Седьмое чувство / The Seventh Sense

Когда мы наконец возвращаемся в отель, царит та же комфортная тишина, что и прежде: твоя рука уютно обхвачена моей, а наши шаги идеально синхронизированы, хотя это и неумышленно. Я знаю, что больше не злюсь на тебя. Расстроен, возможно, но уже не испытываю активного негодования. Не то чтобы ты этого вообще заслуживал, учитывая то, что ты сделал, но в каком-то смысле прощение больше ради меня, чем ради тебя. По крайней мере, кажется, я наконец-то понимаю, насколько утомительно, стрессово (и в конечном итоге бессмысленно) ожидать от тебя безопасного или предсказуемого поведения, лишь чтобы обвинить тебя после, когда ты неизбежно отказываешься вести себя подобным образом. В действительности это отрезвляет. Возможно, все, что я делал последние несколько месяцев, — это обрекал нас обоих на неудачу? В этом смысле в моей голове зазвучал разговор из нашей прошлой жизни, и воспоминание о нем заставило меня понять, насколько ближе мы оба были к истине о самих себе, чем даже осознавали в то время. Я говорил тебе, что ты не можешь свести меня к набору влияний, потому что я не был продуктом чего-либо — что я отказался от понятий добра и зла в пользу бихевиоризма. Я пытался выбить почву у тебя из-под ног (что почти всегда является ошибкой), но даже тогда я не мог просто отпустить это, и в итоге сослался на твою разрушительность в качестве доказательства того, что ты сам был злом. Полагаю, большинство людей отшатнулись бы от этого, но тебе, естественно, было все равно. «Зло — это просто разрушительность? — все, что ты тогда ответил. — Если все так просто, то бури — это тоже зло» Потому что, конечно, все не так просто, верно? Никогда не было… Даже близко нет. К тому времени, как мы добираемся до лобби, толпа значительно поредела, а это, по крайней мере, означает, что я могу меньше мучиться от мысли о том, что кто-то тебя заметит. Это также означает, что я более склонен обращать внимание на сам отель — который теперь кажется мне до абсурда шикарным: блестящие деревянные полы, целый карьер мрамора и сусальное золото практически на каждой поверхности, что может охватить взгляд. Это та роскошь, которой я когда-то восхищался издалека — в фильмах или на обложках журналов, — но, хотя я и больше привык к ней с тех пор, как мы вместе, я все же чувствую, что мне всегда будет трудно всецело принять ее. В то же время ты не проявляешь подобной нерешительности и тут же направляешься к стойке, чтобы на беглом итальянском начать отчитывать администратора за то, что он не предоставил второй комплект ключей-карт (в то время как я стою рядом с тобой, переминаясь с ноги на ногу и время от времени издавая блеющие звуки, которое должны переводиться как «О боже, это неважно, я просто воспользуюсь твоей»). На самом деле, я бы предпочел твою — главным образом, чтобы ограничить твои возможности покинуть комнату без меня, — но, возможно, ты думаешь о том же, потому что становишься лишь все более убийственно вежливым прямо пропорционально тому, как администратор смущается и извиняется — одновременно давая понять, что отказываешься сдвигаться с места, пока вопрос не будет улажен. Видимо, произошел какой-то проеб в их системе бронирования, и в итоге мы пробыли тут так долго, что ко мне подходит какой-то случайный ребенок и пытается завести со мной разговор. Совершенно ясно, что ее привлек мой американский акцент, поскольку теперь она начинает засыпать меня раздражающе тупыми детскими вопросами о том, знаком ли я с ковбоями и видел ли я когда-нибудь Микки Мауса вживую, а я просто стою, изображая самые ужасающие фальшивые улыбки и мечтая найти способ незаметно пнуть ее ногой через весь этот мрамор обратно к ее родителям. Позади меня, ты, по-видимому, получил верные ключ-карты (наконец-то, блядь… кто-то мог бы подумать, что они вырезали эти ублюдочные штуки вручную), и теперь ты вознаграждаешь администратора отрывистым "grazie, signore", прежде чем повернуться и вручить мне мою. Ребенок, который, похоже, стал моим новым лучшим другом, тут же спрашивает: «Этот мужчина — твой парень?» — на что ты поднимаешь обе брови, затем смотришь на нее сверху вниз и объявляешь «Да» настолько степенно-суровым тоном, что она, кажется, вот-вот расплачется. Мои фантазии о пинке тут же возвращаются с удвоенной силой, но, к счастью, ты решаешь включить режим Очаровательного Ублюдка и наклоняешься до уровня ее глаз, начиная рассказывать ей о принцессе на висящей неподалеку картине, написанной маслом (несмотря на тот факт, что это одна из Медичи, и, следовательно, почти наверняка какая-то средневековая психопатка). Я уже замечал это прежде, но ты на удивление хорошо ладишь с детьми: ты всегда разговариваешь с ними так, будто они крошечные взрослые. Конечно, ты делаешь это не из доброты (очевидно), а чтобы избежать ненужного внимания, но в любом случае, это, похоже, работает, потому что она почти сразу же веселеет и возвращается к родителям, сияя улыбками и не показывая никаких признаков того, что собирается устраивать сцену. — Значит, ты теперь мой парень? — спрашиваю я, когда она выходит из зоны слышимости. — Да, — говоришь ты, — похоже, что так, — ты очень медленно поворачиваешься и бросаешь на меня один из своих лучших бесстрастных взглядов. — Желаешь стать моей девушкой в ответ? — Ой, заткнись, — ласково говорю я. — В любом случае, вот что: с меня хватит. Это официально. — Наоборот, — отвечаешь ты. — Думаю, все прошло гораздо спокойнее, чем в нашем первом отеле, — я вопросительно поднимаю брови, а ты добавляешь тоном, который (если это вообще возможно) становится еще более самодовольным, чем прежде: — Пока что ты ни разу не прокричал никому из находящихся рядом гостей, что ты, на самом деле, не секс-работник. Моя единственная реакция на это — закатить глаза, и ты закатываешь глаза в ответ, ухмыляешься, а затем снова кладешь руку мне на плечо, направляя к лифту. В отличие от прошлого раза, я не стряхиваю ее, и как только мы оказываемся внутри, ты обхватываешь ладонью мою шею, притягивая ближе к себе, пока моя голова не оказывается запрокинутой на твое плечо, и ты можешь легко коснуться губами моей щеки. — Хотя кто знает? — шепчешь ты мне прямо в ухо. — Возможно, люди в любом случае предположили подобное? Они видели меня с таким молодым и поразительным человеком, и теперь думают, что я собираюсь предложить тебе деньги, чтобы убедить отдать мне свое тело. — Потому что я выгляжу менее богатым, чем ты? — отвечаю я. — Не знаю — внизу ты, определенно, очень постарался ради меня. Может, они думают, что это ты секс-работник. Ты издаешь позабавленный звук, а затем уже собираешься скользнуть рукой мне под рубашку, как вдруг дверь гудит, и мы вынуждены поправить одежду и снова выйти, ухмыляясь друг другу всю дорогу по коридору. На самом деле, этот разговор уже заставил меня задуматься о том первом отеле, который ты для нас нашел, и о том, насколько экстравагантным он казался в то время по сравнению с моей собственной глубокой неряшливостью. Я имею в виду, он был экстравагантным — в то время — особенно для человека, выросшего на скрипучих кроватях и несвежем кофе в местах, подобных "Motel 6" и "Best Value Inn". Но этот отель, похоже, заставит меня пересмотреть все мое понимание о том, что на самом деле означает «экстравагантный», потому что в сравнении с нелепой роскошью нашего нынешнего номера тот американский опыт выглядит слегка убого. Не то чтобы «номер» было подходящим словом. Даже «люкс» недостаточно. Это больше похоже на настоящий, полноценный дом — со своим балконом, кухонькой, двумя ванными комнатами и спальней, которая больше, чем моя предыдущая паршивая квартира. На разных поверхностях соблазнительно расставлены серебряные подносы с шоколадными конфетами, а воздух наполнен нежным ароматом жимолости и мимозы от свежих цветов в хрустальных вазах. Даже приветственная корзина с фруктами выглядит не столько как корпоративный подарок, сколько как нечто с картины, изображающей урожай Деметры. — Полагаю, подходит, — это все, что ты можешь сказать. Конечно, ты просто беспричинно ведешь себя как ужасная королева драмы, но это все равно вызывает у меня улыбку. Ты всегда принципиально не любил отели, а это значит, что ни один из них