все равно взял себе за правило сидеть рядом с тобой, пока ты сам завтракаешь, в конце концов даже оттаивая достаточно, чтобы позволить тебе нежно покормить меня с руки несколькими кусочками. После этого я включаю радио на станцию, где играет старая рок и поп-музыка, а ты все еще так полон решимости загладить вину передо мной, что даже не жалуешься. Тут же включается "Tainted Love", и я с ностальгией отбиваю ладонью по столешнице в такт басовой партии. — Какая классика, — говорю я… и почти сразу же жалею об этом, потому что это тот тип заявлений, которые ты почти никогда не можешь принять безоговорочно, и будешь уточнять (Но в ней нет ничего классического. Почему это классика, Уилл? Определи, что значит «классика»…) до тех пор, пока мне не захочется рвать на себе волосы или просто пожелать сладкого избавления в виде глухоты, чтобы мне больше никогда в жизни не пришлось слушать тебя или "Tainted Love". В отчаянии я в конце концов тащу стопку упаковочных ящиков в центр кухни, чтобы начать запихивать в них книги: официально, чтобы отвлечь тебя, но также (в глубине души), потому что начинаю чувствовать вину за то, что мы планировали собираться вместе, а теперь я в последнюю минуту уклонился от этого. В этом смысле заставлять других чувствовать себя плохо из-за твоих же проебов является своего рода твоей суперспособностью, потому что сам факт того, что я направляюсь в офис — целиком твоя вина. Не то чтобы тебя это волновало: за это утро ты уже как минимум дважды использовал свое лучшее Грустное Трепливое Лицо, и даже сейчас, вероятно, занят тем, что упражняешься в нем за моей спиной. Из любопытства я оглядываюсь, чтобы проверить — лишь чтобы обнаружить, что ты не делаешь вообще ничего, кроме как слоняешься у стойки с чашкой кофе в руке и одной своих любимых ухмылок на губах (я говорю «одной из», потому что у тебя на самом деле целая коллекция таких ухмылок, приспособленных для любого мыслимого случая). — Знаешь, ты всегда можешь помочь, — многозначительно говорю я. — Большинство из них твои. Твоя единственная реакция — это еще более ехидная ухмылка, после чего ты поднимаешь чашку, словно произнося тост. — Но ты и без меня отлично справляешься, — отвечаешь ты. — К тому же, я берегу силы. Когда приедет грузовик для переезда, работы будет много. Я прерываю складывание книг, чтобы закатить глаза. — Ну ладно, старик, — говорю я. — Береги сколько пожелаешь. — Напротив, — самодовольно отвечаешь ты. — Ты должен наслаждаться возможностью помочь мне. Учитывая, какой я старый и дряхлый, это значит, что ты можешь потакать своему комплексу спасителя сколько душа пожелает, — затем следует короткая пауза, во время которой комбинация закатывания глаз/ухмылки повторяется с еще большим энтузиазмом, пока я наконец не возвращаюсь к коробкам, а ты не берешь свой iPad со столешницы и не возобновляешь изучение экрана. — Я также должен предупредить тебя, что этой сцене суждено повториться, — добавляешь ты. — Потому что я не собираюсь долго оставаться в этом отеле. Расположение очень неудобное. — Ага, ну, — неопределенно отвечаю я. — Ты знаешь, что я думаю по этому поводу. — Знаю. И, если не принимать во внимание проблему с Джеком, я никогда не намеревался оставаться во Флоренции на неопределенный срок. Я хочу, чтобы в какой-то момент у нас появился собственный дом — а ты всегда предпочитал жить в более сельской местности. Я тут же поднимаю взгляд, и мое лицо принимает то же тоскливое выражение, которое всегда появляется, когда об этом заходит речь. — Я думал, ты не хотел жить в пригороде? Мгновение ты просто смотришь на меня, и твое собственное выражение лица начинает смягчаться. — Не хотел, — говоришь ты. — По крайней мере, поначалу. Но теперь мне нужно заботиться не только о себе, но и о тебе — мои