Седьмое чувство / The Seventh Sense

Я не совсем уверен, чего именно я ожидаю от следующего утра — лишь то, что оно, скорее всего, будет… натянутым. Думаю, напряженным или некомфортным (как минимум, неловким), с навязчивым беспокойством по поводу недавних событий, которое будет нависать над нами весь день, словно туман. Но в итоге оказывается, что ничего подобного не происходит, и атмосфера между нами, вероятно, самая спокойная за долгое время. На самом деле, это единственное, чего я не ожидал: не в последнюю очередь потому, что пробуждение в отельном номере — это такое драматическое напоминание о том, как сильно все изменилось менее чем за неделю. За это время ты накачал меня наркотиками до бессознательного состояния, убил офицера полиции, а затем заявил о своей виновности в качестве огромного «иди на хуй» Джеку, — и все это тогда, когда мне поручили расследовать жестокое убийство, за которое в действительности я несу ответственность. Так что да… ожидание напряженной обстановки казалось вполне разумным. Вот только это не так, и я испытываю глубокую признательность за это. Честно говоря, я думаю, что именно наше растущее чувство единства помогло нам больше, чем что-либо еще: знание о том, что мы всегда можем положиться друг на друга, и что, хотя мы можем быть сильны поодиночке, вместе мы всегда намного сильнее. Полагаю, так было уже много лет — почти с момента нашей первой встречи. Просто нам потребовалось так много времени, чтобы наконец это осознать. Этот прилив оптимизма приятен (и чрезвычайно заманчиво погрязнуть в нем), однако ничто из этого не меняет того факта, что в какой-то момент мне все равно придется встретиться с Джеком. Но этот момент пока настал — а тем временем я решаю сделать все возможное, чтобы утро было как можно более умиротворенным и приятным. Я начинаю с того, что целую тебя, чтобы разбудить, затем завариваю кофе и сижу с тобой, пока ты его пьешь (героически игнорируя то, как ты начинаешь морщиться, потому что он растворимый, а не молотый). После этого я настраиваю прикроватное радио на одну из любимых тобой станций классической музыки, а затем забираюсь на кровать, чтобы сделать тебе массаж, изредка издавая сожалеющие звуки из-за царапин, которые я оставил на твоей спине, в то время как ты просто сидишь и выглядишь невероятно самодовольно из-за них. Полагаю, любой другой человек, сделавший то, что сделал ты, задавался бы вопросом, чем он вообще заслужил такое внимание (честно говоря, я вроде как сам об этом думаю). Но ведь никто другой никогда бы этого не сделал, и ты никогда не гадаешь, почему люди так суетятся вокруг тебя — скорее, ты считаешь, что это самое меньшее, что они могут сделать, — поэтому, естественно, что этот вопрос никогда не возникает. Не возникает до тех пор, пока у меня не заканчиваются идеи, что еще я могу для тебя сделать, и я наконец устраиваюсь в одном из огромных бархатных кресел, чтобы просмотреть электронную почту — и даже тогда я все же терпеливо готов отвлечься, когда ты просишь меня прийти и убрать паука из ванной. На самом деле, с тех пор как мы начали жить вместе, это превратилось в своего рода ритуал, однако каким-то образом тебе всегда удается сделать это, никак не проявляя явного страха перед ними. — Потому что я их не боюсь, — говоришь ты. — Но в них также нет ничего привлекательного, и я совершенно не расположен к тому, чтобы по мне ползал один из них. — Тогда тебе следовало просто убить его, — я делаю паузу, а затем бросаю на тебя Взгляд поверх очков. — В конце концов, ты же местный эксперт по убийствам. — Он был на потолке, — отвечаешь ты с чрезмерным достоинством. — Я едва ли собираюсь карабкаться по мебели только из-за этого, — слегка прищурив глаза, ты наблюдаешь, как я несу паука на балкон, а затем осторожно кладу его на перила. — Ты мог просто убить его. — Зачем? Пауки полезны. Ты бросаешь на паука полный неприязни взгляд, а затем твои глаза медленно движутся, на этот раз сверкнув в моем направлении. — Теперь он не сделает ничего иного, кроме как снова вернется. — Тогда мне придется снова выводить его из помещения, — говорю я. — Разве нет? Совершенно очевидно, что для меня нормально тратить время, карабкаясь по мебели. — Ты встал на стул, любимый. Это едва ли можно назвать восхождением на Пиренеи. — Ну, ты мог бы встать на стул, — говорю я. — Ты весь день на них сидишь. Почему бы не внести некое оживление? — Называй это привычкой, если желаешь, — самодовольно отвечаешь ты. — Вся моя профессиональная жизнь была связана с сидением на стульях. Твоя же, напротив, была связана с ловлей хищников — похоже, мы просто возвращаемся к пресловутой среднестатистической норме. Я выразительно закатываю глаза, а затем ласково взъерошиваю твои волосы, прежде чем снова вернуться к своему ноутбуку — на этот раз, чтобы проверить заголовки новостей. Пока что о тебе никто не упоминал, хотя меня это особо не удивляет и не успокаивает. Джек всегда был осторожен в своей медиастратегии, поэтому маловероятно, что он сообщит настолько впечатляющую новость, пока не почувствует, что взял ситуацию под некоторый контроль. Тем не менее, нет никакой вероятности, что эта передышка продлится бесконечно, и я знаю, что в какой-то момент твое лицо будет повсюду, твое имя будет написано везде, а угроза, которую ты представляешь, станет словами, которые вертятся у каждого на языке. Невысказанный между нами, но совершенно очевидный факт — отныне ты не можешь появляться на публике. Или, по крайней мере, это понятно с моей точки зрения… бог знает, о чем думаешь ты сам. В прошлый раз ты почти год жил открыто, прежде чем что-то пошло не так, и, похоже, тот успех дал тебе раздутое чувство собственной неуязвимости, позволяющее раствориться в толпе. При мысли об этом я с тревогой смотрю на тебя. Ты снова сидишь в кресле (конечно же), перед тобой один из твоих альбомов для эскизов, и ты занят заточкой карандаша особенно жутко выглядящим скальпелем. Учитывая твой нынешний статус «Разыскивается», его присутствие кажется излишне провокационным, и я раздраженно киваю в его сторону. — Не мог бы ты не делать этого? — спрашиваю я. — Ты всегда можешь просто воспользоваться точилкой для карандашей. — Да, полагаю, я мог бы, — отвечаешь ты, не оборачиваясь. — Но не собираюсь. — Значит, ты сегодня будешь вести себя особенно жутко? — ты слегка ухмыляешься, но ничего не отвечаешь. — А что, если горничные это увидят? — Они, несомненно, сочтут это довольно необычным. — И тебя это не волнует? — Нет, — спокойно говоришь ты. — И их тоже не должно. Мы платим 700 евро за ночь, чтобы их это не волновало. В ответ я вздыхаю, хотя в глобальном масштабе едва ли стоит спорить об этом, и в конце концов я просто встаю и иду через комнату, прислоняюсь к тебе и любуюсь недавними рисунками. Там есть привычные изображения меня, отражающие обе обычные крайности; на первом я выгляжу неопределенно ангельски: с огромными глазами и растрепанными волосами; а на втором — то, что можно великодушно назвать фанартом, посвященным моменту, когда я убил Маттео: с металлическим лунным светом над головой и сжатыми в кулаки, покрытыми кровью руками. Остальные — городские пейзажи, выполненные с привычным уровнем детализации, который почти нервирует своей нечеловеческой точностью и аккуратностью. Рассматривая их, я нежно провожу рукой по твоему плечу, и украдкой думаю о том первом наброске Кларисы и о том, что я никогда о нем не упоминал. Думаю, однажды я это сделаю (вероятно), но пока нет. Не раньше, чем мы настолько отдалимся от всего этого, что у тебя не будет возможности попытаться разыскать ее. Из-за мысли о Кларисе я снова становлюсь беспокойным, и целую тебя в макушку (что, признаться, та разновидность сентиментального жеста, который тебе совершенно не подходит), прежде чем отойти за телефоном. Ты сразу же тоже встаешь, подкрадываясь так близко, что когда ты тянешься за собственным телефоном, я чуть не врезаюсь в тебя. — О, извини, — говорю я. — Я тебе мешаю? — Вовсе нет. Если уж на то пошло, это я тебе мешаю, — ты замолкаешь, а затем бросаешь на меня задумчивый взгляд. — Ты часто так говоришь, не так ли? Кажется, ты часто предполагаешь, что мешаешь другим. Мне не нравится слышать, как ты говоришь так о себе. — Привычка, наверное. — Тогда это привычка, от которой я хочу, чтобы ты избавился, — твердо говоришь ты. — Никогда не предполагай, что твое присутствие кого-то раздражает, — я поднимаю взгляд от телефона, улыбаюсь и благодарно глажу твою руку. — Как ты себя чувствуешь в остальном? — добавляешь ты. — После прошлой ночи? — О чем именно ты говоришь? — спрашиваю я с очередной улыбкой. — Ты имеешь в виду ту часть, когда я плакал на тебе? Или же ту часть, когда ты позволил мне попытаться проанализировать тебя? — Какую бы часть ты ни захотел, — отвечаешь ты, тоже начиная улыбаться. — Ты же знаешь, что всегда можешь мне довериться, Уилл. На самом деле, я надеюсь, что ты так и сделаешь, потому что твои вопросы преисполнили меня решимости сделать то же в ответ. Есть кое-что, что я хотел бы рассказать тебе. — Спасибо, — тихо говорю я. Я снова глажу твою руку, а затем провожу пальцем по запястью. — Вообще-то, это было бы неплохо. Может быть, сегодня вечером? — Конечно. Когда пожелаешь. — Отлично, — говорю я. — А тем временем… боюсь, мне придется разобраться с этим, — я слегка закатываю глаза, а затем молча протягиваю телефон, чтобы ты мог увидеть девять пропущенных звонков от Джека. — Он думает, что ты меня распотрошил, — иронично добавляю я. Я ожидаю, что ты улыбнешься и тоже закатишь глаза, но ты этого не делаешь. Вместо этого ты выглядишь по-настоящему взбешенным: я сразу вижу это по напряжению твоей челюсти и тому, как начали расправляться твои плечи. Ты почти выглядишь так, будто ощетинился. Я вопросительно поднимаю брови, а ты нетерпеливо качаешь головой. — Он слишком много предполагает, — говоришь ты с необычайной резкостью. — И мое терпение на исходе. Ты не его ответственность, и не ему о тебе заботиться. Он не имеет права так пристально за тобой следить. — О, да ладно, — мягко говорю я. — Конечно, имеет. Хотя это, бесспорно, правда, ты, конечно же, не удосуживаешься это признать, вместо этого просто отмахиваясь высокомерным взмахом руки. — Его способность раздражать меня остается безупречной, — говоришь ты уничижительным тоном. — На самом деле, это своего рода достижение. — Ну, и чья это вина? Я имею в виду, а чего еще ты ожидал от него? — Для Джека было бы типично сделать самый неизобретательный вывод, — говоришь ты, почти словно самому себе. — Самый простой, а значит, и самый очевидно неверный. Без сомнения, он уже рассказывает своим в равной степени бестолковым коллегам, что я планирую навредить тебе. Невероятно, но ты действительно говоришь так, будто считаешь, что заслуживаешь сочувствия за это. Словно ты — Достойный Гражданин, которого Джек (этот бессердечный ублюдок) намерен несправедливо оклеветать, хотя ты никогда в жизни не вел себя со мной никак иначе, кроме как чрезвычайно мило. Я мысленно улыбаюсь, а затем снова поглаживаю тебя по руке. — Ну, справедливости ради, — говорю я, — ты понимаешь, почему он так думает. Ты тут же смотришь на меня одним из своих самых непостижимых взглядов. — У меня нет никакого желания быть справедливым к Джеку, — резко отвечаешь ты. — Можешь