не будет действительно достаточно хорош. — Мы не можем оставаться здесь слишком долго, — говорю я, хотя знаю, что ты не послушаешь. — Через пару недель мы разоримся. В ответ ты лишь издаешь неопределенный мычащий звук (который может означать абсолютно что угодно), и совершенно ясно, что ты уже считаешь этот вопрос закрытым. Ты не любишь, когда я начинаю говорить о деньгах. Моя личная теория такова: это пробуждает твою сторону мачо-качка-трепла, потому что ты думаешь, что я ставлю под сомнение твою способность обеспечивать нас обоих — и это само по себе довольно удручающе, потому что я знаю, что никогда не смогу внести такой же финансовый вклад, как ты. Боже, это как будто из романа, не правда ли: из тех вульгарных старомодных книг в мягкой обложке, в которых жеманно говорится о мужчинах, «содержащих» любовницу. Содержанка: декоративная и неизменно доступная, чей роскошный образ жизни обеспечивается богатым любовником. О, блядь, значит ли это, что я эквивалент мужского пола (содержанец? Полюбовник?). Я какое-то время хмурюсь, прежде чем решить отбросить эту мысль — хотя и не до того, как я противоречу собственному совету, начиная рыться в мини-баре, несмотря на то что знаю, насколько это будет губительно дорого. Ты растягиваешься на диване, наблюдая за мной, и черты твоего лица принимают то самое ласково-снисходительное выражение, которое всегда появляется, когда я делаю что-то особенно глупое. — Ты выглядишь очень сосредоточенным, — говоришь ты, когда рытье перешло в падение на колени, чтобы я мог копаться в мини-баре двумя руками, словно нетерпеливый хорек. — Что ты ищешь? — Budweiser, — отвечаю я через плечо. — Которого, конечно же, у них нет. — Конечно, нет. — Ну, а должен быть, — говорю я. — Это мое конституционное право, как американца. — Неужели? — Да, — отвечаю я. — Мои права. Ну, знаешь? Дарованные мне Иисусом и Джорджем Вашингтоном, — я слегка зеваю, затем наклоняюсь еще ниже, чтобы осмотреть секцию с закусками, но надежда быстро угасает, поскольку там оказываются только баночки с оливками и крошечные фасованные суши. — Это худший мини-бар в мире, — добавляю я. — Почему, что ты сейчас ищешь? Cheetos и Gatorade? — Ну, а что, если да? — отвечаю я (с тем достоинством, которое только может проявить человек, который, по сути, стоит на четвереньках, преклоняя колени перед огромным холодильником). — Я кулинарный крестьянин. Ты знал об этом, когда связывался со мной. — Возможно, знал, — говоришь ты. — Но это не значит, что я не намерен тебя реабилитировать. Добавлю также, что это процесс, который в конечном итоге потребует полного воздержания от вредной еды. Я достаю коробку цельнозерновых вафель и презрительно рассматриваю их с разных сторон, прежде чем снова запихнуть обратно. — Да, папа. — Я серьезно, Уильям. — Не понимаю, почему ты говоришь так неодобрительно, — отвечаю я. Признав поражение, я наконец открываю банку копченого миндаля и поглощаю около 20 штук подряд. — В любом случае, я думал, что ты бросил свои попытки отучить меня от поедания всякой гадости? — Возможно, я и бросил, — отвечаешь ты. — Но у меня еще остались кое-какие стандарты. И они касаются и того, чтобы наблюдать, как ты потребляешь что-либо с таким нелепым названием, как Cheetos. — Насколько низко опустятся твои стандарты? — спрашиваю я. — Twinkies? Funyuns? — я делаю паузу, чтобы набрать еще горсть миндаля, затем жую его, закатывая глаза. — Nutter Butter? — Достаточно. Какой же ты извращенец. — Честно говоря, на твоем месте я бы в это не лез, — резко говорю я. — Учитывая, что вся твоя репутация основана на поглощении гораздо худшего. Твои губы начали дергаться, как всегда, когда ты пытаешься сдержать смех. — Я вполне доволен своей репутацией, — отвечаешь ты после небольшой паузы. — Гораздо более, чем восхвалением прелестей чего-либо из этого гротескного списка. — Ты имеешь в виду, что я зазываю есть вредную пищу? — спрашиваю я. — Зазывала Уилл, — я выбрасываю теперь уже пустую банку из-под миндаля, беру вторую и иду к дивану, обрушиваясь рядом с тобой и кладя голову тебе на плечо. — Признаться, твое собственное прозвище звучит намного лучше, — добавляю я. — Так что, пожалуй, я соглашусь, что этот раунд выиграл ты. Ты улыбаешься, а затем протягиваешь руку, проводя ею по моим волосам, накручивая отдельные локоны на палец так, словно чувствуешь себя особенно расслабленным и игривым. — Но? — Но что? — Мне кажется, в этой фразе есть «но». Ты никогда не признаешь поражение так легко. — Нет, — говорю я. — Полагаю, нет. — И?.. — И если ты снова начнешь читать мне лекции о вредной еде… — я ненадолго замолкаю, пытаясь, но безуспешно, придумать подходящую угрозу. — Тогда можешь ожидать, что у тебя будут большие неприятности, — добавляю я преувеличенно зловещим голосом. Твоя улыбка тут же становится шире. — Принято к сведению, — отвечаешь ты, начиная изгибать палец все более замысловатыми кругами. — Какой же ты мучитель, любимый. Моя жизнь была намного проще, когда ты еще боялся меня. — Я никогда тебя не боялся, — с полным ртом миндаля самодовольно говорю я. — Это точно. Вполне возможно, нет. — Полагаю, ты имеешь в виду, когда я вел себя более уважительно по отношению к тебе. К этому моменту ты выглядишь откровенно довольным, словно считаешь, что моя ответная дерзость — это самое чертовски очаровательное, что может быть на свете. — Уважительно, — повторяешь ты. — Да, определенно. В то время как сейчас ты при каждом удобном случае ведешь себя как грубое маленькое чудовище, — ты снова улыбаешься, на этот раз чуть более злобно, затем отпускаешь мои волосы, проводя пальцем по моей скуле. — Ti adoro, — добавляешь ты. — Il mio toporagno. Я слегка прищуриваюсь. — Как ты меня только что назвал? Вместо ответа ты лишь одариваешь меня самой богомерзкой ухмылкой, а затем откидываешься на диван, закрыв глаза. Я несколько секунд хмурюсь, а затем осторожно достаю из кармана телефон, стараясь делать это как можно тише, чтобы ты не заметил. — Не торопись, любимый, — говоришь ты, не открывая глаз. — Однако, могу ли я предложить тебе iTranslate в качестве самого быстрого и надежного решения? Я легко толкаю тебя ногой (ты тут же отвечаешь тем же), а затем снова смотрю на экран. Мне требуется некоторое время, но в конце концов я нахожу искомое — после чего следует уместно весомая пауза, прежде чем я поднимаю на тебя взгляд, нахмурив брови. — Серьезно? — спрашиваю я. — Назови меня землеройкой еще раз. Только попробуй. Ты тут же начинаешь улыбаться. — О, не знаю, — отвечаешь ты. — Думаю, сравнение довольно лестное. В конце концов, землеройка — это прожорливый хищник. Яростно территориальный и агрессивный… — ты снова ухмыляешься, а затем протягиваешь руку, чтобы постучать по краю моих очков. — А также очаровательно близорукий. — Ты просто ужасен, — говорю я. — Напомни мне еще раз, почему я это терплю? — Не знаю, любимый — почему? — Бог знает, — говорю я. — Понятия не имею, почему ты мне так нравишься. Твоя единственная реакция — еще более широкая ухмылка, поэтому в конце концов я сдаюсь и откидываюсь на диван, стараясь не смеяться слишком явно. Ты тут же обнимаешь меня, и какое-то время мы просто сидим в дружеском молчании — моя голова покоится на твоем плече, а твои пальцы скользят взад и вперед по моей шее. — Mano meilė, — наконец говоришь ты голосом, который заметно мягче и серьезнее. — Знаешь, даже сейчас я иногда смотрю на тебя и с трудом верю, что ты настоящий. То, что ты здесь со мной вот так… такой искренний и беспечный. Такой счастливый. Это настолько трогательно для меня, что мне трудно выразить словами. — Знаю, — говорю я. — Я чувствую то же самое, — и это правда, потому что я действительно чувствую это, особенно когда вижу, как ты смеешься. Я едва ли помню подобное в нашей прошлой жизни. Теперь же ты, кажется, делаешь это постоянно, и в этом всегда есть какое-то ощущение удовлетворения. Ты улыбаешься, затем поднимаешь другую руку, берешь мой подбородок и медленно поднимаешь его вверх. — Правда? — Да, конечно. Несколько мгновений ты просто смотришь на меня, прежде чем наконец отпустить руку и снова провести пальцем по моей щеке. — Полагаю, дело в контрасте, — отвечаешь ты задумчивым голосом. — В разнице между тем, как мы раньше вели себя