собственные предпочтения более не являются решающим фактором. Я откладываю книги на время, достаточное для того, чтобы одарить тебя долгой и очень искренней улыбкой. — Спасибо. Мне бы очень этого хотелось. — Мне бы тоже, — ласково отвечаешь ты. — И когда-нибудь это произойдет: я уверен, что смогу получить нужные документы, если будет достаточно времени, — слабое ударение на слове «получить» указывает на то, что на самом деле ты имеешь в виду их подделку, и я не могу не улыбнуться тому, насколько ты всегда щепетилен в своем подходе к незаконным действиям. — Но этот момент еще не настал, — добавляешь ты более отрывистым голосом, — поэтому тем временем мы должны оставаться здесь. Следует еще одна пауза, пока ты продолжаешь листать что-то на экране, время от времени издавая тихие вздохи, что, как я полагаю, является растущим раздражением по поводу преступных неудобств отеля. — Ты осознаешь, что мы все время будем проводить в такси? — наконец добавляешь ты. — Тогда почему ты выбрал его? — спрашиваю я своим лучшим голосом Самодовольного Ублюдка. — Потому что он неприметный, — резко отвечаешь ты. — А именно на этом ты так настаивал. Тем не менее, мне следовало проявить больше предусмотрительности и договориться о мотобайке. Это, безусловно, самый быстрый способ передвижения по городу. — Звучит излишне сложно. И, кстати, в Америке это называется мотоцикл. — Какой же ты тиран, — отвечаешь ты с явным весельем. — На случай, если это ускользнуло от твоего внимания, я на самом деле не американец. Но, непременно, если тебя это порадует — хотел бы я достать мотоцикл: такой же, как в прошлый раз, когда я был здесь. Когда ты это говоришь, я как раз собираюсь сложить новую стопку книг, и в итоге делаю краткую паузу, прежде чем продолжить. — О? — говорю я предельно небрежно. — Я не знал, что у тебя когда-то был мотоцикл. — Да, был. Он был чрезвычайно полезен. — Какой марки? — Thruxton. — О, да — хороший. Они британские, верно? — Да, — ты ненадолго замолкаешь, а затем снова ласково улыбаешься. — Полагаю, если бы он все еще был у меня, ты бы уже попытался перебрать двигатель. Я снова несколько секунд медлю, аккуратно раскладывая одну за другой русские книги в мягкой обложке. — Так… что ты надевал, когда ездил на нем? — спрашиваю я еще более непринужденно, чем прежде. — Кожаную мотоциклетную экипировку, конечно. Как и большинство людей, — следует очередная пауза, и ты смотришь на меня поверх чашки. — Ты кажешься необъяснимо увлеченным этим. — Едва ли. Ты слегка наклоняешься вперед, а затем прищуриваешь глаза. — Ты краснеешь? — Нет. — А я думаю, что да. — Это не так! — говорю я почти визгом. На этот раз ты лишь одариваешь меня самой богомерзкой ухмылкой, а затем откидываешься на стойку и вытягиваешь ноги перед собой. — Если ты настаиваешь, любимый. Полагаю, это все твои физические усилия делают тебя таким… взволнованным. — Я не взволнованный. — Разве нет? Какую терминологию ты бы предпочел использовать? — на несколько мгновений ты ловишь мой взгляд, и твоя ухмылка (если это вообще возможно) становится еще шире. — Разгоряченный и взбудораженный? — О боже, просто заткнись. — Желаешь оседлать мое седло? — Надеюсь, это не задумывалось как шутка, — говорю я испепеляющим голосом. — Потому что это, без сомнения, одна из самых отстойных фраз, которые я когда-либо слышал в своей жизни. — Да, ты совершенно прав: теперь я понимаю, что неверно оценил ситуацию, и твой интерес к моему мотоциклу был лишь… техническим. — У меня нулевой интерес к твоему мотоциклу, — отвечаю я с максимальной напыщенностью. — На самом деле, у меня отрицательная степень интереса, потому что его на самом деле не существует. — Да, любовь моя. Как скажешь. Я кладу книги на стол, затем поворачиваюсь и бросаю на тебя возмущенный взгляд (который, как и все подобные взгляды, отскакивает без видимого эффекта). — Хочешь узнать, что еще я скажу? Твои губы начинают дергаться, как всегда, когда ты пытаешься сдержать смех. — Это ложная предпосылка, — отвечаешь ты. — Не имеет значения, чего я хочу, потому что ты явно намереваешься в любом случае сказать это. — Что я еще скажу, — добавляю я строго, — так это то, что я отправляю свой комплекс спасителя в отставку, и ты можешь закончить упаковку самостоятельно. Ты снова ужасающе ухмыляешься, а затем делаешь долгий, неторопливый глоток кофе. — Правда, любимый? — спрашиваешь ты с притворным удивлением. — Но я думал, мы уже выяснили, что мне нужно беречь силы? — Сочувствую, — говорю я. — В любом случае, пожилым людям полезно оставаться активными. Я тоже ухмыляюсь, а затем намеренно поворачиваюсь к тебе спиной — в этот момент ты снова прибегаешь к одному из своих ниндзя-подобных скрытных приемов, бесшумно подкрадываешься сзади и обхватываешь меня за талию. Я начинаю смеяться, и ты тоже смеешься, а затем наклоняешься и прижимаешься к моим волосам щекой. — Mylimasis, — говоришь ты. — Я буду скучать по тебе — очень. Мне бы гораздо больше хотелось сделать это вместе. — Ну, и чья это вина? — Это вина Аронне, — отвечаешь ты. — Очевидно. Я снова смеюсь, а затем поворачиваюсь в твоих объятиях, пока мы наконец не оказываемся лицом к лицу. — Это ненадолго, — добавляю я. — Ты же это знаешь, правда? — Знаю? — Да, — твердо говорю я. — Я имел в виду то, что сказал. Мы оба знаем, что нам нужно работать над проблемами, и это гораздо важнее всего, о чем Джек мог бы меня попросить. Мне нужно всего лишь кое-что уладить, чтобы замести наши следы, и тогда я покончу с этим. Ты смотришь на меня, ничего не отвечая, и, глядя в ответ, я понимаю, что ты не совсем веришь моим словам. Не то чтобы я мог тебя винить. В конце концов, это едва ли первый раз, когда я заявляю о намерении оставить свою старую жизнь позади, лишь чтобы тут же вернуться к ней. Я на мгновение крепче сжимаю твою руку, показывая, что говорю всерьез, и ты слабо улыбаешься, прежде чем наконец наклониться ко мне и прижаться лбом к моему. — Ты помнишь, что я говорил тебе ранее? — спрашиваешь ты. Твой голос сейчас звучит необычно мягко: очень тихо и задумчиво, что довольно нехарактерно. — О доверии ко мне? Думаешь, ты сможешь это сделать? — Да, — медленно отвечаю я. — Да, я хочу… но иногда ты так усложняешь мне задачу. — Я знаю, — отвечаешь ты тем же мягким голосом. — И тем не менее ты все еще готов попробовать? На этот раз я без колебаний поднимаю руку, чтобы накрыть твою. Полагаю, после вчерашней ночи я должен чувствовать себя более циничным, чем когда-либо, но почему-то кажется, что все наоборот. Как будто твоя ошибка перевешивается и твоим сожалением, и готовностью признать оплошность… один из тех крайне редких случаев за все время нашего знакомства, когда искреннее раскаяние за прошлое соединилось с обещанием стать лучше в будущем. — Да, — говорю я, и знаю, что говорю нам обоим правду. — Ганнибал, возможно, у меня не всегда будет получаться, но я могу пообещать, что никогда не перестану пытаться.

***

В конце концов я покидаю квартиру как раз в тот момент, когда подъезжают грузовики, и всю дорогу провожу в состоянии мрачного предвкушения, одержимо репетируя лучшую реакцию на известие об Аронне. В этом смысле я осознаю, что мои актерские способности заржавели от недостатка использования, поэтому я придерживаюсь своей стратегии не спрашивать у тебя слишком много подробностей в надежде, что мне будет легче убедительно изобразить удивление, если я приду, не будучи всецело осведомленным о произошедшем. Часть меня теперь гадает, не была ли эта неподготовленность ошибкой, но я знаю, что именно связь с тобой заставляет меня так