Седьмое чувство / The Seventh Sense

Я погружаюсь в настолько глубокий сон, что он практически граничит с комой, и просыпаюсь лишь спустя много часов, понимая, что уже после полудня. Я даже не помню, когда в последний раз оставался в постели так допоздна, и это осознание вызывает ликующее чувство нарушения заведенного порядка: словно я снова подросток в начале лета, и впереди меня ждут только долгие, ленивые дни, когда ничто не имеет значения, и я ни за что не несу ответственности. Тем не менее, гораздо более примечательно то, что ты также еще спишь, потому что, если бы меня здесь не было, я бы едва ли поверил, что это возможно. По крайней мере, это наверняка какой-то личный рекорд? Глядя на тебя, я начинаю улыбаться, а затем с тихим довольным вздохом провожу пальцем по твоей скуле. Мне нравится просыпаться вот так. Как солнечный свет омывает кровать, твое сильное и теплое тело обвивает мое так плотно, словно ты создан для этого. Нам всегда хочется быть так близко друг к другу, правда? У меня никогда прежде не было такого с партнером: засыпать в объятиях друг друга, а после просыпаться точно так же. Ты слегка шевелишься, и я снова наклоняюсь, аккуратно убирая несколько выбившихся прядей волос с твоих глаз. Ты выглядишь таким умиротворенным — мне никогда не надоест видеть тебя таким. Думаю, в этом все еще есть некая новизна, потому что спать настолько крепко рядом со мной ты позволил себе совсем недавно. У тебя есть этот классический хищнический инстинкт, который презирает любую уязвимость, поэтому даже после того, как мы уже некоторое время делили постель, было ясно, что ты питал сильную неприязнь к случаям, когда я просыпался раньше тебя. Но теперь тебе, похоже, все равно, и это отражается в твоей модели поведения: ты не только засыпаешь гораздо раньше, но и остаешься в таком состоянии гораздо дольше. Это твой способ показать, что ты мне доверяешь и чувствуешь себя комфортно в моем присутствии, и при одной мысли об этом я снова начинаю улыбаться. Это очень много значит для меня, и я надеюсь, что ты это знаешь. Доверие такого человека, как ты, почти столь же значимо, как и любовь. Я старался не потревожить тебя, но, наблюдая за тобой, я вижу, как твои глаза резко открываются и смотрят на меня в ответ, а затем твой рот раскрывается для продолжительного, кошачьего зевка, обнажающего язык и ряды острых белых зубов. Тот факт, что это так непринужденно и нехарактерно, делает процесс до нелепого очаровательным — настолько, что я почти начинаю гадать, не делаешь ли ты это умышленно. Я тут же прижимаюсь лбом к твоему, выгибаясь навстречу тебе, в то время как твои пальцы вплетаются в мои волосы, а другая рука обнимает меня за плечи. — Доброе утро, — говорю я. Ты выглядишь достаточно уставшим, чтобы я просто знал, что ты забудешь говорить по-английски, и, конечно же, начало твоего ответа резкое и похожее на славянское, прежде чем твой рот и мозг наконец-то воссоединяются, и ты на полпути переключаешься на английский. — Не может быть утро, — говоришь ты. — Солнце слишком низко. — Это образно, — я улыбаюсь чуть шире, затем щурюсь в сторону окна, прежде чем снова повернуться к тебе лицом. — Но если тебе от этого станет легче: добрый день. Ты удовлетворенно киваешь, и я тут же чувствую, как моя улыбка становится еще шире. Вероятно, тебе действительно становится легче: как для такого эпического трепла я, кажется, никогда не встречал человека с такой маниакальной страстью к точности, как у тебя. — По крайней мере, обслуживающий персонал понял намек, — добавляю я, махнув рукой в сторону простыней. Признаться, этот жест довольно расплывчатый, однако в моей голове он подразумевает, что вся комната выглядит именно как то, чем она и является: место, где мы буквально всю ночь занимались сексом. — Было бы немного неловко, если бы они ворвались с подносом с завтраком. — Безусловно, — отвечаешь ты, хотя мы оба знаем, что это мне было бы неловко, а тебе было бы совершенно