друг с другом, и тем, какие мы сейчас, — я согласно киваю, и ты улыбаешься еще шире, продолжая медленно скользить взглядом вверх и вниз по моему лицу. Когда ты смотришь на меня вот так, твой взгляд всегда такой интенсивный — словно ты пытаешься запечатлеть каждую черту моего лица. — Вчера ты попросил меня сделать признание, — наконец добавляешь ты. — Я уже говорил тебе это, но, вероятно, стоит повторить: а именно, что я часто не уверен, как лучше с тобой управиться. Я слегка улыбаюсь. — Тебе не нужно со мной управляться. — Что ж, да, видишь — я сам демонстрирую суть. — В чем же суть? — спрашиваю я дерзко. — В способности все портить? — Полагаю, да, — отвечаешь ты, улыбаясь в ответ. — Тебя нелегко классифицировать, Уилл. Ты такой прекрасный и уникальный. Ты бросаешь мне вызов так, как я никогда не испытывал, и даже сейчас я часто не уверен, как к тебе подступиться. — Добро пожаловать в мой мир, — ласково говорю я. — Потому что я никогда не знал, как подступиться к тебе, — я жду, что ты снова улыбнешься, но на этот раз нет, и наконец до меня доходит, что ты совершенно искренен. — Почему? — добавляю я более серьезным голосом. — Что, по-твоему, ты не можешь сделать? — Это очень обширный вопрос, — отвечаешь ты. — И он слишком сложный и пространный для настоящего момента. Однако, если бы я мог свести его к одной мысли, то сказал бы, что мне удается сделать тебя счастливым не так часто, как мне бы хотелось. — Ты делаешь меня счастливым, — быстро говорю я. — Больше, чем ты осознаешь, — больше, чем я думал, что это возможно. — И все же? — спрашиваешь ты. — Будь честен, Уилл. Я уже вижу, что у тебя в голове есть оговорка. Я на несколько секунд встречаюсь с тобой взглядом, затем снова отвожу его, пытаясь найти способ выразить это честно, но не задев. — Ты делаешь меня счастливым, — повторяю я после паузы. — Но ты не всегда даешь мне чувство безопасности. Не из-за того, кто ты есть, а из-за того, что ты делаешь. Ты понимаешь, что я имею в виду? — Да, — говоришь ты. — Понимаю. — Иногда ты ведешь себя так, что я чувствую себя в опасности, — говоря это, я поднимаю руку и обхватываю ладонью твою щеку. — Но ты — ты как личность — я чувствую себя с тобой в большей безопасности, чем когда-либо с кем-либо еще в моей жизни. — Значит у нас безвыходная ситуация, не так ли? — отвечаешь ты, протягивая руку, накрывая мою ладонь своей. — Чтобы достичь своей цели сделать тебя счастливым, я должен вести себя более предсказуемо — нечто, что, как мы уже выяснили, я не совсем способен делать. Я слегка улыбаюсь. — Ты сказал, что будешь над этим работать. — Да, и я имел в виду то, что сказал. Но я также говорил правду, когда сказал, что это не может произойти сразу. — Я знаю, — мягко говорю я. — Я никогда не ожидал, что ты изменишься мгновенно. Но ты должен дать мне такую же поблажку, Ганнибал. Ты перестал пытаться причинить мне боль. Теперь тебе нужно научиться перестать пытаться контролировать меня. На этот раз ты просто смотришь на меня в том же задумчивом молчании, прежде чем твоя рука наконец снова скользит по моим волосам, нежно потянув их. — Дражайший Уилл, — это все, что ты говоришь. — Aš tave labai myliu. Я знаю, ты говоришь мне, что любишь меня, и неспособность сделать это по-английски — признак того, насколько сложным для тебя становится этот разговор. С другой стороны, причина несколько менее ясна: то ли ты чувствуешь, что я прав, и не желаешь это признать, то ли ты не согласен, но знаешь, что это меня разозлит. Или же это может быть смесь того и другого, или даже нечто совершенно иное… невозможно сказать наверняка. Я никогда не мог читать тебя так же, как других людей. Но я также не хочу слишком сильно давить на тебя, потому что после последних двух дней я настолько напряженный и уставший, что не уверен в своих силах сделать этот разговор продуктивным. Кроме того, для всего этого нет краткосрочного решения — это не то, что можно исправить простым обсуждением. Научиться любить тебя никогда не было легко — и я знал, что мне придется это принять с первого дня, как начал пытаться. — Aš tave labai myliu, — наконец говорю я — потому что люблю, и потому что мое ужасное произношение всегда гарантированно заставит тебя улыбнуться. — Aš irgi tave myliu, — нежно отвечаешь ты. — Удача, что этот факт так хорошо известен, не правда ли? Иначе ты мог быть вынужденным мучить меня этим отвратительным акцентом еще больше, чем делаешь это сейчас. Я ласково толкаю тебя в плечо, и ты тут же толкаешь меня в ответ, после чего следует короткая, слегка безумная интермедия, когда мы боремся на диване, как пара детей. Наконец я разражаюсь смехом, ты тоже улыбаешься, а затем берешь меня за руку, когда я пытаюсь пригладить твои растрепанные волосы. — Ti adoro, — говоришь ты. — Я официально объявляю итальянский язык нейтральным языком перемирия. А теперь скажи, что бы ты хотел съесть, любимый? Учитывая, что в мини-баре не нашлось подходящего непотребства, я чувствую сильную ответственность за то, чтобы накормить тебя. Или ты предпочтешь сперва выпить? — Ни то, ни другое, — говорю я. Следует небольшая пауза, и теперь мой голос звучит слегка застенчиво. — Я хочу, чтобы ты занялся со мной любовью. Мой выбор формулировки очень продуманный — как и твой недавно, — потому что, возможно, впервые я говорю тебе подобное. Обычно я бы сказал: «Я хочу, чтобы ты меня трахнул» или «Давай пойдем в постель» — или, что более вероятно, я бы вообще ничего не говорил, а просто использовал бы жесты и действия, чтобы показать, как сильно я этого хочу. Эта просьба кажется крайне эмоциональной, и, следовательно, разоблачающей, но в то же время странно воодушевляющей — просто, потому что она честна. И, в свою очередь, совершенно ясно, что ты это осознаешь, потому что все выражение твоего лица на несколько секунд смягчается, и ты выглядишь искренне тронутым. — Mylimasis, — говоришь ты мягким голосом. — Я бы тоже этого хотел. Больше, чем ты можешь себе представить. Я слегка улыбаюсь — искренне, но немного смущенно — и ты с непривычной нежностью улыбаешься в ответ, прежде чем придвинуться и поцеловать меня. Твоя рука обхватывает мой затылок, помогая мне податься к тебе, и как только наши губы встречаются, слова более совсем не нужны — ничего, кроме звука тихого дыхания, сливающегося воедино, нарушаемого лишь редким скрипом дивана каждый раз, когда кто-то из нас двигается. Пока твои пальцы перебирают мои волосы, я сжимаю свои на твоей рубашке притягивая тебя ближе. Поцелуй такой глубокий, теплый и влажный, что когда он заканчивается, у меня перехватывает дыхание и я возбужден. Как и ты — очень. Я чувствую, как твоя эрекция впивается мне в ногу сквозь несколько слоев одежды. — Любимый, — говоришь ты, когда мы отстраняемся, и твой голос звучит как тихий вздох. — Я обожаю тебя и собираюсь подарить тебе самую незабываемую ночь, какую только могу. Но прежде у меня есть лишь одна просьба, и я надеюсь, ты доставишь мне это удовольствие, — теперь ты улыбаешься — ты уже чувствуешь мои сомнения по поводу того, что это может быть. — Мне бы очень хотелось, чтобы ты позволил мне отнести тебя в спальню. Я тут же тоже начинаю улыбаться. — Ты, должно быть, шутишь. — Не шучу. — Совершенно исключено, — говорю я. — Не испытывай судьбу. Я уже решил не бить тебя — чего еще ты хочешь? Ты снова улыбаешься, затем тянешься ко мне и заправляешь несколько прядей волос за мое ухо. — Я хочу, чтобы ты потворствовал моему желанию, — говоришь ты. — Согласно твоим словам, я дряхлый и пожилой, и, похоже, преклонный возраст сделал меня сентиментальным. На этот раз я просто закатываю глаза, прежде чем наклониться вперед и игриво боднуть тебя. Но тебя это не остановит: определенно нет. Другая твоя рука уже на моей талии, медленно скользит под рубашку до тех пор, пока я не чувствую теплое прикосновение кончиков пальцев к голой коже, от которого меня пробирает дрожь. — О боже, — несколько беспомощно говорю я. Ты смотришь на меня, затем поднимаешь одну бровь, твои губы изгибаются в той же слабой улыбке, которая всегда появляется, когда ты собираешься добиться своего. — Ох, ну ладно, — говорю я. — Если тебе так уж нужно. Но только один раз. Я послушно протягиваю руки, и ты резко наклоняешься, подхватывая меня