пристально себя анализировать. С Маттео было проще, потому что вовлечен был лишь я, но дело Аронне означает, что обезопасить нужно и тебя, и почему-то мне кажется, что вести себя правдоподобно будет не так напряженно, если я «выясню» это одновременно со всеми остальными. Я начинаю раздраженно грызть ноготь большого пальца, в очередной раз пытаясь представить себе сцену, когда наконец-то появятся новости. Я знаю, что прежняя версия меня справилась бы с этим без особых усилий, но сейчас я чувствую себя настолько оторванным от этого мира. Неужели прошло меньше двух лет с тех пор, как я оставил его позади? Логически я понимаю, что это так, но кажется, что прошло гораздо больше времени, и мне до сих пор трудно в это поверить. Излишне говорить, что все это планирование невероятно утомительно и несколько стрессово. Но, чтобы сделать все еще хуже, оно к тому же оказывается совершенно бессмысленным, потому что спустя пять минут после прибытия в участок становится ясно, что никто даже не заметил, что этот тупой ублюдок пропал. Это действительно иронично. Ты создал впечатление, что его найдут довольно быстро, но, похоже, это тот редкий случай, когда ты оцениваешь полицию слишком высоко, потому что, за исключением того, что кто-то изредка подходит с вопросом: "Qualcuno ha visto Aronne?", его отсутствие едва ли замечают. Его пустой стол находится прямо напротив меня, и сейчас, когда я смотрю на него, он кажется негласным упреком, а также напоминанием о том, что что-то не так: отсутствующий зуб в безупречном рту. В конце концов я решаю, что больше не могу это выносить, и спускаюсь в кафетерий за кофе, а затем сижу и размышляю об этом. Но это оказывается очередным обреченным на провал планом, потому что через несколько минут приходит Клариса, затем садится за мой столик и начинает засыпать меня вопросами о подражателе Macellaio, на которые я совершенно не в настроении отвечать. О боже, это все твоя вина. Мне вообще не следовало здесь быть, правда? Мне следовало быть с тобой — в единственным месте, где я действительно хочу находиться. К моменту, когда я уже на грани полнейшего оцепенения от жалости к самому себе, наконец приходит отвлечение благодаря сообщению на телефон Кларисы. Глядя на экран, она слегка хмурится, и я сразу же замечаю это и наклоняюсь к ней. Полагаю, это проявление беспокойства, хотя, безусловно, оно довольно абсурдно: она даже ненамного моложе меня, но я все равно временами впадаю в защитную, отеческую роль. Мне также довольно сложно признаться в этом самому себе — особенно после нашей ссоры, — но в глубине души я знаю, что это очередное воссоздание ситуации с Эбигейл. — Все в порядке? — спрашиваю я. Клариса снова поднимает взгляд на меня, а затем улыбается. — Все хорошо, — говорит она. — Просто сообщение от Абиойе. — От кого? — От одного из других стажеров, — должно быть, я выгляжу немного растерянным, потому что ее улыбка становится чуть шире. — Это тот, кто на прошлой неделе делал все то транскрибирование для мистера Кроуфорда. Его зовут Джамал. — О, да, — неопределенно говорю я. — Я знаю, кого ты имеешь в виду, — честно говоря, я не обращал особого внимание ни на одного из стажеров, хотя, кажется, сейчас могу представить его: высокий, широкоплечий, с обезоруживающей улыбкой и смехом, который был удивительно веселым и заразительным для такого мужественного тела. Я помню, как отметил, что он необычайно красив, и как приятно было наконец-то почувствовать себя комфортно, признавая привлекательность других мужчин, — прежде чем снова совершенно забыть о нем. — Он пригласил меня на ужин сегодня вечером, — говорит Клариса. Я поднимаю брови, и она поспешно добавляет: — Лишь чтобы обсудить дело. Но… ну, ты же понимаешь. Мне кажется, мне следует ему отказать. Конечно, я знаю, что