наплевать. — Поэтому я и позаботился о том, чтобы повесить на дверь табличку «Не беспокоить». — Не беспокоить, — повторяю я. — На самом деле там должно быть написано «Уже побеспокоено», — ты издаешь мучительный вздох, который я вежливо решаю проигнорировать (не в последнюю очередь потому, что ты последний человек, которому стоит жаловаться на чужие охуенно ужасные каламбуры). — Ты голоден? — спрашиваю я, внезапно расстроенный отсутствием подноса с завтраком. — Хочешь, я приготовлю тебе что-нибудь? — Спасибо, но у меня двойственное отношение к этому предложению. — Почему двойственное? — ласково спрашиваю я. — Ты либо хочешь, либо нет. — Ну… — отвечаешь ты, делая вид, что размышляешь. — С одной стороны, мысль о том, чтобы получить поздний завтрак в постель, поданный столь очаровательным тобой, обладает значительной привлекательностью. — Ладно: а с другой стороны? — Это потребовало бы от тебя покинуть эту самую постель, а лежать в ней с моим прекрасным, обнаженным женихом в объятиях — еще привлекательнее. — Тогда я подам тебе завтрак обнаженным, — говорю я с оттенком самодовольства. — Как тебе такой компромисс? — Я думаю, это достойно восхищения, — твои глаза уже буквально блестят: очевидно, насколько тебе нравится эта идея. — Посмотри на себя, любовь моя: ум и красота одновременно. Я явно сделал мудрый выбор. Тот факт, что ты используешь мои предполагаемые положительные качества, чтобы похвалить себя, кажется мне в равной степени нелепым и умилительным, и когда ты начинаешь ухмыляться, я снова быстро наклоняюсь вперед, находя твои губы для поцелуя. Я планировал лишь краткое прикосновение, но твои губы такие мягкие и манящие — а твоя кожа такая теплая на ощупь — что все быстро выходит из-под контроля и в итоге затягивается на целую вечность. Я просто обожаю целовать тебя, правда: в этом есть нечто, почти вызывающее зависимость. Я обожаю тихие звуки, которые издаем мы оба, как мы выгибаемся друг к другу, или как идеально совпадают наши губы, словно им всегда было суждено быть соединенными. Это такой успокаивающий, чувственный способ начать день: нежное скольжение языков, в то время как сквозь окно льется солнечный свет, твои пальцы вплетаются в мои волосы, а мои ладони скользят вверх и вниз по твоей спине. — Я люблю тебя, — тихо говорю я, когда мы наконец разъединяемся, чтобы перевести дыхание. — Очень сильно. Я знаю, что недостаточно говорю тебе об этом — с этого момента я постараюсь делать это чаще. По крайней мере, каждый день. Твой единственный ответ — пробормотать мое имя, прежде чем снова наброситься на меня с очередным поцелуем. Прикосновение кончиков твоих пальцев к обнаженной коже так приятно: меня слегка пробирает дрожью, тихий стон застревает в горле, когда твоя ладонь скользит вниз по моей грудной клетке, обхватывая тазовую кость. Я прекрасно осознаю, насколько сильно возбужден — горячая тяжесть вжимается в мой живот, — но когда ты начинаешь тянуться к тумбочке за смазкой, я издаю позабавленный звук, прежде чем схватить тебя за руку и остановить. — Ты ненасытный, — ласково говорю я. — Прости, но я просто не могу. Ты меня вчера почти уничтожил — я даже прямо ходить не могу. Тебе придется дать мне пару часов. Я ожидаю, что ты в ответ улыбнешься, но вместо этого ты выглядишь очень сурово и серьезно. — Mylimasis, — говоришь ты. — Любимый. Тебе никогда не нужно извиняться за то, что ты отвергаешь мои ухаживания, подразумевающие секс. — Все в порядке, — отвечаю я. Втайне я слегка озадачен: я не совсем уверен, к чему ты клонишь. — Я знаю. — Хорошо. Но в этом отношении есть еще кое-что, что я хочу, чтобы ты знал. — Что? — Я обожаю заниматься с тобой любовью, — ты делаешь небольшую паузу, снова улыбаешься, прежде чем наклониться и нежно провести губами по моему лбу. — Это, без сомнения, одно из самых приятных впечатлений в моей жизни. Ты так прекрасен, когда теряешь контроль. Ты идеален… Твой голос очень нежен, но, конечно, ты все же не можешь сдержаться, и легкий