тратить на это конкретное начинание свое время, если желаешь, но боюсь, я не планирую делать то же самое. Такое явное раздражение для тебя необычно, хотя, честно говоря, мне это даже нравится. На самом деле, это одно из нескольких изменений, которые я заметил в тебя за последний год: ты стал гораздо чаще проговаривать свои мысли, вместо того чтобы прятать их за несколькими слоями отстраненного, безличного молчания. Это делает тебя более познаваемым. Более человечным. В связи с этим тот факт, что ты сейчас пребываешь в своей версии истерики, кажется невероятно умилительным, и я крепче сжимаю твое предплечье, а затем другой рукой обхватываю твой подбородок, уговаривая тебя повернуться и посмотреть на меня. — Я уверен, что смогу держать Джека на расстоянии, — говорю я. — Это не проблема… по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Но для этого мне нужно поддерживать с ним связь, а это значит более частые походы в офис. Я знаю, что ты этого не хочешь, — быстро добавляю я, когда ты открываешь рот, чтобы возразить, — но то, что случилось с Аронне, сделало это неизбежным, — на этот раз ты лишь слегка прищуриваешься, но ничего не отвечаешь — честно говоря, не совсем ясно, о чем ты думаешь. — Помни, что я сказал тебе прошлой ночью, — мягко добавляю я. — Свобода не дается, ее берут. Ганнибал, ты не оставил мне выбора, и мне придется иметь с этим дело, и теперь ты должен позволить мне разобраться с этим по-своему. Хотя я знаю, что шанс, что ты согласишься с этим равняется нулю, все же кажется небольшим признаком прогресса то, что ты не пытаешься возражать. — Полагаю, ты планируешь пойти сегодня днем? — это все, что ты отвечаешь. — Да, я должен. Самое последнее, что нам нужно, это чтобы Джек начал меня искать — а если я уйду в самоволку, он обязательно это сделает, — я снова тихо вздыхаю, уже измученный мыслью о том, сколько усилий это потребует. — К тому же, мне нужно следить за его стратегией. Что бы он ни думал о тебе, я хочу знать об этом первым. Учитывая, что все это слишком очевидно, чтобы тратить время на споры, ты не утруждаешься и просто снова прищуриваешься. — Не позволяй ему прикасаться к тебе, — все, что ты говоришь. — Что ты имеешь в виду? — я невольно немного удивлен: это кажется таким странным возражением. — Он никогда этого не делает. — Это ложь, — резко говоришь ты. — Ты всегда приходишь домой, покрытый его запахом. Твой тон настолько зловещий, что поначалу я не совсем понимаю, как на него реагировать, поэтому просто стою молча, несколько глупо моргая и изо всех сил борясь с внезапным желанием рассмеяться. — Я серьезно, — добавляешь ты, и на этот раз угроза в твоем голосе настолько показательна, что я тут же становлюсь серьезным. — Я был очень терпелив к требованиям Джека, касающимся твоего времени, но мое терпение не бесконечно. Если он снова к тебе прикоснется, я сломаю каждую кость в его руках. Моя реакция тут же сменяется с веселья на раздражение, за которым быстро следует мощное желание огрызнуться и попросить прекратить вести себя так мелочно и неразумно. Ты настолько внушительный, что мгновения твоей мстительности и злопамятности порой легко пропустить — они скрыты под несколькими слоями величественного достоинства — а это значит, что тебе сходит с рук то поведение, за которое любого другого человека немедленно осудили бы. Но меньше всего мне хочется новой ссоры, поэтому я просто обнимаю тебя за шею, прижимаю наши лбы друг к другу и провожу пальцами по твоему затылку в безмолвном призыве успокоиться. — Я не лгал, — говорю я умиротворяющим голосом. — Он едва ли прикасается ко мне — он сделал это всего три раза с тех пор, как я впервые увидел его в парке. Но если он хочет пожать мне руку или что-то в этом роде, ты же знаешь, что я не могу его остановить. Это просто то, что делают коллеги, — я делаю паузу, а затем снова легко бодаю тебя лбом. — Ты тоже меня трогал. Помнишь? Это всегда ощущалось совсем иначе чем то, что делает Джек. — В этом я совершенно не сомневаюсь, — холодно отвечаешь ты. — Мне трудно представить, чтобы я когда-либо лапал тебя так, как это делает Джек Кроуфорд. Я начинаю улыбаться, и ты тут же поднимаешь бровь. — Ничего, — говорю я. — Просто… не знаю. Звучит забавно. Словно речь о собаке. — Да, что ж, понимаешь, это и есть причина, по которой я выбрал такую формулировку. Я в ответ снова улыбаюсь — честно говоря, когда ты того хочешь, ты такой стервозный. — Он иногда пожимает мне руку, — повторяю я. — Или на днях положил руку мне на плечо, — я ненадолго замолкаю… нет, невозможно рассказать тебе об объятиях, чтобы ты не сошел с ума. — Так похоже на то, что ты делал раньше, но ощущения совершенно иные. Говоря это, я все еще прикасаюсь к тебе, в основном теми же поглаживающими и бодающими жестами (и которые, как мне немного слишком поздно приходит в голову, начинают досадно напоминать документальный фильм, который я видел однажды: о том, как приручить диких лошадей, чтобы они больше не хотели лягнуть тебя в лицо). Это также невероятно очевидно, и я несколько удивлен, что ты вообще это терпишь. Обычно даже намека на снисходительность или покровительство достаточно, чтобы ты крайне оскорбился и начал махать на меня скулами, но ты выглядишь довольным — по крайней мере, пока. Полагаю, я могу немного испытать свою удачу, поэтому откидываю тебе волосы со лба, а затем обхватываю ладонью твою челюсть. — Твои прикосновения ко мне к тому же были более интимными, — добавляю я. — Например, Джек никогда не прикасался к моему лицу, — я делаю очень краткую паузу, не в силах сдержать легкую гримасу от мысли о том, насколько мучительно неловко было бы, если бы он когда-нибудь попытался. — Ты довольно часто так делал. Несколько секунд ты продолжаешь смотреть на меня, твои глаза все еще слегка прищурены. — Да, — наконец, говоришь ты. — Полагаю, так и было, — ты снова замолкаешь, а затем бросаешь на меня задумчивый взгляд. — Твоя реакция всегда была довольно интригующей. — Да, я знаю, — отвечаю я. — Ты уже описывал это раньше. Думаю, я бы сказал, что иногда это казалось проявлением власти, а в другие разы — более нежным жестом, поэтому, если мои реакции было трудно интерпретировать, то, вероятно, это потому, что я сам их не понимал. Во всяком случае, не до конца. Я знаю, что мне это не всегда нравилось, но и не не нравилось, — я улыбаюсь, а затем снова провожу пальцами по твоим волосам. — Я ведь не просил тебя прекратить, правда? Я ожидаю, что ты улыбнешься в ответ, но вместо этого ты просто продолжаешь смотреть на меня тем же самым задумчивым взглядом. — А тебе нравится, когда Джек прикасается к тебе? Я мысленно вздыхаю, потому что этот вопрос доказывает, что последние несколько минут были пустой тратой времени, и, с точки зрения дикой лошади, ты теперь готовишься лягнуть меня по лицу. — Не особенно, — говорю я. — Честно говоря, я едва это замечаю. Это не настолько важно, чтобы это нравилось или не нравилось. — И все же ты помнишь каждый раз, когда это происходило? На несколько мгновений мне требуется все мое самообладание, чтобы не закатить глаза. — О, да ладно тебе, — отвечаю я. — Я знаю, что даже ты не веришь своим словам. Давай просто перейдем к сути: да, Джек мне небезразличен, но нет, не настолько, чтобы обращать внимание на то, прикасается он ко мне или нет. Ты что, не помнишь, что вчера я был готов объявить о своем уходе из оперативной группы? Я знаю, что ты негодуешь, что я возвращаюсь к нему, но тебе следовало подумать об этом, прежде чем ты окончательно выдал себя. Ты не оставил мне выбора. — Значит, твое желание быть с Джеком — моя ответственность? — Да, — твердо говорю я. — Да, безусловно. На этот раз ты так сильно прищуриваешься, что твои глаза превращаются в блестящие щели, прежде чем наконец поднять свою руку, чтобы накрыть мою. — Mano brangusis, Уилл, — говоришь ты. — Полагаю, ты считаешь мое поведение крайне неразумным? — Ага, совсем немного. — Да, — отвечаешь ты. — И я знаю, что ты пытаешься меня усмирить, — я на несколько секунд встречаюсь с тобой взглядом, наполовину позабавленный, наполовину виноватый, и в голове не особо вовремя всплывают образы норовистых лошадей. — Твои усилия были достойны восхищения, — добавляешь ты. — Но, боюсь, не совсем успешны. На этот раз я просто пожимаю плечами, а затем улыбаюсь. — Все в порядке, — говорю я. — Они не обязательно должны были быть успешными. Я скоро ухожу, так что можешь подуться в одиночестве. Это задумывалось как шутка, но как только я это говорю, я понимаю, что неверно оценил ситуацию и что ты неподдельно раздражен. Тем не менее, я не могу заставить себя извиниться за такую легкомысленность — не в последнюю очередь потому, что на самом деле я не чувствую, что сделал что-то не так. В конце концов я выбираю самый краткий путь — бросаю любые попытки урезонить тебя и просто обнимаю обеими руками за шею. Мне до сих пор странно видеть тебя таким. Ты ведешь себя так иррационально — почти эмоционально в своей обиде и зависти — но я все же вижу в этом признак прогресса. Раньше ты бы просто сидел в холодном, сдержанном молчании, ничего не выдавая, но все это время негодуя на меня. Теперь же ты реагируешь, как обычный человек, и часть меня не может не гадать, не является ли это всего лишь игрой, и не ведешь ли ты себя так намеренно. Я знаю, что ты заметил и оценил мои попытки быть более открытым с тобой в своих чувствах, и вполне возможно, что вся эта демонстрация — это твоя версия того же. Может быть, это еще одна твоя маска, а может быть, это ты настоящий? Кто знает: после моего ухода ты можешь просто улыбнуться, а затем снова растянуться в кресле с обычным кошачьим спокойствием. Даже сейчас мне трудно сказать наверняка. Словно прочитав мои мысли, ты кладешь ладони мне на плечи, держа меня на расстоянии вытянутой руки, словно хочешь изучить с подходящего ракурса. — Ты такой замечательно настойчивый, — говоришь ты, хотя в твоем голосе слышится скорее нежность, чем нетерпение. — Джек понятия не имеет, как ему повезло. — Он знает. — Нет, — твердо отвечаешь ты. — Он не знает. Все, что он знает, это то, что ты исключительный — он не осознает, насколько мало он заслуживает извлекать выгоду из этого. Он все еще считает, что имеет право на твою верность. — Ну, я же делаю это не ради него, правда? Я делаю это ради тебя. Ради нас. — Возможно, — говоришь ты более мягким голосом. — Любимый. Mano meilė… Я знаю, что ты так считаешь. Проблема в том, что твоя жертва — это дар, которого я не особенно желаю, а это в конечном итоге означает, что ты делаешь это только ради себя. — Значит я делаю это ради себя, — легкомысленно говорю я. — Это все еще веская причина. И ты все еще получаешь выгоду, когда я там, чтобы остановить Джека, который последует за тобой. — По-твоему, мне это выгодно? Я на несколько секунд встречаюсь с тобой взглядом, мимолетно борясь с вновь возникшим и серьезным желанием выйти из себя. — Да, — наконец говорю я намеренно спокойным голосом. — Я знаю, что ты думаешь иначе, Ганнибал. Но я никогда не хотел такой стычки, как ты, — и, думаю, мы уже решили, что в этом вопросе нам придется согласиться не соглашаться. — На самом деле, мы не решили. Мы согласились найти компромисс: какой именно, еще предстоит выяснить. — Да, ладно, — говорю я. — Это справедливое замечание. Но тем временем