это последнее, на что мне следует обращать внимание, но к этому моменту мой прежний, застарелый Режим Отца уже основательно активирован — и нельзя отрицать, что я бы предпочел думать об этом, чем об Аронне, Маттео или убийце-подражателе (которым, что неудобно, являюсь я). — Он тебе нравится? — спрашиваю я. — Да, — отвечает Клариса своим обычным спокойным тоном. — С ним очень приятно общаться. Но я сказала мистеру Кроуфорду, что задержусь сегодня допоздна, чтобы поработать с переводчиком. К тому же, Джамал — мой коллега. — Да, — медленно говорю я. — Это правда. И я знаю, что моя официальная позиция должна заключаться в том, что встречаться с коллегой — это плохая идея, и, безусловно, такая вероятность есть. Но это также не невозможно. Джеку пришлось бы перевести кого-то из вас в другой отдел, но помимо этого… — я слегка пожимаю плечами и делаю еще один глоток кофе. — Агенты постоянно женятся друг на друге. Клариса начинает смеяться, а затем морщит нос непреднамеренно очаровательным образом. — Уилл, притормози, — говорит она. — Он даже не предложил это как свидание. Просто деловой ужин. Я тоже смеюсь и повторяю то же пожимание плечами. — Да, но, думаю, на самом деле я хочу сказать, что никогда не рано научиться балансировать между работой и личной жизнью. Я сам совершал эту ошибку — много раз — и, оглядываясь назад, жалею об этом. Твоя работа важна, но она не должна быть единственным, что есть в жизни. Пока я говорю, я вижу, как ее взгляд на мгновение скользит вниз, туда, где прежде было мое обручальное кольцо. Кто-то явно уже рассказал ей о Молли (Прайс кажется наиболее вероятным виновником — трудно представить, чтобы Джека это хоть немного волновало), но хотя это предположение, несомненно, подтверждает мои доводы, меня уже охватывает мощное желание поправить ее. Я правда ничего не могу с этим поделать: я просто так устал постоянно отрицать твое существование, и чего я хотел так давно, так это возможности, чтобы другой человек просто засвидетельствовал то, что у нас есть. — Буду честен с тобой, — добавляю я. Ну… не особо честен, но достаточно, чтобы донести свою мысль. — Это то, о чем я в последнее время много думаю. Видишь ли, в прошлом году я встретился с человеком, которого когда-то знал. Мы не разговаривали много лет — со времен колледжа. А потом мы просто, вроде как, врезались друг в друга на улице. Клариса присвистывает. — После столь долгой разлуки? Уилл, это правда впечатляет. Это, должно быть, было настоящим потрясением. — Да, — тихо говорю я. На несколько мгновений я заново представляю себе сцену в переулке: это напряженное, болезненно экстатичное воссоединение. — Я не мог поверить своим глазам, когда увидел его. — Ну и как это было? Наверное, вам было о чем поговорить. — О многом, — говорю я. — Видишь ли, когда мы только познакомились, у нас была очень крепкая дружба. Очень насыщенная… слишком насыщенная. Все закончилось крайне плохо. — Что пошло не так? — Все, — я снова пожимаю плечами, а затем несколько печально улыбаюсь. — Он хотел от меня гораздо большего, чем я мог ему дать. Тогда я не очень хорошо понимал себя, и, не знаю, — полагаю, я просто не был готов. В итоге мы разошлись, и долгое время я думал, что мы больше никогда не увидимся. Но затем мы встретились… и это было изумительно, — на несколько мгновений я замолкаю, пораженный возобновленным ощущением того, насколько это было изумительно. Хотя как могло быть иначе, учитывая, что ты сам такой изумительный? Безумная, плохая, прекрасная сила природы. — Это изменило все, — добавляю я тем же искренним голосом. — И это будто получить второй шанс быть счастливым. Клариса одаривает меня мягкой улыбкой, явно расшифровывая всю невысказанную значимость, скрытую за простотой слов. — Уилл, я рада это слышать, — говорит