под колени и за плечи, прежде чем я успеваю передумать. Твои прикосновения нежны, однако по какой-то причине обычный оттенок собственничества не совсем скрыт. — Полагаю, твои типичные условия остаются в силе, — добавляешь ты, снова выпрямляясь. — А именно, если я кому-нибудь расскажу, тебе придется меня убить. Я издаю приглушенный фыркающий звук (который точно не хихиканье), затем цепляюсь обеими руками за твою шею, положив голову тебе под подбородок, так что ты можешь прислониться щекой к моим волосам. — Верно, — говорю я. — Если это когда-нибудь выяснится, я тебя прикончу. В ответ ты лишь нежно прижимаешься подбородком к моим волосам, а я просто лежу, изредка фыркая от смеха (перемежая это попытками сострить о том, что в своем преклонном возрасте ты становишься мягче, а затем сгибаю ноги под неловкими углами, так что ты лишь со второй попытки проносишь меня через дверной проем). Все это очень игриво и добродушно, однако, как только мы добираемся до спальни, настроение смягчается в нечто более серьезное, и какое-то время мы просто смотрим друг на друга, прежде чем ты наконец протягиваешь руку, начиная расстегивать мою рубашку. Мне не всегда нравится пассивность раздевания, но сейчас я так доволен и расслаблен, что мне легко просто очень податливо сидеть и позволить тебе взять все в свои руки. Как обычно, ты делаешь это долго, снимая слой за слоем, словно разворачиваешь подарок, а затем с намеком откидываешься назад, чтобы я мог забраться к тебе на колени и помочь снять уже твою одежду. Твой член настолько твердый, что, освободившись от ткани, тяжело шлепает по животу — увидев его, я тихо стону и ты быстро наклоняешься, снова целуя меня (на этот раз гораздо агрессивнее, с зубами и пронзающим языком), прежде чем обхватить меня за талию и уложить на кровать. Совершенно ясно, что ты отчаянно хочешь сделать мне минет, но, несмотря на очевидное нетерпение, ты все же достаточно заботлив, чтобы выбрать позу, которую, как ты знаешь, я предпочитаю больше. Когда все наоборот, тебе больше всего нравится, когда я на коленях, а ты стоишь — гладишь мои волосы и наклоняешь мой подбородок, чтобы заставить меня смотреть на тебя снизу вверх, — но если у меня есть выбор, я всегда предпочту лежать на спине, как ленивый ублюдок, пока ты трудишься надо мной, выполняя всю работу. Я на мгновение погружаюсь в бессмысленные умственные блуждания о том, занимаются ли другие пары подобным Психологическим Оральным Сексом, и тут же резко возвращаюсь к реальности со странным мяукающим звуком, когда чувствую, как твой язык влажно скользит по моему члену — после чего он подвергается облизыванию, поцелуям, ласкам, легкому царапанью зубов (потому что, кажется, ты не можешь этого не делать), затем прижимается к твоей щеке, прежде чем, ты наконец, берешь его в рот и сосешь. Сила твоей челюсти очевидна — это странно, но даже в такой ситуации я не могу не заметить ее. Я закрываю лицо рукой с прерывистым «Ох», но по мере того, как мои стоны становятся все более отчаянными, ты тут же начинаешь ускоряться: обводишь языком головку, слизывая предэякулят, затем втягиваешь щеки, пока не проглотишь всю длину, и я не смогу толкнуться в тугое влажное тепло задней части твоего рта. В то же время ты каким-то образом умудрился подтолкнуть мои бедра вверх, поднять мои ноги и зацепить их за свои плечи, расслабляя горло, чтобы принять меня еще глубже. Очевидно, что ты уменьшаешь интенсивность стимуляции, чтобы убедиться, что я не кончу — ты даже крепко пережимаешь основание моего члена рукой, когда кажется, что я слишком близок к оргазму. Тем не менее, тепло и влажность ощущаются феноменально, и вскоре я уже выгибаю бедра навстречу твоему рту, а мои пальцы беспомощно запутываются в твоих волосах. Когда становится очевидно, что долго я не продержусь, ты наконец отстраняешься от меня, в качестве прощального жеста намеренно проводя нижней губой по головке моего члена, заставляя меня снова вскрикнуть. Твое лицо в свете лампы блестит от смеси слюны и предэякулята, поэтому я жду мгновение, чтобы отдышаться, а затем резко приподнимаюсь, чтобы вылизать тебя дочиста, слегка поскуливая от смеси возбуждения и смущения, когда осознаю, что чувствую свой собственный вкус. Услышав это, ты тоже вздыхаешь, а затем опускаешь руку, собирая оставшиеся капли предэякулята с моего бедра, прежде чем прижать пальцы к моим губам. Я тут же открываю рот, почти дрожа от удовольствия от того, как страстно ты гладишь мои волосы, и шепчешь: «Хороший мальчик», когда я нетерпеливо начинаю их сосать. Делая это, я встаю перед тобой на колени, все время не разрывая зрительный контакт, и как только я заканчиваю, ты бормочешь что-то восторженное на иностранном языке, прежде чем наклониться к тумбочке за смазкой. — Ложись снова на спину, любовь моя, — тихо говоришь ты, вкладывая бутылочку мне в руку. — Я хочу посмотреть, как ты готовишь себя для меня. Я встречаюсь с тобой взглядом, затем немного колеблюсь, прежде чем открыть крышку большим пальцем. Втайне я разочарован — твои прикосновения всегда приятнее моих, и я бы предпочел, чтобы ты сделал это сам. Но очевидно, как сильно ты хочешь посмотреть — а это значит, что я тоже этого хочу. Я осторожно растираю немного смазки между пальцами, разогревая ее, затем устраиваюсь на подушках, и моя рука медленно опускается вниз, в то время как ты снова откидываешься на пятки ради лучшего обзора. Другая моя рука движется по груди, намеренно делая прикосновения чувственными, словно я наслаждаюсь этим, хотя на самом деле это гораздо больше для тебя, чем для меня. Я начинаю с грудных мышц, затем иду вдоль грудины, перемежая поглаживания легким царапаньем ногтей, прежде чем наконец добраться до скопления рубцовой ткани на животе. В этот момент кажется, будто твои глаза блестят. Возможно, это извращенно (так и есть), но твое очарование шрамами неоспоримо, а тот факт, что я редко позволяю тебе прикасаться к ним, делает наблюдение за тем, как я прикасаюсь к ним сам еще более эффективным. — Идеально, — тихо говоришь ты. Когда я ввожу палец внутрь себя, ты тихо вздыхаешь, а затем собственнически проводишь рукой по моей тазовой кости. — Раскрой себя для меня. Хороший мальчик… ты знаешь, кому принадлежишь, не так ли? Теперь раздвинь ноги шире. Я послушно раздвигаю их еще шире, и ты быстро встаешь между ними так, что я не могу снова их сомкнуть. — Глубже, моя любовь, — говоришь ты. — До самой костяшки. Теперь медленно вытащи и приласкай себя, — я снова делаю, как ты просишь, издавая еще один «ох», чувствуя, как подрагивает тугое кольцо мышц под подушечкой моего пальца. Блядь, кожа такая скользкая и чувствительная, и от этого мои бедра подаются вверх, требуя большего. — Тебе это действительно нравится, верно? — добавляешь ты тем же тихим голосом. — Похоже, ты готов снова войти еще немного глубже. Но теперь только кончиком для начала. Дай себе привыкнуть к ощущению чего-то внутри, а затем постепенно скользи глубже. — О боже, — тихо говорю я. Это удивительно интенсивно под силой твоего взгляда. Словно я крепко сжимаю собственный палец, практически дрожа на нем, а мой член становится все тверже и тверже по мере того, как он входит глубже. К этому моменту мне действительно хотелось бы подрочить, но ты меня об этом не просил, и инстинктивно я хочу осчастливить тебя, позволив тебе самому руководить процессом. В этом смысле тебе нравится чувствовать себя доминирующим надо мной, но ты также не хочешь видеть меня полностью покоренным — тонкий баланс, которого порой трудно достичь так, чтобы нам обоим это понравилось. В конце концов, я делаю еще один поворот пальцем, за чем быстро следует воющий звук, когда мой член дергается на животе, и из щели вытекает струя предэякулята. — Да, — говоришь ты. — Посмотри на себя — истекаешь на свой живот. Чувствуешь, как плавно скользит твой палец? Это прекрасное тело такое нетерпеливое — словно оно просто жаждет наполнения, — пока ты смотришь, мой член снова дергается, и я слышу, как у тебя перехватывает дыхание, прежде чем ты крепче сжимаешь мою ногу. — Ты так возбужден, не так ли? — говоришь ты. — Покрасневший, задыхающийся и красивый… и все от чего-то столь простого, как исследование этого маленького отверстия между твоими