я все равно пойду, — на мгновение ты выглядишь таким надутым, что мне опять приходиться сопротивляться желанию рассмеяться, и в конце концов я просто наклоняюсь, снова целуя тебя. — Я люблю тебя, — ласково добавляю я. — Так сильно. И я уйду ненадолго. Просто чтобы дать ему знать, что ты не пришел за мной с костяной пилой. — Ты совершенно не забавный. — Ну, как и ты, — говорю я. — Я учу тебя эмпатии: теперь ты знаешь, как я себя чувствую большую часть времени. Почему бы тебе не попробовать несколько каннибальских каламбуров, чтобы отыграться? — На самом деле, я передумал, — говоришь ты. — Чем скорее ты уйдешь, тем лучше. Не то чтобы отсрочка продлилась долго — ты такой маленький ужас, что Джек просто отправит тебя обратно. — Наверное, — говорю я. — Отстойно быть тобой, правда? — ты бросаешь на меня крайне неодобрительный взгляд, и я наконец поддаюсь искушению рассмеяться, прежде чем наклониться и поцеловать тебя в ближайшую скулу. — Привезти тебе что-нибудь из города? — Нет, — ты прижимаешься губами моему лицу, и я чувствую твою улыбку на своей коже. — Только себя. — Ну, напиши мне, если передумаешь. Я подумал, может, мы могли бы вместе приготовить ужин? Эта кухонька, кажется, довольно хорошо оборудована. — Это камбузная кухня, — говоришь ты, снова возвращаясь к более привычному тону. — Кухонька намного меньше — к тому же, это слово звучит как что-то, что можно найти в кукольном домике. — Хорошо: камбузная кухня. Хочешь готовить или нет? — Да. Но я собираюсь выйти позже, поэтому сам этим займусь. Естественно, в соответствующей маскировке, — добавляешь ты, увидев, как я открываю рот, чтобы возразить. — У меня еще осталось несколько подходящих вещей, которые я могу использовать. Я смотрю на тебя с сомнением. — Ты уверен? — Конечно, — ты выглядишь невероятно спокойно, но, хотя я и не разделяю твоих чувств, кажется, что пытаться контролировать твои действия еще больше, чем я уже это делаю, — плохая идея. Справедливости ради, ты уже несколько лет успешно уклоняешься от преследования правоохранительных органов. Не то чтобы ты не знал, что делаешь. Тем не менее… как бы я хотел, чтобы ты этого не делал. — Ну, тогда ладно, — это все, что я говорю. — Просто, пожалуйста, будь осторожен, — я уже поворачиваюсь, готовясь уйти, но, прежде чем я успеваю это сделать, ты резко делаешь одно из своих жутко быстрых движений и хватаешь меня за запястье, чтобы остановить. — Что? — спрашиваю я, полусмеясь. — Чего ты теперь хочешь? Я ожидаю, что ты отпустишь меня, но вместо этого ты лишь усиливаешь хватку и начинаешь подкрадываться ко мне, приближаясь все ближе и ближе, пока полностью не вторгаешься в мое личное пространство, а я оказываюсь прижатым к стене. На самом деле ты делаешь нечто относительно необычное: используешь всю мощь своего физического присутствия, чтобы попытаться доминировать надо мной. Несмотря на все небрежные шутки по этому поводу, именно в такие моменты я по-настоящему понимаю, что ты, на самом деле, значительно сильнее меня. Возможно, ненамного выше, но гораздо мускулистее и мощнее — и ты более чем способен меня подчинить, если действительно захочешь. Слово, которое это описывает, — «свирепый», и, честно говоря, это привлекает меня больше, чем я с полной гордостью признаю. — Чего, по-твоему, я хочу? — отвечаешь ты. — О, ради бога, — ласково говорю я. Я поднимаю руку и игриво толкаю тебя обеими руками в грудь. — Ты ненасытный, маньяк. Придется подождать, пока я вернусь. Ты улыбаешься своей кошачьей улыбкой, а затем проводишь указательным пальцем по моей челюсти. — Но я не хочу ждать, — говоришь ты, а затем добавляешь более зловещим голосом: — Пусть ждет Джек. Я снова толкаю тебя, а затем пытаюсь (безуспешно) пройти мимо. — Позже. — Нет, — отвечаешь ты, и это звучит почти как мурлыканье. — Не позже. Сейчас. — Я не хочу, — слабо говорю я, хотя это звучит настолько нерешительно, что я не понимаю, зачем вообще утруждаюсь. На самом деле, я действительно хочу (очень), но в духе настоящего Мелочного Засранца я не желаю, чтобы ты (в очередной раз) добивался своего во всем. К сожалению, у тебя также есть обширный опыт жизни с моими стратегиями Мелочного Засранца, а это значит, что ты даже не притворяешься, что воспринимаешь их всерьез. Справедливости ради, тот факт, что я начал тереться бедрами о твои, вероятно, не особо помогает. — Нет, хочешь, — говоришь ты. Я открываю рот, чтобы возразить тебе, лишь чтобы обнаружить, что меня резко разворачивают, наполовину притягивая, наполовину неся к дивану. Боже, ты невероятно твердый — я чувствую, как толстая линия твоей эрекции впивается мне в спину каждый раз, когда ты прижимаешься ко мне. Тем не менее, такое поведение для тебя довольно необычно, и в конце концов я разрываюсь между возбуждением, весельем и раздражением, которые в итоге выражаются в странном пронзительном звуке, напоминающем сердитого птеродактиля больше, чем это кажется уместным. Возможно, ты думаешь так же, потому что быстро прижимаешься губами к моим, поглощая их, прежде чем я успеваю издать еще один (и, следовательно, это определенно можно считать победой для обеих сторон). В то же время ты грубо дергаешь мою рубашку, неистово хватаясь за нее, пока не теряешь терпение окончательно и не срываешь ее с меня со звуком рвущейся ткани и звоном падающих на пол пуговиц. Мне наконец удается отстраниться, чтобы перевести дыхание, но передышка длится всего несколько секунд, прежде чем ты хватаешь меня за плечи, переворачиваешь лицом вниз на диван и начинаешь вместо этого срывать мои джинсы. Я издаю звук — нечто среднее между вздохом и смехом, затем тянусь и хватаю тебя за запястье. — Господи, Ганнибал, успокойся, — с трудом выговариваю я. — Просто позволь мне… Твоя единственная реакция — схватить меня за волосы, а затем повернуть мое лицо, чтобы снова поцеловать. Прикосновение грубое, но не болезненное, а нежное поглаживание моей щеки — молчаливое напоминание о том, что вести себя так тебя заставляет именно желание, а не гнев. Сила и глубина поцелуя все еще затрудняют дыхание — серьезно, как будто ты изголодался, — и только когда я издаю приглушенный вой, ты наконец отпускаешь меня и откидываешься назад, проводя рукой по моей спине. — Mylimasis, — ласково говоришь ты. — Ты слушаешь? На кухне есть бутылка масла: я хочу, чтобы ты пошел и принес ее. — Сам принеси, — с набитым подушкой ртом отвечаю я. Ты издаешь позабавленный звук, затем снова зарываешься пальцами в мои волосы и слегка дергаешь их. — Предлагаю тебе найти мотивацию, любовь моя. Тебе оно понадобится гораздо больше, чем мне. — Это была твоя идея, — раздраженно вздыхаю я, затем наконец вырываюсь из твоей хватки, переворачиваюсь и хмурюсь на тебя. — Я даже не хотел, помнишь? На этот раз ты просто поднимаешь бровь, прежде чем взглянуть туда, где моя очевидная эрекция занята тем, что заявляет о себе, словно хочет присоединиться к разговору. — О, да, — отвечаешь ты. — Вижу, у тебя совсем нет энтузиазма. — Дело не в этом, — к этому моменту мой голос стал крайне напыщенным и неодобрительным, что (справедливости ради) даже я могу признать невероятно преувеличенным в контексте реальной ситуации. Это тот самый торжественный тон, который следует использовать исключительно для лекций о голоде в мире или зачитывания подозреваемым их прав. Возможно, для декламации библейских строк: «и узри же, ты обретешь свою смазку». — Ты это начал. Ты бросаешь еще один быстрый взгляд на мой вероломный стояк, и выражение твоего лица настолько самодовольное, что кажется, будто ты ожидаешь, что он подпрыгнет и даст тебе «пять». — Ну, если ты будешь хорошим мальчиком, — отвечаешь ты, — тогда я, возможно, позволю тебе закончить это. — О боже, — раздраженно говорю я. — Перестань называть меня мальчиком. Сколько еще раз мне нужно просить? Ты снова ухмыляешься, затем проводишь пальцем по щетине на моей челюсти. — Как минимум еще несколько раз, любимый. Очевидно. Я раздраженно фыркаю, затем пытаюсь сердито посмотреть на тебя (на что ты отвечаешь ухмылкой таких эпических размеров, что это действительно впечатляет). Тем не менее, я понимаю, что теперь уже просто тяну время и все равно в итоге сделаю то, о чем ты просишь. Ты никогда не возьмешь меня насухую без разрешения, но для этого я не в настроении, и ты точно не принесешь масло сам. Это значит, что единственный другой вариант — полностью прекратить, потому что ты более чем способен бросить меня обнаженным и кипящим от злости на диване и просто вернуться к своему альбому. Я снова издаю фыркающий звук, затем с трудом поднимаюсь, чтобы поцеловать тебя в ближайшую скулу (потому что, хотя ты этого и не заслуживаешь, ты выглядишь таким соблазнительным и шаловливым, что невозможно удержаться), после чего, пошатываясь, иду взять оливковое масло с подноса с приправами на стойке. По крайней мере, мы все еще не в Америке, — там это, скорее всего, была бы фермерская заправка или острый соус "Texas Pete". К тому времени, как я возвращаюсь, ты уже сбросил остальную одежду и откинулся на подушки, раздвинув ноги в намеренно провокационной позе, которая ясно дает понять, что ты ожидаешь, что я заберусь тебе на колени. В ответ я бросаю на тебя испепеляющий взгляд, а затем молча передаю бутылку. — Спасибо, любовь моя, — говоришь ты. — Grazie. Однако, боюсь, мне придется вернуть ее тебе. Я хочу, чтобы ты использовал ее сам. Ты выглядишь невероятно довольным собой, и на несколько секунд у меня возникает желание швырнуть бутылку в твою безупречно ухоженную голову. Затем я решаю, что гораздо лучше будет просто уличить тебя в блефе, поэтому вместо споров я опускаюсь на колени рядом с тобой и спокойно откручиваю крышку. Я начинаю с тебя, смакуя то, каким теплым и тяжелым ощущается твой член в моей руке, пока я смазываю его маслом, затем тянусь назад и начинаю вводить один скользкий палец внутрь себя. Масло имеет гладкую, скользкую консистенцию, с которой смазка не может сравниться, и оно неожиданно чувственное на ощупь. О боже, обивка будет уничтожена. Я имею в виду, она действительно будет испорчена… почему под рукой никогда нет Секс-Полотенца, когда оно нужно? — Вот так, — тихо говоришь ты. — Хороший мальчик, — я тут же прищуриваюсь, ты слегка улыбаешься и раздвигаешь ноги немного шире. — Теперь иди сюда. Я открываю рот, чтобы сказать тебе, чтобы ты не называл меня мальчиком, но тут же закрываю его на том основании, что тогда ты просто назовешь меня землеройкой (или мангустом, или ужасом, или крошечным кошмаром), и самый надежный заставить тебя прекратить — это притвориться, что меня это не волнует. Затем я просто смеюсь, потому что безумно тебя люблю, хотя ты и полнейший ублюдок. Ты тоже начинаешь улыбаться, на мгновение расслабляясь и снова становясь игривым, а затем ждешь, пока я устроюсь на твоих коленях, прежде чем наклониться и поцеловать меня. Я уже отчаянно хочу объездить тебя, но знание о том, насколько приятно это будет, делает предвкушение более чем стоящим, и я довольно вздыхаю в твой рот, медленно покачивая бедрами навстречу твоим, в то время как моя чистая рука скользит по твоим волосам. Никто никогда не целовал меня так, как ты: никогда с такой сосредоточенностью и крайней непредсказуемостью. В один момент ты будешь вырисовывать нежные узоры на моем языке своим, а в следующий — вонзать его мне в