она. — Ты это заслужил. Я знаю, что ты многое пережил. — Спасибо, — говорю я, осознавая, что тоже начинаю улыбаться. — Но, в любом случае, причина, по которой я тебе все это рассказываю… на самом деле, я думаю, есть две причины. Во-первых, тебе не следует вырабатывать привычку ставить работу выше своего благополучия. Я серьезно, Клариса: Бюро отнимет у тебя все, если ты позволишь ему это. На несколько секунд я снова замолкаю, почти представляя, что слышу твой голос: «Меня не волнуют жизни, которые ты спасаешь. Меня волнует твоя жизнь» Затем я делаю глубокий вдох и позволяю следующим словам вырваться потоком, чтобы избежать вероятности, что я передумаю, и попытаюсь их остановить: — Вторая причина — я покидаю оперативную группу, — твердо добавляю я. — Я еще не сказал об этом Джеку, поэтому буду признателен, если ты сохранишь это в секрете, но да, — я снова улыбаюсь, затем поднимаю чашку в пародии на тост. — Полагаю, я ухожу в отставку во второй раз. По выражению ее лица я понимаю, что ее первая реакция на это — разочарование, хотя она достаточно заботлива, чтобы не испортить мне настроение, показывая это. — Из-за твоего друга? — спрашивает она. — Да, — просто отвечаю я. — Из-за него. Говоря это, я снова вспоминаю боль последних нескольких недель: как ты все время продолжаешь поступать неправильно, несмотря на беспрецедентные усилия сделать все правильно — словно я в режиме реального времени наблюдаю за тем, как ты борешься сам с собой, пытаясь стать более человечным. Интересно, что бы она сказала, если бы знала, что я тебе еще даже не сказал? Это нелепо, правда: такое важное решение, а я, кажется, принял его по прихоти, дико и импульсивно, даже не особо планируя. Впрочем, не то чтобы это имело значение, потому что ничто из этого не меняет того факта, что это правильный выбор. Я уже высказал свою точку зрения о независимости, и то, что я вернулся к Джеку, потому что я хотел этого, делает еще более уместным и то, что я оставляю его таким же образом. Думаю, я расскажу тебе, когда вернусь домой — во время нашей первой ночи в новом отеле. Уже легко представить, насколько ты будешь рад. — На этот раз я хочу, чтобы мы остались вместе, — добавляю я, и понимаю, что обращаюсь настолько же к себе, насколько и к ней. Клариса снова улыбается. — Совершенно очевидно, как много он для тебя значит, Уилл. Ты выглядишь таким счастливым, когда говоришь о нем. — Да, так и есть, — тихо говорю я. — Он значит для меня все. Ее улыбка становится шире, и я тут же чувствую себя неловко из-за того, что мне удалось увести разговор в более глубокую эмоциональную плоскость, чем я изначально планировал. — Пожалуйста, держи это при себе, — добавляю я более легкомысленным голосом. — Я уже представляю, как Прайс падает в кроличью нору под названием «У Уилла появился парень». — О нет, конечно же, он бы не стал? — Стал бы, — твердо отвечаю я. — А все же, как ты предпочитаешь называть его? Я поняла, что постоянно называю его твоим «другом». Это звучит немного эвфемистично. Это так напоминает Маттео, что трудно сопротивляться желанию поморщиться. — Я правда не знаю, — говорю я. — Наверное, партнер, — а затем, поскольку я, кажется, уже вошел в раж и не могу остановиться: — А к концу года, надеюсь, и муж. — О, Уилл, — говорит Клариса. Она даже хлопает в ладоши: один из нескольких юношеских жестов, которые время от времени проскальзывают и всегда невероятно очаровательны. — Это замечательно. Поздравляю. — Да, — счастливо говорю я. — Так и есть. — Тогда расскажи мне о нем побольше. Как его зовут? — Роберт, — без колебаний отвечаю я. Моя способность к беглому трепу растет настолько быстро, что это немного тревожит, хотя этот вариант показался очевидным, поскольку я слышал, как ты сам его используешь. Думаю, он