ногами. Такая крошечная часть твоего тела, не правда ли, Уилл, но способная доставить столько удовольствия. Тебе нравится прикасаться к себе там? Я снова стону, затем прикусываю губу. — Да, мне нравится. — Насколько? — Очень. Но мне больше нравится, когда это ты. Это, конечно же, правильный ответ, и ты одобрительно вздыхаешь, прежде чем наклониться и слизать каплю пота с моего горла. — Скоро ты получишь гораздо больше меня, mylimasis, — шепчешь ты мне в кожу. Ты снова медлишь, после чего слегка царапаешь ее зубами. — Это твой шанс подготовиться к этому. — Боже, да, — тихо говорю я. — Я так этого хочу. — Скоро, — отвечаешь ты так же тихо. — Я тоже этого хочу. К этому моменту мой член так болезненно тверд, что это вызывает смутный дискомфорт, поэтому, когда ты собираешь большим пальцем лужицу предэякулята и проводишь им по всей длине, меня на несколько секунд охватывает паника, и я действительно думаю, что могу кончить. Вместо этого я издаю воющий звук, голова резко откидывается назад, а глаза зажмуриваются еще крепче. — Такой прекрасный, Уилл, — продолжаешь ты — твой голос слегка гипнотичен тем, насколько он низкий и успокаивающий. — Я хочу, чтобы ты попробовал принять второй палец. Вот так — так идеально. Теперь подайся бедрами к своей руке. Пока ты говоришь, я слышу шелестящий звук, и ты откидываешься назад — твое дыхание прерывается, превращаясь в очередной вздох, когда ты видишь, как экстатично я начинаю растягивать себя. — Продолжай, — говоришь ты. — Не останавливайся. Теперь снова открой глаза и посмотри на меня. Я хочу, чтобы ты описал, о чем ты думаешь. — О боже, — недовольно говорю я. Мое раздражение очевидно, хотя я понимаю, что жаловаться бесполезно. Полагаю, это в каком-то смысле комплимент: тебя всегда неизменно завораживает то, что происходит в моем разуме, и привычка анализировать его во время секса — это то, от чего мне, вероятно, потребуются годы, чтобы полностью отучить тебя. — Я думаю о том, как мне нравится, что ты наблюдаешь за мной, — наконец говорю я. — Что приятно быть желанным, — я делаю более глубокий толчок пальцами, слегка поскуливая от того, насколько горячим и тяжелым ощущается мой член на моем животе; от того, как в нем пульсирует кровь. — И я думаю, как я рад, что ты здесь… как ты вселяешь в меня уверенность. — Это хорошо. Aš tave dievinu, Уилл. Mylimasis. О чем еще? — Я думаю о том, что несколько лет назад я бы ни за что и ни с кем не смог получить от этого удовольствие, — правдиво говорю я. — А сейчас… блядь, я так заведен. Но это только из-за тебя — я хочу, чтобы ты это знал. Я хочу, чтобы ты знал, что я готов кончить, лишь от мысли о том, как твой член толкнется в мою задницу, — черт, так и есть. Интересно, что бы ты сказал, если бы я действительно это сделал? — Я бы умолял тебя об этом, если бы ты попросил, — добавляю я, и мое дыхание начинает сбиваться. — Я бы встал на четвереньки и умолял бы, чтобы он вошел в меня. — Да, — отвечаешь ты. — О чем еще ты бы умолял? Ты бы делал это так прекрасно, не так ли, любовь моя? Сопротивляться тебе было бы невозможно. — Все, — выдыхаю я. Мой голос дрожит и звучит немного дико. — Я бы… я бы умолял наполнить меня твоей спермой. А после я бы раздвинул для тебя ноги — лишь чтобы ты мог наблюдать, как она вытекает из меня. Затем я бы умолял тебя собрать ее языком и выплюнуть мне в рот, чтобы я ее проглотил. О боже, блядь, ты сводишь меня с ума… все дело в тебе. Твое лицо. Твой голос. Твое тело. Все, — я делаю паузу, а затем несколько дико качаю головой. — Хотел бы я объяснить, как это ощущается. Это как если бы за один час я мог посмотреть на тебя сотней разных способов, и я бы обожал тебя и жаждал в каждом из них. Я бы поглотил тебя, если бы мог, просто чтобы почувствовать, что ты стал частью меня. В этот момент меня пробирает осознанием того, как, должно быть, звучит моя речь, и я тут же чувствую себя настолько униженным, что замолкаю. Затем я подозреваю, что краснею, поэтому оборонительно зажмуриваю глаза — не в последнюю очередь потому, что, хотя я и могу много говорить, нет сомнений, что часть меня глубоко, ужасно смущена тем, насколько я был необуздан, даже не планируя этого. Стоит признать, не то чтобы что-то из этого было неправдой, но сейчас единственное утешение за такое эпическое смущение — это то, что тебе понравилось это слышать. В качестве подтверждения этому я осторожно открываю глаза и тут же вознагражден видом того, как ты смотришь на меня сверху вниз, словно я какая-то чертова святая реликвия: твои губы слегка приоткрыты, а твой член настолько невероятно твердый и напряженный, что твоя железная самодисциплина — единственная возможная причина, по которой ты еще не кончил. Этого достаточно, чтобы я забыл о своем дискомфорте, прошептал твое имя, а затем быстро поднялся и слизнул предэякулят с головки, прежде чем с таким энтузиазмом облизать и пососать весь член, что ты стонешь и в итоге хватаешь меня за подбородок, чтобы я остановился. Конечно, если бы ситуация была обратной, ты бы, наверное, продолжал до тех пор, пока я не кончил бы, не совсем желая этого. Только я не такой мудак, как ты (и, что более важно, я не хочу, чтобы все заканчивалось слишком быстро), поэтому я неохотно отпускаю тебя, а затем снова ложусь на кровать, приглашающе широко раздвинув ноги. Ты, кажется, вот-вот начнешь задыхаться, что довольно необычно: словно ты на грани полной утраты контроля над собой. Твоя кожа раскраснелась, грудь тяжело поднимается, а веки отяжелели от желания — что одновременно волнует и совсем немного нервирует. — Mylimasis, — говоришь ты, и на этот раз твой голос — не более чем дымчатый рокот. — Tu mane užvaldai. Сейчас я овладею тобой. Скажи, как сильно ты этого хочешь. — Боже, да, я этого хочу, — говорю я. — Я хочу тебя, — я знаю, что эти слова произведут на тебя эффект, и пока я наблюдаю, твой член заметно дергается, и густая капля предэякулята вытекает из его кончика и стекает на мой живот. — Я так сильно тебя хочу, — с придыханием добавляю я. — Ты и понятия не имеешь. Я не продержусь и пяти минут: я кончу прямо на себя, как только ты войдешь в меня, — при мысли об этом я слегка стону, мои глаза снова закрываются как раз в тот момент, когда кончики твоих пальцев начинают скользить по моей скуле. — Блядь, тебе это понравится, верно? Увидеть, как я унижен, потому что тебе удалось так сильно меня потрясти. Ты поймешь, что это происходит, раньше, чем я, правда? Наблюдая за отчаянным выражением на моем лице, когда я пытаюсь сдержаться, а потом чувствуя, как сильно моя задница сжимает твой член прямо перед тем, как я начну кончать. Ты все равно будешь продолжать меня трахать? Или вытащишь член и поставишь меня на колени, чтобы толкнуться им в мое горло? Признаться, эта трогательная речь сильно контрастирует с тем хлопающим ресницами «Я хочу, чтобы ты занялся со мной сладкой, нежной любовью», которое я сказал ранее, — хотя, пусть и иным образом, она все же в той же степени разоблачающая. Но ответ все равно драматичен, потому что ты издаешь какой-то горловой рычащий звук, а затем буквально набрасываешься на меня: хватаешь за оба запястья, раздвигаешь мои ноги и всем своим весом прижимаешь меня к кровати. Мои глаза тут же резко распахиваются от тревоги, и все тело на мгновение застывает: этот инстинктивный, укоренившийся страх перед твоими вспышками агрессии, который охватывает меня всегда — неважно, какими бы невинными они ни были. Боже, как я это ненавижу, но остановить это почти невозможно — и я подозреваю, что пройдет очень, очень много времени, прежде чем это чувство начнет полностью угасать. К твоей чести, ты, кажется, это понимаешь, потому что быстро отпускаешь мои руки, затем на несколько мгновений прижимаешься лицом к моей шее, после чего нежно целуешь меня в горло и челюсть. Тот факт, что тебе приходится меня успокаивать, снова заставляет меня смущаться, и я просто лежу в неловком молчании, прежде чем схватить тебя за бедра и прижать их к себе — довольно жалкий, невербальный способ сменить тему. Твой член выглядит невозможно толстым и твердым, чувственно блестящим в свете лампы от щедрого слоя смазки, и ожидание того, как приятно будет, когда меня им трахнут, немного кружит мне голову. Тем не менее, по-видимому, я