рот, забирая весь воздух, и каждый раз это заставляет меня краснеть и задыхаться. Есть также нечто поистине трогательное в том, как ты постоянно наклоняешься за добавкой. Как будто что бы я тебе ни дал, этого никогда не будет достаточно: ни вкуса моего рта, ни ощущения моего тела, когда оно движется навстречу твоему. — Sei un idioti, — ласково говорю я, когда мы наконец отстраняемся друг от друга. Ты улыбаешься чуть шире и снова целуешь меня в лоб. — Нет, любимый, я idiota. Idioti — это множественное число. — Тогда ты — множество идиотов. И если я мальчик, то ты — старик. — Вот как? — отвечаешь ты. — Ну, как говорят в Ломбардии, un vecchio che dorme ne sa più di un giovane che è sveglio. Я снова улыбаюсь, затем жду несколько секунд, нежно поглаживая изгиб твоего бицепса, нависая над тобой с приоткрытыми губами. Ты быстро принимаешь приглашение, скользя языком в мой рот и голодно облизывая его. Я открываю рот еще шире, чтобы принять тебя, задерживаясь до тех пор, пока не чувствую, как у тебя начинает перехватывать дыхание, прежде чем наконец отстраниться. — Что значит… что? — спрашиваю я. Я наблюдаю, черты твоего лица приобретают одно из твоих самодовольных выражений. — Это значит, — говоришь ты, — «спящий старик знает больше, чем бодрствующий юноша». Я ухмыляюсь, затем снова наклоняюсь вперед, начиная целовать твою шею. Ты очень тихо вздыхаешь и запрокидываешь голову, чтобы предоставить мне лучший доступ. — А ты знаешь, что говорят в Лацио? — шепчу я между поцелуями. — Как ни прискорбно, — говоришь ты, — по-видимому, нет. — La lingua e le mani hanno sempre vent’anni, — отвечаю я, если это возможно, еще более самодовольным тоном, чем твой. — Языку и рукам всегда двадцать лет, — я улыбаюсь, медленно акцентируя каждое слово еще одним поцелуем твоей челюсти и шеи. — Это хорошая новость, не правда ли? Это значит, что даже когда ты станешь старым и страдающим импотенцией, ты все равно сможешь удовлетворить мои сексуальные потребности. — Действительно, это большая удача для меня, — говоришь ты. — Хм, Лацио… ты это перенял у Джульетты, верно? Прежде чем ты успеваешь закончить, я уже снова начинаю тебя целовать, нежно покусывая твою нижнюю губу, затем хватаясь за волосы, чтобы откинуть твою голову назад и прижаться к твоей челюсти. — Может быть, — наконец говорю я. — Ты — настоящая лингвистическая сорока, не так ли, любимый? — ласково отвечаешь ты. — Вечно собираешь любые случайные фразы, какие привлекут. Тем не менее, я не вижу причин ждать старости, прежде чем использовать свои руки и рот, чтобы доставить тебе удовольствие. Говоря это, ты начинаешь проводить ладонью по моей спине — очень размеренно и целенаправленно, словно считая каждый позвонок. Мне всегда нравится, когда ты меня так обнимаешь. Твои руки способны на жестокую силу, но в то же время они могут быть такими аккуратными. Ты всегда очень нежен со мной, но иногда это все же застает меня врасплох — просто осознание той порочной мощи, что заключена в каждом дюйме твоего тела, и то, как она всегда вытесняется более сильным желанием быть осторожным и мягким в том, как ты обращаешься со мной. По мере того, как я подаюсь навстречу прикосновению, ты продолжаешь свое скольжение вниз, замедляясь все больше и больше, пока не достигаешь первых капель масла и не можешь нежно провести по нему кончиками пальцев. Ты очень крепко обнимаешь меня другой рукой, явно смакуя каждую дрожь и вздох, но только когда я начинаю нетерпеливо покачиваться к тебе, ты наконец начинаешь вводить большой палец внутрь меня. — Ты изысканный, — шепчешь ты мне в волосы. Когда ты преодолеваешь первое сопротивление и погружаешься глубже, твое дыхание прерывается резким вздохом. — Ты такой узкий. Я снова тихо стону, наклоняя бедра, чтобы поощрить тебя, а затем наклоняюсь вперед и слегка касаюсь зубами твоего горла. Мне нравится, что ты позволяешь мне это — это делает тебя таким уязвимым, каким, как я знаю, ты никогда бы не позволил себе быть ни перед кем другим. — Да, блядь, — говорю я. Я чувствую, как начинаю напрягаться вокруг твоего большого пальца, мои стоны становятся еще громче, когда ты вынимаешь его и заменяешь другим длинным пальцем. — Боже, тебе это так нравится, правда? — с придыханием добавляю я. — Посмотри на себя: ты становишься таким твердым. Ты думаешь о том, как будешь удерживать меня и растягивать этим огромным членом? — Право, агент Грэм, — говоришь ты, притворяясь шокированным. — У вас очень острый язык. Не уверен, откуда взялась эта вульгарная смена лексики, но я аплодирую вашей полной раскованности, — ты снова улыбаешься, затем берешь меня за подбородок свободной рукой, притягивая к себе, пока не можешь зажать мою нижнюю губу между зубами и нежно потянуть. — Мне очень нравится, — добавляешь ты. — Хочу, чтобы ты показал мне, для чего еще ты можешь его использовать. Мои волосы уже совсем запутались в ресницах. Я раздраженно трясу головой, как лошадь (а затем пытаюсь игнорировать то, как твое лицо начинает дергаться от веселья при виде этого). — Правда? — отвечаю я. — Ты не собираешься попросить меня вежливо? Вместо ответа ты просто улыбаешься еще шире, твои пальцы продолжают скользить по маслу теми же чувственными толчками. — Дражайший Уилл, — наконец говоришь ты. — Я жду. Пожалуйста, не заставляй меня повторять. — А то что? — А то пожалеешь, — ты все еще улыбаешься — очевидно, что ты не всерьез. В конце концов, я просто улыбаюсь тебе в ответ (после чего многострадально закатываю глаза, потому что старые привычки трудно искоренить), а затем взъерошиваю твои волосы. — Ну, полагаю, я мог бы, — говорю я. Ты тут же снова толкаешься пальцем, впиваясь взглядом в мои глаза, когда я слегка стону, а затем прикусываю губу. — Но при одном условии: позже ты должен загладить свою вину. Твой единственный ответ — медленная ухмылка (без уточнения, сделаешь ты это или нет), поэтому я тоже ухмыляюсь в ответ, прежде чем слезть с тебя и опуститься на колени у дивана, медленно обхватывая твой член губами. Угол немного неудобнее, чем когда ты стоишь прямо, но хотя смотреть на тебя снизу вверх, как я сделал бы обычно, невозможно, этого все равно более чем достаточно. Ты тихо стонешь, затем обхватываешь его основание рукой, проталкивая глубже в мой рот, в то же время вплетая пальцы в мои волосы, еще ближе притягивая мою голову. — У тебя такое узкое горло, — говоришь ты. Твой голос уже понизился до хриплого рокота — совершенно ясно, что ты далеко не так хорошо контролируешь ситуацию, как раньше. — Ты так приятно ощущаешься, любимый. Я громко стону вокруг твоего члена, давая тебе понять, что мне тоже нравится, моя спина выгибается все сильнее, пока я не заглатываю его так глубоко, что у меня слезятся глаза, а нос почти касается твоего паха. Ты все еще подталкиваешь мою голову вперед, хотя явно делаешь это осторожно, потому что, когда я выгляжу так, будто вот-вот задохнусь, ты тут же отпускаешь меня. Но я все равно продолжаю — несколько раз плюю на твой член, чтобы все оставалось влажным и мягким, затем обвожу языком головку, пробуя масло и предэякулят, прежде чем облизать всю длину, за что в награду получаю еще один стон. Но, блядь, это действительно сложно — я намеренно пытаюсь расслабить челюсть, изо всех сил стараясь принять тебя как можно глубже, не подавившись при этом, а твои пальцы нежно скользят по моему лицу и волосам. Свободной рукой я поглаживаю твой живот, и чувствую, как напряжены твои мышцы: очевидно, ты близок к оргазму, и когда ты снова наклоняешься, чтобы снова поднять меня на диван, единственное, что меня удивляет — это что тебе удалось продержаться так долго. Твое дыхание к этому моменту сильно участилось, однако я сам едва успеваю вдохнуть, как меня снова поднимают и тянут лицом вниз к твоему колену — одна рука на затылке, чтобы удержать меня неподвижно, а другая скользит между моих бедер, раздвигая мои ноги. Когда ты устраиваешь меня в желаемую тобой позу, ты тянешься за маслом, предоставляя мне задыхаться в подушках, когда я чувствую, как первые капли шелковистой влаги стекают прямо в мою задницу. Ты тоже вздыхаешь, а затем начинаешь нежно размазывать его подушечкой большого пальца. — Так что же мне предложить тебе? — спрашиваешь ты. — Рот или руки? — О, блядь, мне все равно, — говорю я. — Что угодно. Просто поторопись. Ты издаешь позабавленный звук, затем отбрасываешь бутылку в сторону, снова кладя теплую, крепкую ладонь на мой затылок. Прикосновение нежное, но все же отчетливо собственническое, и очевидно, что ты не преодолел свое прежнее негодование. Это также означает, что быть у тебя на коленях вот так похоже на подчинение больше, чем мне бы хотелось, но мне это и не совсем не нравится… по крайней мере, недостаточно, чтобы просить тебя остановиться. На самом деле, сюрреалистично, что вина за сам факт моего пребывания в таком положении всецело лежит на Джеке, но я уже достаточно хорошо умею с тобой справляться, чтобы знать, что подыгрывать — это самый простой способ успокоить тебя и сделать счастливым. Конечно, в прошлом это собственничество выражалось бы в агрессии, тогда как сейчас ты направляешь его через сочетание объективации и поклонения мне… так что, не то чтобы все не могло быть хуже. О боже, блядь, твои пальцы уже вовсю исследуют мою задницу — почти кажется, что ты играешь с ней. Трудно описать это точно: нечто среднее между поглаживанием и массажем, перемежаемое легчайшими мазками, затем плавным скольжением по краю подушечкой большого пальца, без прямого проникновения. — Посмотри на себя, — тихо говоришь ты, когда я снова ахаю. — Это словно открытое приглашение скользнуть внутрь твоего тела: весь смазанный маслом и готовый для меня. — Да, блядь, — говорю я. А затем, потому что знаю, как тебе нравится это слышать, добавляю: — Только ты. Только для тебя. — Да, — отвечаешь ты, твой голос такой тихий и гулкий, что это больше похоже на вздох, чем на слово. — Только я. Ты бы никогда не позволил это никому другому. — Никогда, — твердо говорю я, и ты удовлетворенно вздыхаешь. На самом деле, твой голос звучит так счастливо, что мне хочется придумать какое-нибудь другое утверждение, чтобы обозначить владение… только я не могу придумать ничего лучше, чем «это твоя задница» или даже «это твоя дырка», ни одно из которых я не уверен, что смогу произнести вслух так, чтобы это не прозвучало впечатляюще отталкивающе, а не эротично (и завершилось бы моим гогочущим смехом). О боже, я так плох в этом. — Оно твое, — говорю я вместо этого, потому что, по крайней мере, я знаю, что ты оценишь это заявление. — Оно принадлежит тебе. — Но все еще так узко, правда? — добавляешь ты почти задумчиво. — Такое сопротивление. Тебе так не кажется? Даже для тебя это немного чересчур, и я издаю смешок. — Ох, блядь, не знаю. — Знаешь, — говоришь ты. Снова пауза, и ты наклоняешься, целуя меня между лопаток, а другая рука начинает нежно скользить по гребню позвоночника. — Я наблюдал, как ты трогал себя там. Тебе так нравилось, но ты с трудом мог вместить два пальца. Однако, глядя на тебя сейчас, кажется, что там едва есть место для одного. Ты действительно думаешь, что готов принять все, что я хочу тебе дать? Я не уверен… похоже, тебе придется немного потрудиться, чтобы это доказать. На этот раз я просто скулю — звук неловко высокий и нуждающийся — а затем