основан на имени одного из твоих дядей — хотя, зная тебя, скорее всего, ты предпочел его по практическим, а не сентиментальным причинам, и у тебя почти наверняка есть какие-то документы на это имя. — А чем он занимается? — Он художник, — говорю я, прежде чем решить, что меня занесло, и, вероятно, стоит немного придержать коней. Очевидно, что такая скрытность — более разумный вариант, однако, как только я думаю об этом, я все же понимаю глубокое нежелание следовать ей. Разговоры о нас как о паре — даже о ее вымышленной версии — вызывают привыкание и заставляют меня осознать, как сильно я жаждал такой возможности. Ничего не могу поделать, как бы глупо это ни было: я просто хочу, чтобы кто-то другой увидел реальность нашей любви. — В основном в коммерческой сфере, — заставляю я себя добавить. — Ничего такого, о чем ты бы слышала. — Нет, это правда интересно: нужен внушительный талант чтобы быть профессиональным художником. У нас есть шанс с ним познакомиться? — Сомневаюсь, — отвечаю я нарочито небрежно. — Сейчас он все еще в Америке — он был здесь только в отпуске. — О. Так это действительно отношения на расстоянии. — Да, это тяжело, — говорю я, тяжело вздыхая, что задумано как имитация романтической стойкости. — Но мы справляемся. Я скоро сам полечу обратно, чтобы мы могли провести время вместе. Хотя, честно говоря, даже если бы он был здесь, я бы не стал знакомить его с командой. Они также никогда официально не знакомились с моей женой. Я предпочитаю держать свою личную жизнь отдельно от работы. Теперь мне приходит в голову, что я рекламирую себя как человека, который делает все возможное, чтобы заполучить и жену, и мужа (а затем ведет себя болезненно асоциально с обоими), однако, если это и кажется Кларисе странным, она слишком вежлива, чтобы об этом упомянуть. Вместо этого она просто улыбается, затем наклоняется через стол и дружески похлопывает меня по руке. — Уилл, это отличные новости, — говорит она. — Я очень рада за тебя. — Спасибо. — Но тебя будет не хватать — я не могу притворяться, что нет. Для меня было большой честью познакомиться с тобой, — я издаю неловкое хмыканье, а она снова улыбается и тянется к своей сумочке. — Я не буду ставить тебя в неловкое положение и спрашивать твой адрес электронной почты, — добавляет она. — Но можно дать тебе свой? Ты можешь не связываться со мной, если не хочешь — я не обижусь. Но если ты когда-нибудь это сделаешь… что ж, я всегда буду рада получить от тебя письмо. — Конечно, — говорю я. — Но предупреждаю, что я не самый лучший партнер по переписке. Мой голос искренний, но я уже начинаю сомневаться, что это будет возможно. Конечно, было бы приятно, если бы это было возможно, но в какой-то момент она начнет проявлять больше любопытства к личности артистичного парня/партнера/мужа, и хотя одно дело — нести чушь на расстоянии о моей любовной жизни с мистером Хавершемом, мне гораздо менее комфортно делать то же самое с ней. Фантазия о том, что она именно тот человек, которому я могу довериться и рассказать о своем счастье, лишь ею и является. Фантазией. И пока мы вместе, так будет всегда: само твое существование — чудовищная тайна, которую мне придется хранить всю оставшуюся жизнь. В конце концов я просто открываю рот, готовясь сказать ей, что я тоже был рад с ней познакомиться, но, прежде чем я успеваю это сделать, с другого конца кафетерия доносится громкий грохот и в дверь врывается Джек. На несколько секунд он замирает, поворачивая шею из стороны в сторону, словно гончая, обнюхивающая воздух, а затем опускает голову и начинает двигаться в нашу сторону. Теперь он больше похож не на собаку, а на быка — массивный и целеустремленный, неотступно глядящий на пресловутый красный флаг — и по выражению его лица ясно, что случилось что-то