все еще гораздо напряженнее, чем осознавал, потому что, когда влажная, округлая головка начинает вдавливаться, я резко вскрикиваю, а затем прикусываю губу. После всего этой прелюдии тот факт, что я слишком узкий для тебя, кажется огромной анти-кульминацией, и я снова чувствую, что краснею. Это почти равно бессилию — просто полная неспособность к действию. Ты издаешь успокаивающий звук, твои бедра становятся совершенно неподвижны, когда ты наклоняешься, прижимаясь губами к моему лбу. — Все в порядке, Уилл, — тихо говоришь ты. — Ты же знаешь, что я не собираюсь причинять тебе боль. — Нет, все хорошо, — отвечаю я с явным смущением. — Боже, мне очень жаль — я не знаю, что со мной не так. — С тобой ничего не так: ты никогда не должен так говорить, — на несколько мгновений ты смотришь на меня с необычайно мягким выражением лица, а затем наклоняешься и снова целуешь меня в лоб. — Очевидно, события последних нескольких дней продолжают оказывать влияние. Все, что тебе нужно — это немного больше времени, чтобы снова почувствовать себя расслабленно рядом со мной. — Я чувствую себя расслабленно рядом с тобой, — говорю я искренне. — Пожалуйста, никогда не думай, что это не так. На этот раз ты не отвечаешь, а просто наклоняешься, открывая мой рот своим, твой язык скользит внутрь, нежно целуя меня, пока ты украдкой снова тянешься к тумбочке за смазкой. Я тут же чувствую, что приободряюсь: я уже знаю, что будет лучше, когда ты это сделаешь, и, о боже, так и есть. Подушечка твоего большого пальца такая теплая и упругая, нежно проверяющая сопротивление, когда ты поглаживаешь меня легчайшими движениями, а затем позволяешь мне стонать тебе в рот, когда берешь мой член другой рукой. — Вот так, — говоришь ты, когда мое дыхание начинает сбиваться. — Mano meilė. Позволь мне позаботиться о тебе. — О, блядь, — выдыхаю я. — Это так приятно. О боже, Ганнибал, мне это очень нравится, — к настоящему моменту я практически дрожу под твоими прикосновениями, кожа стала настолько нежной и чрезмерно чувствительной, что когда широкий большой палец толкается внутрь, чтобы распределить смазку, я издаю тихий стон: содрогаюсь, напрягаюсь, а затем полностью замираю, когда мой член дергается в тепле твоей ладони. — Хороший мальчик, — тихо говоришь ты. Говоря это, ты заменяешь большой палец двумя другими, заставляя меня стонать еще громче, когда мои бедра дергаются навстречу от инстинктивного желания быть наполненным ими. Ты издаешь довольный звук, затем наклоняешься, снова целуя меня, в то время как твои пальцы все еще ощупывают и исследуют меня, осторожно растягивая. — Видишь? — наконец говоришь ты. — Чтобы получить удовольствие, тебе нужно лишь чтобы я потрудился немного больше. — Прости, я не планировал… — Тише. Ты имеешь право быть требовательным к своим любовникам: это привилегия красоты. Я издаю прерывистый смешок, а затем тянусь к тебе, беря тебя за руку — отчасти потому, что мне нужен контакт, но также и потому, что если ты будешь продолжать в том же духе, есть серьезный риск, что я кончу. — Я не шутил ранее, — говорю я. — Я не думаю, что смогу продержаться долго. Это закончится очень быстро. Ты улыбаешься, затем подносишь мою руку к губам, аккуратно проводя языком по подушечкам моих пальцев. — Значит все закончится быстро, — отвечаешь ты. — Какое это имеет значение? Ты можешь просто отдохнуть в моих объятиях, и я буду держать тебя, пока ты не будешь готов к продолжению. Спешки нет, любимый — у нас вся ночь впереди. Нежность в твоем голосе очевидна, и по какой-то причине это глубоко трогает меня. — Пожалуйста, поцелуй меня, — это все, что я говорю. Ты послушно быстро наклоняешься вперед, и на этот раз, когда мы пробуем снова, мое тело раскрывается для тебя очень плавно и легко, без какого-либо сопротивления. Когда твой член скользит внутрь меня, я тихо вскрикиваю, и ты шепчешь мое имя, затем обнимаешь меня одной рукой за плечи, начиная двигать бедрами в нежном ритме, другой рукой поглаживая мое лицо. Все это время ты смотришь мне прямо в глаза с чем-то близким к восторгу, проводя пальцами по моей скуле, а затем по челюсти, словно читая черты моего лица, как слепой читает шрифт Брайля. На самом деле, в твоем выражении столько жажды и желания, что при взгляде на него я чувствую, как мое собственное самообладание, жестко удерживаемое так долго, наконец-то начинает рушиться. — Не надо, — тихо говорю я. Между нами теперь едва ли несколько дюймов — так близко, что я чувствую тепло твоего дыхания на своей верхней губе. — Пожалуйста, не смотри на меня так. Я не могу. Это просто… это слишком. — Все в порядке, mylimasis, — отвечаешь ты так же тихо. Я пытаюсь вывернуть шею, надеясь спрятать лицо в подушку, но прежде чем мне это удается, ты хватаешь меня за подбородок, останавливая. — Я не могу смотреть на тебя иначе, — добавляешь ты тем же мягким голосом. — Я смотрю на тебя так, потому что люблю тебя. На этот раз я просто оцепеневше смотрю в ответ, затем качаю головой, крепко зажмурив глаза, чувствуя, как вокруг ресниц начинают появляться первые капельки влаги. Это ужасно — невыносимо — но я не могу это остановить. Как будто все эмоции последних нескольких недель выплеснулись на поверхность, чтобы снова стечь по моему лицу маленькими прозрачными дорожками. Какое-то время ты молча смотришь на меня, время от времени наклоняясь, чтобы коснуться губами моих щек и век. — Любимый, — наконец говоришь ты. — Уилл, mano meilė. Ты так прекрасен в таком виде. Ты совершенство. — Пожалуйста, не надо… — отвечаю я отчаянным, беспомощным голосом, не похожим на мой. Я цепляюсь за твои плечи, отчаянно притягивая тебя к себе, хотя и пытаюсь одновременно оттолкнуть. — Пожалуйста… — Ты можешь плакать, если тебе это нужно, — говоришь ты тем же нежным тоном. — Ты знаешь, что можешь показать мне, что чувствуешь. Мое имаго. Ты можешь показать мне все. Я снова безнадежно качаю головой, уже осознавая, что слезы начинают бесшумно стекать по моим скулам, а затем впитываться в волосы. Ты проводишь языком по моей коже, слизывая их, время от времени останавливаясь, чтобы поцеловать меня, пока твои бедра продолжают толкаться в том же успокаивающем ритме. О, блядь, блядь, твой член погружен так глубоко в меня. Я задыхаюсь в твое плечо, а затем неистово обхватываю тебя ногами, пытаясь протолкнуть тебя еще глубже, поворачивая свои бедра, чтобы встретить каждый толчок. — Я люблю тебя, — слышу я свой голос. — О боже, Ганнибал. Я просто… я так сильно тебя люблю. Ты мне нужен. Никогда не оставляй меня. Ты понимаешь? Не смей. Ты бормочешь что-то на иностранном языке, затем берешь меня за руку, переплетая наши пальцы. — Никогда, — отвечаешь ты. — Никогда, Уилл. — Обещай, — дико говорю я. — Я хочу, чтобы ты мне пообещал. Ты издаешь какой-то рычащий звук, затем наклоняешься и прижимаешь наши лбы друг к другу. — Обещаю, — говоришь ты. — И если обстоятельства когда-нибудь вынудят меня это сделать, то я обещаю, что сразу же найду тебя снова. Всегда, Уилл. Неважно, сколько времени это займет или насколько это будет трудно. Я буду искать тебя всю жизнь, если это будет необходимо, — и если поиски окажутся смертельными, то я буду искать тебя в следующей жизни и найду тебя там. Не имеет значения, сколько жизней, или разных версий нас самих. Я все равно всегда найду тебя. На этот раз все, что я могу сделать, это издать жалкий стон, прежде чем снова крепко зажмуриться. Мне кажется, мне нужен путь к отступлению, потому что эмоции стали слишком сильными, чтобы их выносить, и я честно не уверен, что смогу выдержать еще. И это не только для меня, но и для тебя: даже менее чувствительный человек не смог бы не воспринять глубину чувств, которые ты выражаешь, и сочетание твоей открытости с моей почти физически болезненно. Даже шорох нашей влажной кожи, скользящей друг по другу, вознесся в нечто большее, чем просто звук — словно это нечто проникновенное: как будто я слышу, как звучит настоящая связь и близость. Ты тянешься вниз, начиная дрочить мне, но почему-то даже это менее интенсивно, чем тот настойчивый, почти отчаянный способ, которым ты начал меня целовать: шепча мое имя между каждым прикосновением языка, а затем зарываясь лицом в мою шею, вдыхая запах кожи, словно я необходим тебе