акцент на формулировке «теряешь контроль» дает понять, что ты расширяешь понятие границ на гораздо более жестокие контексты, чем просто секс. Ты на мгновение ловишь мой взгляд, слегка улыбаешься, убедившись, что я понял намек, а затем снова становишься мягче и расслабленнее. — Но если бы ты запретил мне прикасаться к тебе, — добавляешь ты, — я все равно смог бы научиться довольствоваться этим. Потому что ничто — ничто — не может доставить мне такого же удовольствия, как то заявление, которое ты только что сделал. Это все, чего я когда-либо хотел от тебя, Уилл. Это то, чего я ждал годами: дай мне это, и я никогда не смогу попросить тебя о большем. Мое имаго… — на несколько мгновений ты замолкаешь, проникновенно глядя мне в глаза, пока твои пальцы продолжают ритмично поглаживать мои волосы. — Ты понимаешь? Твое тело мне необходимо, но твой разум — основополагающий. На этот раз в ответ я просто молча смотрю на тебя, осознавая внезапную волну эмоций, которая, возможно, больше связана с тобой, чем даже со мной. В выражении твоего лица такая невысказанная пропасть тоски и одиночества, и это указывает на гораздо более проникновенную глубину чувств, чем могли бы выразить одни лишь слова: все эти пустые, напрасно потраченные годы жажды чего-то, в чем я так жестоко тебе отказывал. Признаться, меня это не удивляет, потому что твоя реакция на мое недавнее отчуждение была более чем достаточной, чтобы доказать, насколько это все еще важно для тебя. Тем не менее, иногда бывает поразительно осознавать, что эти эмоции для тебя не так уж и новы, как могло показаться на первый взгляд. Я мимолетно вспоминаю мистера Хавершема и его размышления о машине времени: идею будущего «я», которое путешествует назад, чтобы утешить печальное «я» прошлого. Мне это было нужно так много раз, не правда ли? Бывает так легко забыть, что тебе это тоже было нужно. — Все в порядке, — тихо говорю я. Я запускаю руку тебе в волосы, притягивая ближе, прижимая твое лицо к своему плечу. — У тебя всегда будет и то, и другое. Я больше не заберу их. Хотя ты улыбаешься, ты все же выглядишь довольно грустным, и я знаю, что это еще одна твоя черта, которая постепенно начинает меняться. Прежде только меня преследовали старые обиды и утраты прошлого. То, что ты стал более открытым к эмоциям, добавило тебе еще один слой задумчивости и размышлений, что до сих пор удивительно наблюдать — и это еще одно доказательство того, что когда ты сказал мне, что практикуешь эмпатию, ты действительно говорил правду. — Ты жертва собственных умений, — говорю я. Говоря это, я выпрямляюсь и бодаю лбом твой — тот самый игриво-глупый жест, который всегда гарантированно заставит тебя улыбнуться. — Если бы ты не был так хорош в постели, ты бы не довел меня до такого состояния. Боже, мы всю ночь занимались сексом, — я замолкаю, а затем наблюдаю, как прямо у меня на глазах твоя улыбка быстро превращается из позабавленной в самодовольную. — Хотя, пожалуй, нам стоит воспользоваться этим моментом, пока есть возможность, — саркастически добавляю я. — У женатых пар никогда не бывает секса. — Неужели? — Да, это так. Это всем известно: это как мелкий шрифт в свадебных клятвах. — Что ж, а я этого не знал, — отвечаешь ты. — И вскоре я позабочусь о том, чтобы ты тоже этого не знал. — Тем не менее… — говорю я с притворной серьезностью. — Я все же думаю, что нам следует воспользоваться тем временем, что мы еще помолвлены. Понимаешь? Просто на всякий случай. — О да, — говоришь ты. — Лучше перестраховаться, чем потом жалеть — действительно, — ты снова ухмыляешься, затем нежно поглаживаешь мягкую кожу на моем затылке большим пальцем — очень чувственно и соблазнительно, после чего медленно скользишь вниз по изгибу челюсти, словно пытаясь запомнить каждый контур. — И что именно ты имел в виду? — О, знаешь… — легкомысленно говорю я. — То и это. Не успев закончить говорить, я уже начинаю целовать твою грудь, и в конце концов проходит совсем немного