невероятно серьезное. «О боже, — мрачно думаю я, — вот и оно» Единственное утешение в том, что особых актерских способностей не потребуется. В конце концов, не то чтобы я хорошо знал Аронне: исключительно в пределах поверхностного офисного общения. Никто бы не ожидал, что я буду особенно расстроен. К этому моменту Клариса тоже выглядит напряженной, и мы молча ждем Джека, оба слегка морщимся от того, как скрипят стулья по линолеуму, потому что он шагает слишком быстро, чтобы даже отодвинуть их в сторону. Его лицо невероятно мрачное, и когда он добирается до нашего столика, я понимаю, что он запыхался. От эмоций или физических усилий? Трудно представить, что это может быть первое, хотя он и не самый энергичный человек на свете, так что второе также не имеет особого смысла. Возможно, он просто слонялся по участку, закипая от раздражения, что не может меня найти? Было бы приятно думать, что объяснение настолько простое, но в глубине души я знаю, что это не так. — Старлинг, — рявкает Джек. — Возвращайся в оперативный штаб, — Клариса поднимает на него взгляд, предположительно, ожидая конкретных указаний, и Джек беспокойно качает головой, что крайне на него не похоже. — Сейчас же, — добавляет он. — Мне нужно поговорить с Уиллом. Клариса вежливо бормочет «Сэр», а затем с оживленной действенностью собирает свои вещи и исчезает за дверью. Я с тоской смотрю ей вслед, и меня охватывает почти мучительно мощное желание иметь возможность последовать за ней и просто уйти. «Скоро», — обещаю я себе… ведь наверняка так и будет? Однажды я смогу оставить весь этот беспорядок позади: просто пойти к тебе, а потом уходить вместе, вперед и вверх, рука об руку, ни разу не оглядываясь. Джек стоит и ждет, пока дверь не закроется, прежде чем наконец снова повернуться ко мне. Его лицо напряжено и измучено — выражение глаз даже затравленное — и при виде этого я чувствую первые признаки настоящей тревоги. — Что случилось, Джек? — резко спрашиваю я. — Что произошло? — Все, — огрызается Джек. — Спроси меня, чего не произошло, — он снова качает головой, затем делает глубокий вдох в явной попытке взять себя в руки. — Почему, черт возьми, ты не отвечал на звонки? Я провожу рукой по столу, невольно раздраженный резкостью его тона. — Я обедал. Господи, Джек, дай мне передышку: я вообще-то даже не должен быть сегодня на работе. Джек неохотно согласно кивает, затем протягивает руку и хлопает меня по плечу. — Ну, ты в порядке, — говорит он. — Это все, что имеет значение. — О чем ты говоришь? — теперь раздражение борется с замешательством: становится трудно понять, что сильнее. — Конечно, я в порядке. На этот раз Джек лишь вздыхает еще громче, а затем вместо ответа просто отодвигает пустой стул Кларисы и падает на него. Я молча наблюдаю, как его рука тянется через стол, наконец останавливаясь на моем предплечье. — Я хотел сказать тебе это наедине, — говорит он более мягким голосом. — Весь офис в чертовом переполохе, и мне нужно, чтобы ты постарался сохранять спокойствие. Подожди здесь со мной, а когда будешь готов, мы поднимемся и вместе разберемся с этим. — С чем? — спрашиваю я. Знаю ли я уже? Возможно. Возможно, я понял это с того момента, как увидел выражение его лица — то, которое было у него всего несколько раз за всю его жизнь. Это вид, который сигнализирует о том, что произошло нечто невообразимое, а кто еще, на самом деле, бросает вызов воображению? Кто еще, кроме тебя? Вот почему я остаюсь странно спокойным — почти таким же спокойным, каким он хочет меня видеть, — когда он крепче сжимает мою руку, а затем произносит слова, которые я искренне надеялся больше никогда от него не услышать. — Это Ганнибал, Уилл, — говорит он, и совершенно очевидно, как сильно он не хочет в это верить. — Мы думаем, что он вернулся.