для дыхания. Поток ощущений ошеломляет, заставляя меня снова и снова кричать, и все мое тело дрожит вокруг твоего члена. Я беспомощно выгибаю бедра навстречу тебе, показывая, что хочу еще более глубокого проникновения, и ты тут же угождаешь мне еще одним толчком. — Ты становишься таким тугим, — с придыханием говоришь ты. — Мой прекрасный мальчик. Ты уже близок, не так ли? Я это чувствую. — О боже, — мой голос стал очень высоким и юношеским: словно поддержка твоих прикосновений — единственное, что удерживает меня от того, чтобы развалиться на части. — Я сейчас… о боже, Ганнибал, я сейчас кончу. — Сделай это, — говоришь ты. — Я хочу наблюдать за тобой. Держи глаза открытыми, любимый. Продолжай смотреть прямо на меня. — О боже, блядь, — выдыхаю я, прежде чем остальное теряется в прерывистом стоне. — Я кончаю, Ганнибал, я кончаю… Признаться, это бессмысленное утверждение (не то чтобы это ни было очевидно), но я знаю, что тебе все равно нравится это слышать. На самом деле, ты это обожаешь: словно ты хочешь получить подтверждение того, что все это происходит только благодаря тебе. Ты очень нежно обнимаешь меня, поглаживая мое лицо, пока дрожь не утихнет, и бормочешь обрывки фраз на нескольких языках — что ты любишь меня, что я прекрасен, что ничто не доставляет тебе большего удовольствия, чем видеть, как я наслаждаюсь, когда ты внутри меня — пока я не рухну дрожащей кучей, и ты не сможешь дотянуться рукой до головки моего члена, чтобы помассировать ее и посмотреть, как из него вытекают последние струйки спермы. От силы оргазма моя задница все еще сжимается вокруг тебя, и когда вскоре после этого ты сам кончаешь, это происходит с низким стоном, который, кажется, исходит из самой сердцевины твоего тела: ты резко толкаешься бедрами, чтобы протолкнуть сперму как можно глубже внутрь меня, а затем, когда все заканчивается, цепляешься за меня так, словно хочешь почувствовать мою кожу так близко к твоей, как это физически возможно. На самом деле твоя хватка слишком крепкая, но мне даже в голову не приходит просить тебя отпустить. Можно даже сказать, мне это нравится: ощущение ограничения дает мне чувство безопасности, помогая успокоиться и заземлиться — то, чего мне не всегда удается достичь самостоятельно. Вместо этого я просто лежу с закрытыми глазами, мое дыхание неестественно громкое и прерывистое в тихой комнате, и я слушаю звук твоего сердцебиения там, где оно прижато к моему. — Ты проснулся, любовь моя? — наконец спрашиваешь ты. Я открываю рот, лишь чтобы с нарастающим чувством унижения осознать, что из него не выходит ничего, кроме урчащего, похожего на мурлыканье звука. Я решительно прочищаю горло, затем несколько раз сглатываю, прежде чем попытаться еще раз. — Полагаю, да, — говорю я. — Может быть. Технически. — Хорошо, — отвечаешь ты. — Потому что я хочу, чтобы ты кое-что объяснил, — твои пальцы теперь очень нежно и созерцательно прочесывают мои волосы, и ясно, что вопрос задумывался скорее как просьба, чем требование. — Когда я смотрел на тебя ранее, — добавляешь ты. — Почему это причиняло тебе столько беспокойства? Следует небольшая, слегка неловкая пауза. — Я же тебе говорил, — наконец говорю я. — Это было очень интенсивно. — Знаю. Но почему именно? Что сделало взгляд таким невыносимым? Трудно пожать плечами, когда ты обнимаешь меня обеими руками, но я все равно пытаюсь. — Потому что это было слишком. — Понимаю, — ты издаешь позабавленный звук, затем наклоняешься и прижимаешься лицом к моим волосам. — Твоя стратегия — прятаться за тавтологией: несомненно, чтобы раздражать меня. Не то чтобы это имело значение. Ты же знаешь, что в конце концов все равно мне расскажешь. Я издаю несколько неопределенный мычащий звук. — Если ты так говоришь. — Полагаю, это моя вина, — ласково продолжаешь ты. — Я уже должен был знать, что ты всегда будешь сопротивляться прямому обращению. Я начал слишком неуклюже. Более неуловимая засада была бы предпочтительнее, и я учту это в будущем. — Кажется, кто-то теряет хватку, — не менее ласково говорю я. — Теперь ты раскрываешь все свои стратегии. — Боюсь, для этого уже немного поздно. Ты уже расшифровал их несколько лет назад, — ты на несколько секунд замолкаешь, а затем снова игриво бодаешь меня лбом. — Несомненно, это полезное напоминание о том, чтобы придумать новые. Я начинаю смеяться, затем жду несколько секунд, прежде чем перевернуться и лечь на твою грудь, делая вид, что прижимаю тебя к матрасу, пока ты сам не начнешь смеяться. В конце концов, выражение твоего лица смягчается, и на нем появляется та же задумчивая улыбка, что и прежде — и я улыбаюсь тебе в ответ, а затем нежно протягиваю руку, чтобы убрать волосы с твоего лба. — И снова этот взгляд, — говорю я. — Хорошая попытка. Но ты не заставишь меня плакать во второй раз. — Это хорошо, — отвечаешь ты. — Потому что у меня нет такого желания. — Мм-м, да… предположительно. — Нет, безусловно. Моя цель не в том, чтобы расстраивать тебя, Уилл, а просто в том, чтобы понять тебя — а затем, после этого, помочь тебе принять и понять себя, — несколько мгновений ты продолжаешь смотреть на меня, затем слегка поворачиваешь голову и целуешь мое запястье. — Временами ты все еще выглядишь таким раздираемым противоречиями, любимый. Так много самобичевания. Но знаешь, как я раньше работал с пациентами, которые испытывали сильное чувство стыда? Я побуждал их экспериментировать в том, чтобы гордиться тем, чего они больше всего стыдились. Все, чего я хочу, это чтобы ты гордился своими эмоциями. Своим разумом. Своими… побуждениями, — я согласно киваю, и снова наступает тишина, во время которой мы просто смотрим друг на друга, пока моя рука ритмично поглаживает твои волосы. — Ho visto l'angelo nel marmo e scolpito fino a quando l'ho liberato, — наконец добавляешь ты. — Помнишь, когда я впервые сказал тебе это? — Да, помню. Думаю, на этот раз место немного более подходящее. — Совершенно верно, — отвечаешь ты с еще одной слабой улыбкой. — Слова Микеланджело, сказанные Варки о творении: о добродетелях терпения, видения, и необходимости ожидания. «Я увидел ангела в мраморе и вырезал до тех пор, пока не освободил его», — говоря это, ты сам поднимаешь руку, обхватывая мою голову ладонью, проводя пальцами по различным плоскостям костей. — Уилл, что бы ты сделал со своей свободой, если бы она у тебя была? Ты использовал бы ее мудро? — Полагаю, мы увидим, — твердо говорю я. — Не так ли? Помни, Ганнибал, свободу не дают, ее берут. И та версия меня, которую хочешь ты, не совпадает с той, которую хочу я. — Я знаю, — отвечаешь ты, что меня удивляет, потому что я ожидал большего сопротивления. Конечно, в реальности ты бы так легко не сдался — но тот факт, что ты готов пойти на такие уступки, довольно примечателен, и трудно не почувствовать удовлетворение от того, что по сути является признанием поражения. — Это то, что я думаю? — спрашиваю я более нежным голосом. — А что ты думаешь? — Что ты готов принять ограничение своего влияния. Естественно, ты не отвечаешь, хотя я этого и не ожидал. Вместо этого ты просто чуть сильнее сжимаешь мои волосы пальцами, прежде чем (предсказуемо) снова переключить внимание с себя на меня. — Я хочу, чтобы ты избавился от самобичевания, — это все, что ты в итоге говоришь. — Получил освобождение от стыда. — А что насчет тебя? — тихо спрашиваю я. Ты тут же поднимаешь брови: что насчет меня? — Ты продолжаешь утверждать, что все, что ты делал, было для моего же блага, — продолжаю я. — Как будто ты в этом вовсе не заинтересован. Как будто для тебя это просто интеллектуальный процесс… как будто ты эмоционально отстранен от всего этого. Но это не так, правда? Почему тебе так трудно признать, что ты делаешь это и для себя тоже? Что ты делаешь это, потому что тебе это нужно. До этого момента твои глаза были закрыты, но как только я это говорю, они резко открываются и смотрят прямо на меня. Выражение твоего лица очень напряженное, и, глядя в ответ, я испытываю ужасное, гнетущее чувство, что на этот раз я зашел слишком далеко, и ты по-настоящему разозлишься. Обидишься. Оскорбишься… любые из этих вспышек уязвимых эмоций, которые так редки у тебя, но когда случаются, то почти всегда бывают жестокими и разрушительными. Это