времени, прежде чем я оказываюсь распластанным на спине, свесив голову с края кровати так, чтобы ты мог встать на колени на пуфик передо мной и засунуть свой член мне в горло. Ощущение такое, будто ты буквально трахаешь мой рот, но, даже несмотря на удушающую толщину, от которой у меня срабатывает рвотный рефлекс, мне это так нравится, что даже в голову не приходит захотеть прекратить. Боже, ты так обильно истекаешь предэякулятом, что время от времени мне приходится останавливаться, чтобы его сглотнуть. Ты надо мной издаешь тихий стон, затем тянешься к моей руке, бесполезно лежащей на груди, и подносишь ее к губам, целуя запястье. — Любимый, — говоришь ты. Твой голос невероятно хриплый — мне никогда не надоест слышать тебя таким утратившим контроль. Ты тут же снова стонешь, затем с некоторым удивлением обхватываешь ладонью мою шею, ощущая, как она напрягается — мышцы и сухожилия яростно выпирают от того, сколько места занимает твой член внутри. — У тебя такое узкое горло, — наконец выдыхаешь ты. — Mylimasis. Mano meilė. Это ощущается… Я быстро сдвигаюсь вперед до тех пор, пока мой нос не врезается прямо в твой живот. Мои губы так туго натянуты вокруг тебя: запах и вкус сводят с ума, а ты в ответ издаешь рычащий стон, так и не договаривая, как это ощущается. Конечно, не то чтобы это имело значение: в любом случае догадаться чрезвычайно легко. Твое дыхание хриплое и прерывистое от того, как сильно ты этим наслаждаешься, но, хотя твои пальцы крепко вплетаются в мои волосы, ты не пытаешься вынудить меня принять больше, чем я хочу. Вместо этого твои прикосновения нежно поощряют — ты поглаживаешь мою челюсть, словно прося взять глубже, но при этом не пытаясь заставить меня. — Такой прекрасный, Уилл, — шепчешь ты, снова протягивая руку, чтобы поцеловать мою ладонь. — То, как ты выглядишь… Ты ни за что не скажешь этого вслух, но я знаю, о чем ты думаешь: «Я обожаю то, как ты выглядишь, когда сосешь мой член». Я стону, показывая, что мне это тоже нравится, сжимая губы, чтобы принять его сильнее и глубже, а затем неистово сосу, пока твой толстый и твердый член скользит по моему языку, прежде чем врезаться в мое горло. Ты делаешь череду неравномерных толчков бедрами, а затем на несколько мгновений останавливаешься и полностью вытаскиваешь член — лишь чтобы наклониться и провести губами по моему рту. Твоя кожа ощущается так чувственно — теплая и шелковисто-гладкая, с мускусно-соленым привкусом пота и возбуждения — и я жадно выгибаюсь навстречу тебе, пока ты наконец не выпрямляешься, снова пристраиваясь членом к моему рту. Я медленно обвожу его языком, начиная с легких щелкающих движений, затем переходя к более длинным лизаниям и неглубоким поцелуям, прежде чем издать приглушенный стон, когда ты резко толкаешься сразу до конца. Боже, ты так близок к оргазму, не так ли: я чувствую, как подергиваются твои мышцы каждый раз, когда я попадаю по особенно чувствительному месту. Это ощущение настолько притягательно, что меня уже даже не волную я сам — я могу сосредоточиться лишь на том, чтобы доставить тебе как можно больше удовольствия. Однако у тебя явно другие планы, потому что каким-то образом ты все же сохраняешь достаточно самообладания, чтобы прижать мои ноги к моей груди, так, что я сгибаюсь пополам, и ты наклоняешься, раскрываешь меня обеими руками и начинаешь вылизывать меня. Когда скользкая толщина твоего языка проникает внутрь, я дрожу, а затем издаю сдавленный стон, совершенно теряя нить происходящего, от чего моя голова замирает, и тебе приходится двигать бедрами, чтобы возместить это. Я продолжаю беспомощно стонать вокруг твоего члена, мое тело делает жалкие маленькие рывки от удовольствия каждый раз, когда в тугое кольцо мышц вонзается твой язык, в то время как ты продолжаешь толкаться вперед и назад, трахая мой рот. Я слышу, как ты шепчешь мое имя, и когда я начинаю покачиваться к твоему лицу, ты просовываешь внутрь длинный палец, помогая себе погрузить язык глубже — лижешь и сосешь теплыми, влажными кругами, прежде чем, наконец, добавить второй палец. — Просто отпусти себя, — говоришь ты, ненадолго отстраняясь, чтобы поцеловать мое бедро. — Я хочу, чтобы ты наслаждался, любимый. Ничто более не имеет значения. Искренность в твоем тоне настолько очевидна, что я инстинктивно понимаю, насколько глубоко ты веришь в то, что говоришь, — не в последнюю очередь из-за того, как сильно тебе нравится наблюдать, как я разваливаюсь на части под твоими прикосновениями. В этом смысле я едва ли уделял внимания своему члену, но я так лихорадочно заведен, что, когда ты начинаешь ласкать мою простату, я знаю, что все равно кончу. Иное невозможно — неизбежно — и когда ты меняешь положение лица, чтобы начать сосать тугую, скользкую кожу, натянутую вокруг твоих пальцев, я почти отчаянно выгибаю спину, ноги обвиваются вокруг тебя, и я впиваюсь пяткой в твою спину, отчаянно пытаясь удержать тебя на месте. О, блядь, я такой мокрый: с меня капает твоя слюна, а мой живот покрывается блестящей лужицей предэякулята. На самом деле, в том, чтобы кончить так быстро, есть что-то унизительное, но даже пытаясь сдержаться, я понимаю, что сопротивление бесполезно. Ты всегда воздействуешь на меня так: словно мое тело гораздо охотнее следует твоим указаниям, чем моим собственным. Моя свободная рука запутывается в простыне, бедра толкаются в пустоту, а затем я издаю еще один отчаянный стон от того, как моя задница сжимается на твоем языке и пальцах, которые так безжалостно меня трахают. — О да, — говоришь ты, понимая, что это вот-вот произойдет. — Мой прекрасный мальчик. Да. Ты хватаешь меня за лодыжки, раздвигаешь мои ноги шире, чтобы наблюдать за моим оргазмом, затем ждешь, пока я не задрожу и не опустею, прежде чем снова наклониться, собирая сперму с моего живота и облизывая пальцы. Невероятно, но все это время ты умудряешься продолжать вбиваться в мое горло — однако даже твоя железная выдержка не может длиться бесконечно, потому что именно сейчас ты издаешь последний стон, твои бедра начинают дрожать, и ты тут же кончаешь. Я экстатически стону, чувствуя, как ты наполняешь мой рот, но, хотя кажется, что это длится вечность, ты каким-то образом умудряешься вытащить член, не закончив, чтобы слить остатки мне на лицо. Это ощущение тут же заставляет меня стонать еще громче, потому что все это так чудесно интенсивно: как твои пальцы вплелись в мои волосы, чтобы удерживать мою голову неподвижно, пока густые, горячие струи брызгают на мой подбородок и скулы. Я пытаюсь провести языком, чтобы слизать все, до чего могу дотянуться, и, увидев это, ты сам стонешь, затем наклоняешься вперед, чтобы поцеловать меня, погружая язык глубоко в мой рот, явно желая почувствовать свой собственный вкус. Когда все наконец заканчивается и мы оба перестаем задыхаться, ты опускаешься на колени, обхватывая мое лицо руками, а затем снова целуешь меня с огромной заботой и тщательностью. Ты нежно поглаживаешь мою челюсть большим пальцем, почти словно пытаясь меня утешить, и только тогда я осознаю, насколько разбитым я, должно быть, выгляжу: губы распухли от трения, влажные волосы спутались на лбу, а из глаз текут слезы от многократного проявления рвотного рефлекса. Вероятно, я выгляжу так, будто пережил какое-то тяжелое испытание, поэтому я завожу руку назад, запутываясь пальцами в твоих волосах, слегка тяну их, а затем стону в твой рот, подтверждая, что со мной все в порядке и я наслаждался этим так же, как и ты. На самом деле, у меня кружится голова — я даже чувствую себя словно бредящим — и в конце концов просто лежу, пьяно уставившись в потолок, курсируя по набору реакций, начинающихся с прерывистого дыхания, переходящих в нечто вроде хихиканья и, наконец, завершающихся серией отрывистых восклицаний вроде: — О боже. О боже мой, это было… Боже. Ебаный ад. — Это очень глубокомысленно, Уилл, — ласково говоришь ты. — Ты прирожденный богослов. — Ну, так и было. — Да, так и