издаю прерывистый вздох, который задумывался как «пожалуйста». Думаю, я уже краснею, смущенно осознавая, как дрожат мышцы под твоим прикосновением, и зная, что ты это тоже видишь. Лежать вот так кажется очень разоблачающим: почти словно я выставлен напоказ — твой взгляд все это время смотрит вниз с той немигающей, непоколебимой заинтригованностью, которая так остро и уникально соответствует тебе. Ох ладно, нахуй. Уже поздно стесняться… поезд давно и надежно ушел. Вместо этого я просто снова стону, а затем выгибаю спину как можно сильнее, намеренно распутно, словно пытаясь предложить себя тебе. Твоя реакция — немедленно увеличить давление, одновременно смещая колено до тех пор, пока мне не станет проще тереться о него бедрами. Ощущения невероятно приятные, и я знаю, что, вероятно, мог бы кончить и таким образом: просто неуклюже потираясь о твое бедро, словно подросток. На самом деле движения не такие уж и сильные, но к этому моменту я уже настолько скользкий и расслабленный, что этого все же достаточно, чтобы твой палец проник глубоко внутрь меня, даже без твоего намерения. Когда ты отводишь руку назад, я делаю еще один неглубокий вдох, а затем снова выдыхаю (после чего снова, гораздо более нетерпеливо, пытаюсь сказать «пожалуйста»), а ты ждешь несколько секунд, прежде чем снова податься вперед. О, блядь… блядь. Я действительно чувствую, как растянулся вокруг тебя: словно я напрягаюсь и сжимаюсь вокруг твоего пальца в ритме каждого толчка. — О чем ты умоляешь, любовь моя? — спрашиваешь ты тем же мягким голосом. Снова пауза, и я чувствую, как твоя талия слегка поворачивается: очевидно, ты хочешь лучше видеть, как раскрываешь меня пальцами. — Ты ждешь, чтобы почувствовать меня внутри? Ты этого хочешь? — О, черт возьми, да, — говорю я, — ты даже не представляешь, насколько. Ты тут же перемещаешь другую руку на мое лицо, и я с готовностью подаюсь к твоему прикосновению, довольно вздыхая от нежности, с которой ты поглаживаешь мою челюсть, а затем ласкаешь щеку и нижнюю губу. Я слышу, как ты очень тихо шепчешь мое имя, однако оказывается, что спокойствие обманчиво, и, прежде чем я успеваю слишком расслабиться, ты снова поднимаешь меня так, что я оказываюсь лицом к тебе, оседлав твои колени. Боже, ты выглядишь невероятно в таком положении: растянувшись подо мной, такой же гибкий и грациозный, как кот. Я слегка улыбаюсь, и ты тоже улыбаешься, а затем протягиваешь руку, хватая меня за запястья и заводя их мне за спину. Из-за этого я изгибаюсь под неловким углом, но, хотя это и кажется довольно рискованным, меня это не беспокоит. Инстинктивно я знаю, что ты не дашь мне упасть. — Ты утверждаешь, что хочешь именно этого, — говоришь ты. — Но я бы хотел, чтобы ты приложил больше усилий, чтобы показать мне это, — говоря это, ты обхватываешь мой член свободной рукой, медленно поглаживая головку большим пальцем, проверяя, сколько на ней предэякулята. — Я хочу видеть тебя гораздо более влажным для меня, чем сейчас, — добавляешь ты тем же мягким голосом. — Я хочу, чтобы ты заставил себя истекать. Конечно, я знаю, что мы уже установили превосходство рта и рук… — ты замолкаешь, затем нежно дергаешь мои запястья. — Но поскольку я запрещаю использовать последние, боюсь, для достижения этой цели тебе останется только первое. — О, да? — отвечаю я. Я начинаю улыбаться — ты ни за что этого не признаешь, но, по-видимому, тебе понравились мои грязные речи вчерашней ночью даже больше, чем ты показывал. — Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе, как сильно мне нравится, когда ты меня трахаешь? Описывая это до тех пор, пока не буду возбужден настолько, чтобы истекать на себя. Да? Ты этого хочешь? — на этот раз ты просто одариваешь меня одной из своих самых непостижимых ухмылок, но ничего не отвечаешь, и я лишь чувствую, как твой указательный палец скользит вверх и вниз по моему запястью. — Но ты можешь постараться лучше, — тихо добавляю я. — Если ты хочешь меня помучить, ты определенно можешь постараться лучше. Рассказать тебе, что ты мог бы сделать? Ты снова не отвечаешь, хотя я этого и не ожидал — совершенно ясно, что я должен справиться своими силами, и отказ от участия — это твои правила игры. Но я не против. На самом деле, можно даже сказать, что меня удивило осознание, что я чувствую себя гораздо менее смущенным, чем ожидал. Отчасти это потому, что твоя степень принятия меня настолько глубокая, что защищает от чрезмерной застенчивости, побуждая выйти за пределы зоны комфорта так, как я никогда не смог бы ни с кем другим. Но я думаю, что дело также в балансе сил: в том, как отчаянно ты этого хочешь, и в твоем явном, жаждущем желании услышать, как я описываю, насколько именно сильно я тебя хочу. Ты думаешь, что контролируешь ситуацию, но это не так — и само осознание этого факта крайне возбуждает. — Ну что ж… — медленно говорю я. — Я дам тебе несколько подсказок, так что слушай внимательно, — ты вежливо склоняешь голову набок, притворяясь покорным, и я встречаюсь с тобой взглядом, а затем с трудом подавляю внезапное желание улыбнуться. — Первое, что тебе нужно сделать, это отвести меня в спальню, — продолжаю я, — а затем приказать мне раздеться. Без предупреждений, предисловий или чего-то подобного — просто скажи мне сделать это, пока ты будешь наблюдать, — я снова на мгновение замолкаю, скользя взглядом по твоему лицу, прежде чем наклониться вперед и нежно прижаться к твоей челюсти и шее. Тебе всегда нравится, когда я это делаю. Раньше мне было немного неловко от того, насколько детским это казалось, но в этой глубокой простоте привязанности есть нечто, что тебе очень нравится. — Да, тебе нравится эта идея, не так ли? — ласково говорю я. — Я вижу. Я так сильно тебя люблю: ты знаешь, что можешь доверяться мне в предоставлении всего, что ты хочешь. Все будет по очереди, правда? Медленно и нежно, пока мне не станет некомфортно. Ты же знаешь, как я ненавижу, когда на мне сосредоточено слишком много внимания, поэтому чем дольше это длится, тем более униженным я буду себя чувствовать. Тебе бы это понравилось, да? Ты же знаешь, что понравилось бы — ты обожаешь видеть меня уязвимым, — я тут же слышу, как у тебя перехватывает дыхание, поэтому поспешно снова наклоняюсь вперед, касаясь губами твоей шеи и втайне желая, чтобы мои руки были свободны, чтобы провести ими по твоей груди. — Как только я закончу, ты можешь заставить меня встать на четвереньки, — продолжаю я. — На четвереньках, с раздвинутыми ногами. Но после этого ты можешь немного подождать. Просто сидеть и смотреть, как сильно я возбуждаюсь от твоего присутствия. Можешь позволить мне ждать столько, сколько захочешь: позволить мне довести себя до отчаяния. Позволить мне стать мучительно жаждущим. А затем, когда будешь готов, ты можешь встать на колени сзади и раздвинуть мои ягодицы руками, чтобы плюнуть прямо в мою задницу. За все время, что я говорил, ты, кажется, ни разу не моргнул. Блядь, ты так заведен, не так ли? На скулах появился румянец, и я слышу, как тяжело и резко ты дышишь. Я инстинктивно дергаю запястьями, пытаясь дотронуться до тебя, и слегка стону, когда ты крепче сжимаешь их, чтобы остановить. — Вот тут-то и начинается самое интересное, — наконец добавляю я. — Можешь начать с пальцев. Засунуть их внутрь, чтобы размазать слюну — расслабить меня так, что ты сможешь использовать язык, чтобы сделать меня еще влажнее. Боже, как бы мне это понравилось. Ты же знаешь, я всегда схожу с ума, когда ты меня вылизываешь, — я на мгновение закрываю глаза, выгибая спину при мысли об этом. — Я бы так громко стонал, правда? Просил бы тебя. Умолял бы дать мне твой член. Но ты меня проигнорируешь — я не получу желаемого. Может, ты мог бы засунуть пальцы мне в рот, чтобы я замолчал? Заставить сосать их, пока они не станут мокрыми и скользкими, а потом ты можешь снова толкнуться ими в мою задницу. На несколько секунд у меня перехватывает дыхание, а затем раздается тихий стон, когда мой член резко дергается, и из щели вытекает густая капля предэякулята. Твое дыхание тоже сбивается, прежде чем вырваться наружу с таким низким и томным вздохом, что это почти шипение. — Хороший мальчик, — тихо говоришь ты. — Вот так, так идеально. Теперь дай мне еще немного. Я издаю еще один стон, затем медленным покачиванием притираюсь к тебе бедрами, непристойно осознавая, насколько твердым и напряженным выглядит мой член между нами. — Ты сможешь почувствовать, как я сжимаюсь вокруг твоих пальцев, — выдыхаю я. — Но как только я начну становится туже, ты должен убрать руку и вместо нее дать мне свой язык. Продолжай так некоторое время — постоянно меняя их. Как только я привыкну к одному виду стимуляции, убери ее и вернись к другому. Это сведет меня с ума — и у меня не будет абсолютно никакого выбора, кроме как терпеть. Хотя это не будет иметь значения, потому что ты знаешь, чего я на самом деле хочу. То, чего я хочу больше всего на свете. Я намеренно снова замолкаю, и, конечно же, твое самообладание настолько близко к тому, чтобы лопнуть, что ты ничего не можешь с собой поделать. — Скажи мне, — отвечаешь ты. В твоем горле раздается тихий щелчок, когда ты сглатываешь, и твой голос теперь не более чем дымчатый рокот. — Скажи мне, чего бы ты хотел больше всего. — Ох, блядь, я бы хотел тебя, — говорю я. Мой голос тоже понизился — он не такой хриплый, как твой, но все же звучит немного дико. — Чего еще я хочу? Я бы хотел почувствовать, как этот толстый, твердый член вторгается внутрь меня. Боже, я такая шлюха, правда? Ты считаешь это очередной своей победой? — я делаю паузу и несколько иронично улыбаюсь. — Держу пари, что да. Все эти годы я игнорировал и отвергал тебя… и посмотри на меня теперь. От этих слов ты слегка стонешь, а затем прикусываешь губу — я знал, что так и будет. — Я бы умолял тебя об этом, — тихо добавляю я. — В рот. В задницу. Мне все равно, лишь бы ты дал мне его. Я всегда так хорошо тебя принимаю, правда? Вот почему тебе нравится наблюдать, как ты меня трахаешь. Я буду таким узким перед этим, и ты увидишь, как растягиваешь меня. Мне это так нравится: ты знаешь, что одним только этим можешь довести меня до оргазма. Я буду так сильно возбужден, что одного твоего члена внутри меня будет достаточно… и, конечно же, это единственное, чего ты мне не дашь. Рот и руки, да? Ты не дашь мне свой член и не прикоснешься к моему… ты будешь трахать меня языком и пальцами, и если я не смогу кончить от этого, то я вообще не смогу кончить. И снова я вынужден замолчать — напрягаясь, содрогаясь, затем выдыхая твое имя, когда мой член снова дергается, и по всей его длине течет более густая струя предэякулята. — Прекрасный, — шепчешь ты тем же тихим голосом. — Жаль, что ты не видишь себя. Aš tave dievinu. Tu tokia graži. Ты так близко. — Как долго ты заставишь меня оставаться в таком положении? — с придыханием спрашиваю я. Черт, мне кажется, что я наблюдаю за тобой, загнанным в угол: в любую секунду ты сорвешься. — Как долго, по-твоему, я смогу продержаться? Я буду дрожащим, покрытым потом, вероятно, уже не в состоянии говорить с тобой. Это будет настоящая пытка, и мне это понравится. В конце концов, ты так сильно меня возбуждаешь, что я знаю, что в итоге я все равно достигну оргазма — любого твоего прикосновения будет достаточно. Как ты думаешь, что