осознание действительно нервирует, но лишь когда выражение твоего лица смягчается улыбкой, я осознаю, что моя обычная въевшаяся реакция страха на самом деле не сработала. Кажется, мне даже в голову не приходило отстраниться — вместо этого я просто оставался сосредоточенным на том, чтобы быть с тобой в этот момент, спокойно готовый стать свидетелем всего, что ты мне покажешь. Я наблюдаю, как ты поднимаешь другую руку и проводишь большим пальцем по моей скуле. — Меня что, психоанализируют? — спрашиваешь ты. — Похоже на то, — я улыбаюсь в ответ, а затем нежно подаюсь навстречу твоему прикосновению. — Врач, исцели себя сам. — Да, вот это указание. Какой же ты злобный мальчик. — И какой ты избегающий ответов человек, — говорю я. — Но ничего страшного, я знаю, что ты не хочешь отвечать — я не собираюсь тебя заставлять. — Нет? — спрашиваешь ты. — Злобный и милосердный. — Ну, цитируя тебя, я знаю, что в конце концов ты все равно мне расскажешь, — я снова улыбаюсь и слегка бодаю тебя лбом. — В любом случае, приятно знать, что я не единственный эмоционально зажатый в этих отношениях. Конечно, сейчас я активно доказываю свою правоту — используя юмор, чтобы разрядить в остальном напряженный разговор, — и я думаю, ты это тоже знаешь. Однако эта передышка не лишь ради тебя, но и ради меня, потому есть предел тому, сколько смятения я могу вынести за один раз. Мне нужно, чтобы оно распределялось короткими вздохами, постепенно наращивая терпимость и разоблачение, пока его не станет легче усваивать. Мы оба в этом довольно плохи, не так ли? Неудивительно, что нам потребовалось так много времени, чтобы научиться сближаться. Первые несколько лет нашего знакомства были словно самым долгим и драматичным первым свиданием в мире. — Я ценю твою снисходительность, — наконец говоришь ты. — Однако я все же чувствую, что задолжал тебе более удовлетворительный ответ. Поэтому я отвечу, как это делает политик, — на тот вопрос, который предпочитаю, а не на тот, который был задан. — Ну ладно, — я снова улыбаюсь, нежно поглаживая твои волосы. — Я слушаю. — Итак… — отвечаешь ты задумчивым голосом. — С чего начать? Что ж, ты утверждаешь, что я делаю это, потому что мне это нужно, на что я отвечу, что мне нужен ты. Я не просто хочу тебя, Уилл — я нуждаюсь в тебе. Различие между тем, чего человек хочет, и тем, в чем он нуждается, лежит в основе многих наших величайших литературных произведений, и так же обстоит дело в моей собственной повести. Переход от желания тебя к потребности в тебе изменил ход всей моей жизни. Ты на несколько мгновений замолкаешь, пристально глядя вдаль, а затем снова поворачиваешься ко мне. Искушение засыпать тебя вопросами велико, но инстинктивно я понимаю, что это неправильный подход, поэтому просто молча жду — моя рука медленно скользит по твоим волосам, пока я ожидаю, когда ты продолжишь. — Что касается того, о чем ты спрашивал изначально, — наконец добавляешь ты. — О процессе попытки изменить тебя. Что ж, конечно, эти два фактора взаимосвязаны. Сначала я просто хотел тебя таким, какой ты есть… — Ты имеешь в виду, что хотел поэкспериментировать надо мной, — говорю я. Слова звучат резко, но тон умиротворенный. Я не пытаюсь нападать на тебя. Это просто констатация факта, а ясность сейчас кажется важной. — Верно, — отвечаешь ты. — Тот эксперимент продемонстрировал огромный потенциал, и со временем мне захотелось создать такую версию тебя, которая более точно соответствовала бы той, что я уже создал в своем разуме. Однако, причина, по которой я чувствую необходимость именно в этой версии — несмотря на твой постоянный отказ ее предоставить — это то, над чем мне нужно подумать более тщательно, прежде чем дать тебе ответ. Это сложный вопрос, требующий дополнительных размышлений. Я слегка улыбаюсь, а затем провожу пальцем по краю твоей челюсти. — Это на тебя не похоже. Я едва ли видел тебя таким неуверенным в чем-либо. — Что ж, по-видимому, тебе удалось то, в чем я потерпел неудачу ранее — ты умудрился устроить засаду и застигнуть меня врасплох. Признаюсь, я не позволял себе до конца обдумывать свои собственные желания в столь неприукрашенных смыслах. — Почему нет? — Потому что я сосредоточен на тебе, — просто отвечаешь ты. — Уилл, так было всегда. Более того, я делал это способами — по крайней мере, в прошлом — которые причиняли вред нам обоим. Беделия часто советовала мне внимательнее изучить свои намерения по отношению к тебе, и, как видишь, я не последовал ее совету. — Ну, по крайней мере, это больше похоже на тебя, — я снова улыбаюсь, затем наклоняюсь и целую тебя в скулу. — Ты никогда не слушаешь ничьих советов. — Возможно, — отвечаешь ты тем же задумчивым голосом. — Хотя, похоже, мне придется научиться слушать твои, — я поднимаю брови, предлагая тебе развить эту тему, и ты в ответ несколько иронично улыбаешься. — Если последние несколько недель что-то и показали, так это то, что несоблюдение этого может оттолкнуть тебя от меня. — Да, — говорю я с тихим согласием. — Последние несколько недель были… тяжелыми. Ты снова смотришь на меня — твой взгляд скользит от моих глаз к губам, а затем медленно поднимается обратно. — Знаешь, Уилл, мне часто снятся сны о тебе, — наконец говоришь ты. — И самые болезненные из них — это те, в которых мы возвращаемся к нашей прежней жизни. Сны, в которых ты стал таким же отчужденным и недостижимым, каким был тогда — в которых я могу смотреть на тебя, но никогда не могу прикоснуться, и в которых ты всегда находишь способ отказать мне в доступе к тому, чего я больше всего хочу и в чем нуждаюсь, — ты делаешь паузу, а затем тихо, с шелестом, вздыхаешь. — Я бы пошел на очень многое, чтобы предотвратить повторение всего этого. Конечно, я уже знаю, что это «очень многое» относятся к тебе самому — к самой твоей сущности — и к твоим непрерывным попыткам стать более человечным, даже в то время, как ты хочешь, чтобы я стал более бесчеловечным. Это степень борьбы и жертвенности, который затмевает все, что когда-либо был готов предложить мне кто-либо другой, и очевидная любовь и преданность, которые она представляет, не могут не тронуть. В свою очередь, еще один глубоко поразительный момент — это контраст со сценой в участке: что кто-то, кого боятся так, как тебя; кто-то, кто обладает столь непостижимой властью, может любить меня настолько, чтобы позволить себе быть настолько уязвимым. — Ты не можешь оттолкнуть меня, — наконец говорю я очень мягким и искренним тоном. — Думаю, это уже вроде как очевидно. Что ты можешь, так это затянуть процесс сближения — но ты не можешь заставить меня уйти совсем. Так что, может быть, мы найдем прямую дорогу, а может быть, пойдем обходным путем. Но независимо от того, сколько времени это займет, я знаю, что мы в конце концов доберемся туда. Ты улыбаешься, а затем берешь меня за руку. — Безусловно, доберемся, — говоришь ты. — Так или иначе. Некоторое время мы просто молча смотрим друг на друга. Мои глаза слегка влажные — думаю, твои тоже. — Мне кажется, ты создаешь пространство, чтобы впустить меня, — наконец добавляю я. — Чтобы освободить для меня место. Ты делал это и раньше, но на этот раз это иначе… на этот раз ты знаешь, что должен позволить мне сделать это на моих собственных условиях. И поэтому тебе так трудно. — Да, — отвечаешь ты. — Это действительно трудно. Мы так часто говорили о твоей метаморфозе, Уилл, и теперь кажется неизбежным, что мне придется столкнуться со своей собственной. Конечно, такие изменения обычно считаются сложными и болезненными, но это не значит, что им суждено быть такими. Как разбитая чашка… можно разрушить предмет, чтобы сделать его красивее. — Ты прав, — тихо говорю я. — И я знаю, что тебе не нравится обсуждать себя подобным образом, поэтому я ценю твою готовность это сделать. Это важно для меня, Ганнибал. Это очень много значит. — Я знаю, любимый, — говоришь ты так же тихо. — Знаю, что много. — И то, о чем я спрашивал тебя раньше, — добавляю я. — Ничего страшного, если ты не можешь ответить прямо сейчас. Можешь думать столько, сколько захочешь, потому что у нас есть время, — я снова улыбаюсь, а затем наконец устраиваюсь поудобнее, уткнувшись лицом в изгиб твоей шеи, и шепчу в твою кожу: — У нас впереди вся оставшаяся жизнь.