наконец-то доведет меня до грани? Последний толчок, когда твой палец коснется моей простаты? Или, может быть, когда ты начнешь сосать ободок моей задницы, и ощущения станут слишком ошеломляющими? Блядь, я кончу так сильно, что чуть не потеряю сознание. Сперма будет извергаться из меня, разбрызгиваясь по простыням… тебе придется обнять меня, чтобы удержать. — Да, — говоришь ты. — Да. — А чего бы ты хотел для себя? — продолжаю я. — Трахнуть меня в рот? Или ты бы предпочел кончить мне в задницу? Вообще-то, мне бы это очень понравилось — может, я бы даже умолял тебя об этом. Сколько часов это уже продолжается? Как долго твои пальцы внутри меня? Блядь, я был бы так растянут и расслаблен, что тебе даже не пришлось бы входить: ты мог бы просто подрочить, а потом раздвинуть меня рукой и позволить сперме стекать прямо внутрь. Я снова делаю паузу, чтобы перевести дыхание, а затем наконец поднимаю взгляд, чтобы посмотреть на тебя. Твои глаза сузились настолько, что стали не более чем блестящими щелочками, и я вижу, как часто поднимается и опускается твоя грудь. Ты дышишь так быстро, словно бежишь — задыхаешься так, как никогда не бывает, даже когда ты действительно бежишь. Да… да, ты определенно сейчас потеряешь контроль над собой. Я открываю рот, чтобы снова заговорить, но на этот раз у меня не получается ничего, кроме испуганного вопля, когда из глубины твоего горла вырывается рычание, а затем ты резко дергаешь меня вверх за талию, прежде чем снова опустить — без какого-либо предупреждения — прямо на свой член. Ты настолько невероятно твердый, что мне даже не нужно использовать руку, чтобы направить его. Это всего лишь один плавный толчок, от которого я втягиваю воздух, а затем выдыхаю его с беспомощным стоном, скользя вниз дюйм за дюймом на горячий, набухший член, пока ты не оказываешься внутри настолько глубоко, насколько это вообще возможно. Ты быстро хватаешь меня за бедра, удерживая меня, и твое лицо смягчается от нежности, так что на мгновение ты выглядишь уязвимым и намного моложе, чем есть на самом деле. — Господи, — выдыхаю я. — Боже, Ганнибал. Блядь. Ты издаешь мурлыкающий вздох, затем обхватываешь мое лицо ладонями, прижимая мой лоб к своему. — Да? — тихо спрашиваешь ты. — Да, — шепчу я в ответ. Я слегка покачиваюсь, затем резко наклоняюсь вперед, вслепую осыпая твое лицо поцелуями, пока ты берешь обе мои руки в свои, переплетая наши пальцы. — О боже, я люблю тебя, — говорю я. — Я люблю тебя. Ты невероятный. — Aš tave myliu, Уилл, — отвечаешь ты так же мягко. — Ты для меня все. — О боже мой, — я кусаю нижнюю губу, затем несколько раз сглатываю, делая прерывистые вдохи в внезапной борьбе за то, чтобы выдавить из себя еще хоть какие-то слова. — Ты даже не представляешь… это так приятно. — Опиши мне это, mylimasis. Скажи, насколько это приятно? — Лучше всего, — выдыхаю я. Я уже почти дрожу от возбуждения. Это словно быть под кайфом — все вокруг сюрреалистично сияющее, одновременно ярко-интенсивное и туманное, подобно сну. — Лучше всего в моей жизни… за всю мою жизнь. Я не могу… боже. Мне нравится, как ты меня трахаешь. Я это обожаю. Говоря это, я ставлю колени по обе стороны твоей талии, а затем еще крепче хватаю твои руки, чтобы получить опору. Выступ твоих тазовых костей такой острый у моих бедер — и ощущение настолько всецелого наполнения почти ошеломляет — но меня это нисколько не волнует. Вместо этого я просто поднимаю бедра, а затем снова опускаю их с более глубоким толчком — почти дико двигаясь на твоих коленях, готовый сделать всю работу, пока ты сидишь подо мной и наблюдаешь, как я трахаю себя твоим членом. Моя кожа уже обжигающе горячая, слишком сильно натянута на костях и мышцах, как будто малейшее давление может привести к ее разрыву. — Прикоснись к моему рту, — наконец говорю я. Ты тут же поднимаешь правую руку, коротко поглаживаешь мою челюсть, затем проводишь большим пальцем по нижней губе, после чего скользишь пальцами внутрь. Я обвожу их языком, перемежая легким царапаньем зубов, затем запрокидываю голову назад, и мои бедра начинают двигаться еще жестче. — Ты не заслуживаешь оргазма, — выдыхаю я. — Не после того, что ты сделал вчера. Но, боже, я все равно позабочусь о том, чтобы ты кончил. Я хочу, чтобы ты наполнил меня так, чтобы из меня вытекало. Я хочу чувствовать, как сперма стекает по моим бедрам, когда я двигаюсь. Ты понимаешь? Ты тут же принимаешь одно из своих самых волчьих выражений лица, и мне приходит в голову, что ты настолько возбужден, что есть реальный риск, что ты утратишь контроль над собой и в итоге прижмешь меня к полу, чтобы самому трахнуть. Чтобы ты не двигался, я кладу руки тебе на плечи, надавливая так сильно, что немного морщусь и прикусываю губу. — Любимый, — говоришь ты. — Mano meilė. Тебе больно? — я качаю головой, а ты смотришь на меня с приоткрытыми губами, прежде чем снова обхватить ладонью мою шею. На некоторое время ты задерживаешься на спине, а затем скользишь вверх, обхватывая мое горло — очевидно, что у тебя есть инстинктивное желание сжать, и тебе приходится напоминать себе не делать этого. — Ты так прекрасен, — тихо добавляешь ты. — Когда ты такой, я мог бы сделать с тобой все, что пожелаю, не так ли? Все что угодно. Мое имаго… моя маленькая любовь. Ты был бы такой покорной жертвой. Я резко опускаю взгляд на тебя. Совершенно очевидно, что ты глубоко погружен в это собственническое настроение, и когда ты в таком состоянии, всегда существует тонкая грань между потаканием твоим желаниям и фразой: «Давай немедленно прекратим эту херню». Честно говоря, этот контролирующий тон начинает меня раздражать, однако почему-то я все еще склонен его игнорировать. Я знаю, как тебя расстраивает, что я не подыгрываю в твоей игре с Джеком, но также знаю, что это потому, что ты меня любишь — и тебе нужно успокоить себя чувством владения — а это значит, что я не могу заставить себя судить тебя за это слишком строго. В конце концов, я довольствуюсь закатыванием глаз, игнорируя желание огрызнуться и вместо этого продолжаю двигать бедрами, сосредотачивая все свое внимание на том, чтобы доставить тебе как можно больше удовольствия. В какой-то момент я поднимаюсь достаточно высоко, чтобы твой член почти выскользнул — объемная головка дразнит тугое кольцо мышц, — прежде чем ты хватаешь меня за талию и снова опускаешь вниз. Проникновение настолько глубокое, что мой собственный член дергается, и когда из щели вытекает еще одна струя предэякулята, ты опускаешь руку, чтобы собрать ее пальцем, медленно облизывая дочиста, и взгляд твоих глаз прикован к моим. — Продолжай смотреть на меня, — говоришь ты, словно читая мои мысли. — Мне нравится видеть твое лицо, когда я делаю это с тобой. — О боже, да, — тихо говорю я. Я снова выгибаюсь вперед, достаточно, чтобы соприкоснуться с тобой грудью, затем крепко обнимаю тебя за плечи, а потом и за шею, чтобы ты мог смотреть прямо на меня. — Я люблю тебя, — повторяю я. — Я так сильно люблю тебя. Нет никого, кроме тебя. Никогда не было. Никогда… К настоящему моменту все становится очень интенсивно, но каким-то образом я все еще могу встречать каждый толчок — выкрикивая твое имя, когда мои бедра сжимаются вокруг твоих, а ты снова и снова погружаешься в меня, пока мы не находим идеальный ритм. О боже, блядь, ты невероятно ощущаешься: такой толстый и твердый, скользящий в мою задницу так плавно, словно быть там — твое предназначение. Я на мгновение опускаю голову, вытягивая шею под болезненным углом, чтобы прижаться губами к твоей груди и почувствовать, как пульсирует твое сердце. На самом деле, проблема в том, что сосредоточенное внимание одностороннее, потому что пока ты не проявляешь никаких признаков желания подрочить мне, и я боюсь, что если я сделаю это сам, то могу причинить тебе боль, потеряв равновесие и свалившись, пока ты еще внутри меня. Очевидно, что ты играешь в одну из своих любимых игр: проверяешь, насколько близко ты сможешь подвести меня к оргазму одним лишь своим членом внутри; и я уже так возбужден и истекаю предэякулятом, что хочется закричать: кажется, что каждый нерв в моем теле содрогается и дергается, пока не сжимается до пульсирующего давления в моем животе с неистовой потребностью в разрядке. Я даже немного волнуюсь — у тебя невероятная выносливость, и ты более чем способен растянуть это на несколько часов, пока я буду истощенным и болезненным, прежде чем ты наконец остановишься, позволив себе кончить. Однако, к счастью, похоже, сегодня это не твоя цель, и когда это наконец происходит, то сопровождается сильной дрожью, за которой следует стон, эхом отдающийся из самых глубин твоей груди. Это почти драматично… Я действительно чувствую, как твой член дергается внутри меня. Я сам тихо стону, затем наклоняюсь вперед, чтобы поцеловать тебя, поглаживая твою челюсть большим пальцем, а другой рукой ведя вверх и вниз по твоей груди. — Дражайший Уилл, — говоришь ты, когда мы наконец отстраняемся друг от друга. — Ты такой упрямый. Я обожаю тебя. Это явно задумывалось как очередная отсылка к Джеку, но я правда не хочу думать о нем сейчас (в смысле… господи), поэтому просто целую тебя в лоб. Ты всегда остаешься твердым еще некоторое время после оргазма, и ощущение наполненности всякий раз, когда я двигаю бедрами, — это настоящая пытка. Ты все еще не предпринимаешь попыток прикоснуться ко мне, и в отчаянии я наконец хватаю твою руку и пытаюсь силой опустить ее вниз, где мой член торчит почти болезненно набухшим и твердым. — Эй, ты ничего не забыл? — спрашиваю я. — Не мог бы ты просто, ну, знаешь… Ты одариваешь меня медленной улыбкой, а затем протягиваешь руку, чтобы убрать мои влажные волосы с глаз. — Нет, любовь моя, — говоришь ты. — Я не буду этого делать, — мой недоверчивый взгляд, должно быть, непреднамеренно комичен, потому что, что бы сейчас ни происходило с моим лицом, твоя улыбка становится еще шире, как только ты это видишь. — Я позабочусь о тебе, когда ты вернешься от Джека, — добавляешь ты. — Но не раньше. Считай это стимулом сделать твой визит коротким. — Что… серьезно? — говорю я, хотя знаю, что да. Теперь мой голос звучит на грани трагичности — не в последнюю очередь потому, что опыт показывает, что в такой ситуации нет абсолютно никакого способа победить. У меня есть только два варианта: либо игнорировать тебя и подрочить (в этом случае ты будешь просто сидеть и излучать невыносимое «что ж, похоже, у кого-то нет самоконтроля»), либо притвориться, что мне все равно — в этом случае ты все равно получишь желаемое: а именно, не позволишь мне кончить. Не то чтобы я хотел делать это самостоятельно. Странно, кажется, что прошло так много времени с тех пор, как я всерьез занимался самоудовлетворением, что такое ощущение, будто я почти разучился это делать. Кроме того, мои собственные прикосновения никогда не доставляют такого наслаждения, как твои. — Хорошо, ладно, — неохотно говорю я. — Ты победил, — черты твоего лица тут же принимают одно из твоих любимых самодовольных выражений из топ-10: «да, спасибо — я уже осведомлен об этом» На самом деле, твоя улыбка, по твоим меркам, настолько невероятно широка, что кажется, будто она обрела собственную жизнь. Я почти представляю, как она будет висеть в воздухе после твоего ухода, как у Чеширского кота. — Гарантирую, я вернусь сюда, как только смогу, — уныло добавляю я. — Превосходно, — отвечаешь ты. — Компромисс — это прекрасно. Я издаю последний разочарованный стон, затем снова подаюсь вперед, угрюмо зарывшись лицом в твою шею, пока ты снова тянешься вверх, начиная гладить мои волосы. Мышцы твоего живота такие твердые и упругие… я инстинктивно пытаюсь схитрить, покачиваясь к ним, но ты сразу это понимаешь и быстро хватаешь меня за талию, чтобы остановить. — Компромисс? — повторяю я. — Я бы назвал это шантажом. Ты издаешь позабавленный звук, затем медленно меняешь положение, пока не оказываешься достаточно близко, чтобы прижаться щекой к моему лбу. — Мой прекрасный мальчик, — ласково говоришь ты. — Можешь называть это как хочешь. — Опять «мальчик». — Безусловно, опять, — твоя ладонь поглаживает мою спину, опускаясь все ниже и ниже, пока ты не можешь потереть подушечкой пальца тугую, скользкую кожу, все еще растянутую вокруг твоего члена. Я тихо стону, обхватывая твою шею — и в этот момент ты издаешь успокаивающий звук, лишь чтобы через несколько секунд повторить это действие еще сильнее. — Я знаю, любовь моя, — шепчешь ты мне в волосы. — Прости. Я оставил тебя таким неудовлетворенным, не так ли? — Ага, — сухо отвечаю я. — Совсем немного. — И я обещаю, что все исправлю. Однако, тем временем я хочу дать тебе кое-что, чтобы ты помнил обо мне на встрече Джеком, — говоря это, ты усиливаешь давление пальца, от чего я снова задыхаюсь в твою кожу, а мой член бесполезно дергается в пустоту. — Я позаботился о том, чтобы взять с собой твои анальные пробки, — добавляешь ты еще тише. — Они в спальне, в кожаном футляре. Я хочу, чтобы ты сейчас пошел туда, любимый, и принес мне самую маленькую. Затем я хочу, чтобы ты вернулся сюда и позволил мне снова уложить тебя на свои колени, пока буду вставлять ее тебе. Я издаю удивленный смешок. В какой-то момент он даже опасно приближается к хихиканью, что тут же вызывает у тебя улыбку. Я так и думал — тебе всегда нравится слышать мой смех. На самом деле, идея того, чтобы сидеть напротив Джека за столом, будучи наполненным твоей спермой (с помощью очередной, без сомнения, золотой, анальной пробки), настолько глубоко, нелепо непристойна, что я прямо чувствую, как краснею от одной лишь мысли об этом. Тем не менее, невозможно игнорировать то, как быстро за этим первоначальным недоверием следует извивающееся чувство возбуждения от того, насколько невероятно, приятно неправильно это было бы. Это странный, смехотворный, сумасбродный план, и меня почти тревожит, как сильно мне хочется на него согласиться. — Ты выглядишь таким… растерянным, — говоришь ты с явным весельем. — Ты хочешь отнестись к этому неодобрительно, и теперь чувствуешь себя виноватым, что не можешь. Эта идея тебя возбуждает, не так ли? — О боже, я не могу, — говорю я. Да, я определенно краснею — я снова зарываюсь лицом в твою шею, пытаясь это скрыть. — Слушай, я сделаю это для тебя однажды, — добавляю я. — Обещаю. Я даже напишу тебе об этом, когда Джек будет рядом: я расскажу тебе, как это приятно, как это меня возбуждает… с каким нетерпением я жду, когда вернусь домой к тебе, чтобы ты дал мне настоящий. Но не сейчас, — добавляю я более твердым голосом. — Не сегодня — не тогда, когда ставки так высоки. То есть, если бы ты спросил меня на прошлой неделе, тогда, может быть. Черт, даже вчера я мог бы это сделать. Но сегодня мне нужен острый разум. Ты тихо, шелестяще вздыхаешь, а затем осторожно скребешь зубами по моей челюсти. — Но острота твоего разума так значительна. — Сейчас нет, — мрачно говорю я. — Я разучился, Ганнибал. У меня уже было несколько потенциально опасных ситуаций, — конечно, мне уже пришло в голову, что ты хочешь, чтобы у меня были потенциально опасные ситуации — именно поэтому ты и спрашиваешь, — но указание на это почти наверняка вызовет спор, для которого у меня совсем нет настроения. — Сегодня мне нужно быть в состоянии сосредоточиться, — добавляю я. — Но, слушай, если хочешь, я не буду принимать душ перед этим. Я пойду, пахнущий тобой. И ты можешь оставить на мне свой метку. На самом деле, я этого хочу. Я хочу чувствовать ее на своей коже и знать, что это ты ее оставил. Сразу же совершенно очевидно, насколько тебе нравится это предложение, однако по какой-то причине ты все же не соглашаешься слишком быстро (скорее всего, потому что сам до этого не додумался и ни за что не признаешь, что у кого-то еще периодически могут быть хорошие идеи). — Где? — наконец спрашиваешь ты. Я высовываюсь из своего укрытия на твоей шее, чтобы посмотреть тебе прямо в глаза. — На горле, — отвечаю я. — Где-нибудь, где люди смогут видеть. Несколько мгновений ты просто смотришь на меня, прежде чем сказать «Очень хорошо» таким отстраненным тоном, что кажется, будто ты оказываешь мне огромную услугу. Я мысленно улыбаюсь, а затем быстро взъерошиваю твои волосы, прежде чем ты успеваешь меня остановить. — Подвинься немного, любимый, — добавляешь ты более мягким голосом. — Оттуда я не могу до тебя дотянуться. Я услужливо наклоняю шею в сторону, молча ожидая, пока ты задумчиво изучаешь кожу с разных ракурсов, прежде чем наконец опустить голову и начать засасывать чуть ниже чувствительной кожи моей челюсти. Давление значительное — гораздо больше, чем я ожидал. Как будто я чувствую, как капилляры лопаются один за другим, и хотя это не совсем болезненно, это и не совсем комфортно. О боже, теперь ты используешь свои зубы. Я издаю тихий стон, а ты успокаивающе мычишь мне в кожу, одновременно беря мою руку и поглаживая большим пальцем костяшки. — Все в порядке, Уилл, — продолжаешь ты бормотать между каждым царапаньем зубов. — Все в порядке, еще немного. Просто позволь мне. Просто позволь мне обладать тобой… Ты нежно целуешь мою кожу в знак извинения, от чего я тут же снова стону, хотя мне и не больно. Учитывая, что я видел, что твои зубы делают с шеями людей, вероятно, было бы логично отстраниться — но, конечно же, я этого не делаю, и вместо этого довольствуюсь тем, что просто сижу, пока ты наконец не закончишь и не оставишь на моей шее одному-богу-известно какой Монструозный Засос. Пока ты не смотришь, я быстро поднимаю руку, чтобы проверить, нет ли кровотечения. Нет — хотя, даже если бы и было, я знаю, что я бы не возражал. — Еще кое-что, — добавляю я, когда ты откидываешься на диван, и я снова могу устроиться у тебя на коленях. — То, что я сказал тебе раньше, когда говорил, что теряю сноровку рядом с Джеком. Я хочу, чтобы ты знал, что это из-за тебя: и это потому, что я счастлив. Возможно, впервые в жизни я не живу постоянно в страхе. Я не нахожусь все время в состоянии повышенной боеготовности — и хотя это, возможно, сделало меня немного менее сообразительным, я бы ни за что не хотел, чтобы было иначе. Ты улыбаешься, затем обхватываешь мое лицо ладонью, большой палец скользит вниз, и в то же время поглаживает след на моей шее. Я вижу, как одобрительно ты смотришь на него. Это словно равнозначно бирке, пришитой к моей одежде, чтобы обозначить принадлежность — не засос, а притязание. — Mylimasis, — говоришь ты мягким голосом. — Возможно, ты чувствуешь, что в чем-то притупился, но могу заверить, что в других аспектах ты стал острее. Я тоже улыбаюсь, и мгновение мы просто сидим, сияя друг на друга, как пара сентиментальных старых ублюдков, прежде чем я наконец указываю на засос. — В Великобритании их называют укусами любви, — ехидно говорю я. — Почему-то кажется, что тебе это больше подходит. И, чтобы ты знал, тебе лучше подготовиться — потому что я намерен отплатить тебе тем же, как только вернусь. В ответ на это ты лишь широко ухмыляешься, поэтому я целую тебя снова, затем иду в спальню за твоим халатом, после чего возвращаюсь на диван и укутываю тебя в него. После этого я снова целую тебя (для полноты картины напоследок взъерошивая тебе волосы), затем замечаю небольшой шрам на твоем плече, который прежде не видел, поэтому трачу несколько секунд на его изучение (потому что я совершенно одержим тем, чтобы знать каждую часть твоего тела), прежде чем неохотно слезаю с тебя и начинаю собирать одежду, готовясь уйти. Теперь, когда я это лучше осознаю, я чувствую, какая неприятно липкая моя кожа и как волосы прилипли ко лбу от пота. Это также означает, что я глубоко сожалею о предложении не принимать душ — однако, хотя и довольно мерзко выходить в таком виде, я знаю, что не могу заставить себя разочаровать тебя, нарушив обещание. Некоторое время ты просто сидишь и молча наблюдаешь за мной, но в конце концов сам встаешь и идешь через комнату к своему ноутбуку, чтобы включить музыку. Ты выбираешь Симфонию № 9 Дворжака, а затем сразу переходишь к 4-й части, что я сразу же интерпретирую как знак того, что ты все еще взбешен. Обычно после секса ты ставишь что-то более мягкое и мечтательное — Моцарта или Мендельсона, — но это произведение хаотичное и резкое. Когда я услышал его в первый раз, я сказал, что это как национальный гимн ада, хотя, признаться, с тех пор мое мнение несколько улучшилось, и теперь самое худшее, что я могу сказать, это то, что она звучит как саундтрек для «Челюстей». На самом деле, образ акулы кажется особенно уместным, потому что сейчас у тебя одно из твоих самых хищных выражений, которое включает в себя застывше неподвижное лицо и жутко сверкающие глаза. В таком настроении ты редко моргаешь, что всегда служит еще одним действующим на подсознание сигналом угрозы: просто этот очень интенсивный, непоколебимый взгляд, который напоминает мне змею или кота. Нечто худое и жилистое, свернувшееся и готовое к нападению. Вероятно, раньше меня бы это больше встревожило, но теперь я так к тебе привык что просто отмечаю это, прежде чем решить оставить тебя в покое. В конце концов, я знаю, что ты не нападешь — и в любом случае, ты злишься не на меня. Вместо этого я заканчиваю застегивать джинсы, затем беру рубашку со спинки дивана, скорбно осматривая разорванные швы. Ты тут же смотришь в моем направлении, и я машу на тебя рубашкой, пока ты не оттаешь достаточно, чтобы начать улыбаться. — Ты ее совершенно уничтожил, — говорю я. — Да, — отвечаешь ты, зловещее выражение на мгновение исчезает, сменяясь самодовольным. — Похоже, что так. И я оказал тебе хорошую услугу, потому что она невероятно уродлива. Следует небольшая пауза: как будто ты действительно ждешь благодарности. Я бросаю на тебя взгляд, а затем недоверчиво поднимаю брови. Боже мой, ты ведь на самом деле не ждешь… правда? — Нет, это не так, — твердо говорю я. На этот раз ты просто ухмыляешься. — Я хочу, чтобы сегодня ты надел одну из моих. Честно говоря, мне не очень нравится эта идея — не в последнюю очередь потому, что у Прайса могут снова проявиться неудобные навыки наблюдательности, а последнее, чего мне хочется, это еще один день отмахиваться от намеков на мою несуществующую девушку. Но это также кажется на удивление разумным (особенно учитывая, какие просьбы ты мог бы высказать), поэтому в итоге я просто иду в спальню. У тебя их так много, что трудно выбрать, но в итоге я составляю в уме короткий список, пропуская более драматичные оттенки — гранатово-красные, сапфирово-синие и ослепительно насыщенные фиолетовые — и оставаясь ближе к более сдержанной части вешалки, где все в основном черное или серое. В конце концов я останавливаюсь на той, которую прежде не видел, и даже испытываю сильное искушение украсть ее — очень тонкая, хорошо скроенная льняная ткань достаточно синего цвета, чтобы граничить с оловом, и достаточно легкая, чтобы не было слишком жарко в неизбежной духоте кабинета Джека. Затем я закатываю глаза (потому что из всех моделей поведения, которые я перенял у тебя, повышенное внимание к пошиву одежды никак не ожидалось) и надеваю ее, прежде чем вернуться в гостиную. — Превосходный выбор, — радостно говоришь ты, увидев рубашку. — Она тебе идет. Цвет подчеркивает твои глаза. Я издаю невнятное хмыканье, затем подхожу за портфелем, который лежит рядом с диваном. С тех пор, как я ушел, ты сменил музыку: все тот же Дворжак, но на этот раз "Tempo di valse" из Серенады для струнных. Это более расслабленное произведение, чем предыдущее, хотя почему-то все же неопределенно зловещее. И мечтательное… как прекрасный убийца, который заманивает своих жертв очарованием, прежде чем вонзить тонкий стилет прямо им в горло. — Какой образ, — говоришь ты, когда я упоминаю об этом. — Ты такой жестокий, Уилл. — Да, — отвечаю я торжественным голосом. — Прошу прощения за то, что задел твои тонкие чувства. Надеюсь, ты не слишком шокирован. — Я, безусловно, возмущен. — О боже, — говорю я. — Как жаль. Надеюсь, ты в конце концов сможешь это пережить. Даже говоря это, я начинаю улыбаться, потому что осознаю, что получаю настоящий кайф от того, насколько выразительным ты стал в выборе музыки. Это стало гораздо приметнее, чем прежде, и всегда кажется еще одним способом открыто рассказать мне о своих чувствах. Затем я решаю, что хотел бы тебе это объяснить, но, прежде чем я успеваю это сделать, звонит мой телефон — настойчиво-пронзительно и громко, как будто третий человек в комнате, требующий участия в разговоре. Я молча достаю его и протягиваю тебе, чтобы ты сами увидел определитель номера: Джек. — Мне нужно ответить, — говорю я. — Еще немного, и он пришлет кого-нибудь меня искать. Просто… Я собираюсь сказать: «Просто не издавай ни звука», но это настолько очевидно, что нет способа попросить об этом так, чтобы это не прозвучало покровительственно. Проблема в том, что иногда мне кажется, что нет предела тому, что ты можешь сделать. В конце концов, я просто оставляю слова висеть в воздухе, затем собираюсь с духом и нажимаю кнопку вызова. — Уилл! — взрывается Джек. Он звучит невероятно взбешенно — я словно кожей ощущаю, как его раздражение передается через телефон. — Ты в порядке? — а затем, прежде чем я успеваю ответить: — Почему, черт возьми, ты не ответил раньше? — Знаю, — говорю я. — Извини. Телефон был на беззвучном режиме. Мне нечасто звонят без предупреждения, и я вроде как… утратил привычку проверять. — Что это за оправдание? — требовательно спрашивает Джек. — Ты же обученный агент ФБР, Уилл. Может, начнешь вести себя соответственно? Я тут же чувствую непреодолимое желание огрызнуться, хотя и знаю, что он прав. Но я этого не делаю — я знаю, что в этом нет смысла. Отчасти потому, что он волнуется за меня, и эта демонстрация гнева — всего лишь маскировка более глубокой тревоги. Но в основном потому, что ты здесь — и даже намек на грубость по отношению ко мне ускорит твою вендетту против него так, как мне не нужно и не хочется. Стоит признать, это беспокойство тоже бессмысленно, потому что не то чтобы я хоть немного приблизился к тому, чтобы найти способ остановить тебя от преследования его. Кажется, все, что я могу сделать, это попытаться предотвратить дальнейшее ухудшение ситуации. Это немного, я знаю… но, несомненно, это все же что-то? Высказавшись, Джек немного успокоился, и когда он снова заговаривает, его тон становится заметно дружелюбнее. Мое раздражение тоже тут же утихает — честно говоря, мне просто жаль его. Раньше он никогда не был склонен к таким вспышкам, и очевидно, что это вызвано стрессом. Или, что важнее, вызываешь их ты. — Итак, — говорит Джек, — полагаю, ты ничего не слышал от… — наступает зловещая пауза, словно он не хочет говорить это вслух — я почти ожидаю, что он скажет «сам знаешь кого». — От Ганнибала. — Нет, конечно, нет, — отвечаю я. — Иначе я бы уже сказал тебе. — Ты все еще думаешь, что он попытается? Я невольно поднимаю глаза, чтобы встретиться с тобой взглядом. — Да, — медленно говорю я. — Думаю, есть большая вероятность, что он попытается. — Ему, должно быть, это нравится, — продолжает Джек мрачным голосом. — Он знает, что мы ждем от него вестей. Полагаю, он будет затягивать как можно дольше, просто чтобы держать нас в состоянии неизвестности. — Да. Может быть. — Или же будет другая крайность, — отвечает Джек, который, кажется, впадает в обреченное настроение. — В таком случае он снова исчезнет, вообще не выйдя на связь, — он громко вздыхает, и я тоже вздыхаю, просто чтобы составить ему компанию. — Это игра, Уилл. Ты когда-нибудь слышал пословицу о чтобы сидеть, как на иголках? На этот раз замолкаю я, снова встречаясь с тобой взглядом. Даже несмотря на степень моего отрицания, дискомфорт от разговоров о тебе, когда ты совсем рядом, начинает давить на меня. Полагаю, я мог бы просто пойти в спальню, но тогда это означало бы разговоры о тебе за твоей спиной, а этого я тоже не хочу. Конечно, проще всего было бы если бы ты извинился и ушел… но, так уж случилось, подобного ты точно никогда не сделаешь. — Разве ты не собирался прийти сегодня? — спрашивает Джек. — Ты говорил, что придешь. — Ага, — неопределенно отвечаю я. — Я планировал. — В такие времена нам нужна первоначальная команда. Кто подойдет лучше тебя? — Я же сказал, что приду, Джек. — Так когда ты будешь? — Не знаю. Скоро. — Уже больше двенадцати. К этому моменту я даже не смею смотреть на тебя — легко представить, как сильно ты будешь негодовать. — Я просто обедаю, — говорю я, пытаясь говорить как можно более расслабленно. — Я приду, как только смогу. — Ну, это хорошо, — отвечает Джек. Теперь он стал гораздо дружелюбнее, словно уже стыдится своей прежней резкости. — И, как бы там ни было, надеюсь, тебе нравится обед. Думаю, из всех нас именно тебе больше всего нужен перерыв. — Да, — скорбно говорю я. — Наверное, так и есть. — У меня в участке было время только на пачку чипсов, — отвечает Джек с оттенком самоправедности. — Полагаю, ты предпочитаешь что-то с местным колоритом? — Не особенно, — отвечаю я. То, с какой интенсивностью ты явно слушаешь разговор, уже начинает напрягать, и мне становится все труднее сохранять тот же непринужденный тон. — Почему ты так думаешь? — Просто кажется, что твое пребывание здесь влияет на тебя, — говорит Джек. — Культура. Понимаешь? — я издаю озадаченный хмык, означающий, что на самом деле не понимаю, и он добавляет: — Например, музыка. Ты бы никогда не слушал ничего подобного, когда жил дома. В этом утверждении нет ни капли подтекста, но как только он это сказал, я невольно морщусь. Год назад я бы ни за что не допустил такой очевидной ошибки, а сейчас это кажется еще одним признаком того, как мирная и счастливая жизнь сгладила острые углы и смягчила меня. С другой стороны, то, как ты почти насмешливо расположился у ноутбука, предполагает, что эта мысль пришла тебе в голову в тот же миг, как я взял трубку. — Потому что она не моя, — быстро говорю я. — Я в кафе. — О, ладно, — отвечает Джек. — Так понятнее. Трудно представить, чтобы ты слушал такую утонченную музыку, — к этому моменту я буквально жду, что он скажет «прямо как Ганнибал», и невозможно не почувствовать облегчение, когда он этого не делает. — Я бы скорее записал тебя в поклонники Брюса Спрингстина. — Спрингстина? — спрашиваю я. — Серьезно? — А что в этом плохого? — требовательно спрашивает Джек. Теперь его голос звучит неподдельно обиженно: как будто я только что оскорбил его отца. — Нет ничего постыдного в том, чтобы любить Босса. — Полагаю, ты прав, — с сомнением говорю я. — Это не повод для предположений, — отвечает Джек, едва скрывая фырканье. — У вашего поколения совсем нет вкуса, — и это настолько близко к тому, что мог бы сказать ты, что я ловлю твой взгляд и слегка улыбаюсь. Джек, по-видимому, принимает мое молчание за согласие, тут же добавляя: — Полагаю, когда ты учился в колледже, все слушали гранж и гангста-рэп? К этому моменту я решаю, что, наверное, стоит закончить разговор, прежде чем он успеет назвать меня «мальчиком», поэтому говорю ему, что увижусь с ним через час, и решительно кладу трубку. Ты все это время наблюдал за мной, черты твоего лица изображают одно из твоих самых непостижимых, сфинксоподобных выражений. — Дядя Джек недоволен, — говоришь ты, когда я кладу телефон обратно на стойку. — Полагаю, он считает, что ты недостаточно внимателен к нему? — Что-то вроде того, — я вздыхаю, затем слегка потягиваюсь, пытаясь игнорировать первый приступ головной боли напряжения, пульсирующий в висках. — В любом случае, мне пора идти. Чем скорее я приду, тем скорее смогу уйти. Вместо ответа ты молча подходишь ко мне, затем кладешь пальцы под мой подбородок, приподнимая мое лицо. Похоже, ты заметил головную боль, хотя это и не удивительно: ты всегда был крайне внимателен к боли. К счастью, конкретно этот талант ты также всегда используешь мне на пользу, и теперь начинаешь массировать мои виски одной рукой, а другой нежно поглаживаешь шею. — Mylimasis, — говоришь ты. — Не отсутствуй слишком долго. — Не буду, — отвечаю я. — Обещаю, — я поднимаю руку и потираю твое запястье пальцем. — Ты будешь в моих мыслях все это время. Ты всегда в них. Ты издаешь тихий мычащий звук, затем продолжаешь поглаживать еще некоторое время, прежде чем неожиданно добавить: — Уилл, я хочу, чтобы Джек знал. Ты понимаешь? Я хочу, чтобы он знал, чью сторону ты выбрал. Вопреки самому себе я не могу не быть глубоко пораженным твоим выбором слов. В конце концов, ты мог бы сказать более очевидное: «Я хочу, чтобы он знал о нас» или, возможно, «Я хочу, чтобы он знал обо мне», но ты этого не сделал. Вместо этого ты сформулировал это через призму выбора одной из сторон, и это каким-то образом делает мой выбор еще более серьезным и значимым. Добро против зла, свет против тьмы. Почти экзистенциально, как будто он определяет всю мою сущность. Хотя, полагаю, в каком-то смысле так и есть, не правда ли? С твоей точки зрения, я твой шедевр, твое высшее творение. Я не могу винить тебя за то, что ты хочешь, чтобы весь остальной мир тоже об этом знал. — Я понимаю, — наконец говорю я. Мой голос стал очень тихим — очень мягким и серьезным. — Честно, Ганнибал, понимаю. И, если это имеет значение, мне очень жаль, что тебе все еще приходится ждать. Затем я просто вздыхаю и обнимаю тебя, глажу твои волосы, говоря, что люблю тебя — так сильно, больше всего на свете — и все это время мечтая иметь возможность сказать тебе то, что ты хочешь услышать. Или чтобы ты, в свою очередь, смог понять, почему я не могу. Но не то чтобы это имело значение. Не особо. Потому что сейчас кажется неизбежным, что Джек выяснит, что я сделал: это уже не вопрос «если», а только вопрос «когда». И хотя я еще не в той стадии, чтобы активно желать этого, я все же не могу заставить себя отказать тебе в этом. Это то, что я знаю, что должен позволить тебе получить — что я в конечном итоге хочу тебе дать — и кажется, что официально начался обратный отсчет до того момента, когда, после долгих лет ожидания, ты наконец-то получишь это.