было. Согласен. — Боже, — повторяю я. — Однако, какое отношение ко всему этому имеет бог? — спрашиваешь ты, наклоняясь еще ниже и прижимаясь лбом к моему виску. — Я бы предложил не впутывать Его в это. — Ганнибал, заткнись, — дружелюбно говорю я. — Безусловно, полагаю, у него есть тенденция пробираться туда, где его не хотят видеть — сюда, как и во многие другие места. — Серьезно, — говорю я, делая вид, что кусаю тебя за плечо, — заткнись. Почему мы просто не можем провести приятный, нефилософский, нетеологический посткоитальный момент, как нормальные люди? — Потому что мы не нормальные, — отвечаешь ты, ничуть не обеспокоенный этим фактом. Я фыркаю от смеха, и ты снова улыбаешься, прежде чем начать гладить мои волосы. — Еще какие-нибудь религиозные откровения, чтобы помочь тебе прийти в себя? — добавляешь ты. — Нет, — говорю я, делая вид, что обдумываю это. — Думаю, на этом все. — Ну, в таком случае: аллилуйя. — Ой, правда, заткнись, — говорю я. Я делаю прерывистый вдох, а затем снова начинаю смеяться, отчего твоя улыбка тут же становится еще шире. — Ты нравишься мне таким, — тихо говоришь ты. — Mylimasis: очень нравишься. Такой шаловливый и жизнерадостный. Пленительный. Прекрасный, — ты снова наклоняешься для еще одного поцелуя, твой губы легко касаются моих, затем ты облизываешь мой рот, после чего отстраняешься, слегка потянув зубами напоследок. — Конечно, это также не совсем точно, потому что все, что ты делаешь, пленительно — и ты всегда прекрасен. Еще даже не договорив, ты уже тянешься к моим губам, и какое-то время кажется, что ни один из нас не собирается утруждать себя движением и останется в таком положении навсегда. Единственная проблема в том, что моя голова все еще свисает с кровати, и в конце концов я нахожусь в таком положении так долго, что чувствую головокружение, и мне приходится с неохотой прекратить целовать тебя, чтобы снова выпрямиться и рухнуть на подушки. Ты тут же устраиваешься рядом со мной, и я некоторое время просто нежно поглаживаю твое тело, исследуя его углубления и контуры, любуясь сочетанием угловатых костей и гладких, упругих мышц. Ты невероятно мужественен во многих смыслах, но при этом обладаешь определенной скульптурной элегантностью, которая возвышает тебя над простой грубой силой. Мне это так нравится — я хочу запомнить, какой ты на ощупь. В каком-то смысле это напоминает мне старые времена и то, как я восхищался тобой, скрываясь за маской бесстрастного безразличия, которое никогда не было по-настоящему искренним. Полагаю, между нами всегда было что-то чувственное, не так ли — даже до того, как приобрело сексуальный характер. Я всегда считал тебя красивым. — Я люблю тебя, — тихо говорю я. Затем ненадолго прижимаю ладонь к твоей грудине, восхищаясь медленным, размеренным биением твоего сердца. — Ты такой потрясающий. Ты идеален. Мне никогда не надоест прикасаться к тебе. Твоя реакция на подобные ситуации всегда невероятно умилительна, потому что, как бы ты ни старался это скрыть, совершенно очевидно, как сильно тебе нравится внимание. К этому моменту ты уже нежишься в нем: практически красуешься. Как по команде, твои губы изгибаются в одной из твоих редких пылких улыбок, и я целую тебя еще нежнее, прежде чем наконец стащить себя с кровати и начать готовить обещанный завтрак. Честно говоря, я немного жалею, что предложил это: в основном потому, что мне лень, но также потому, что я знаю, что ты будешь наблюдать за каждым этапом приготовления своими пристальными глазами, будучи готовым начать отдавать непонятные указания, как только тебе покажется, что я вот-вот проебусь. Наверное, мне следовало бы просто разоблачить твой блеф и накормить тебя хлопьями, но в конечном итоге желание порадовать тебя восторжествовало над мелочным мудачеством, и в итоге я выбираю блинчики из рикотты — на том основании, что это блюдо относительно высокого уровня и не требует значительных усилий. Конечно, ванили или пахты нет, но я все же нахожу в холодильнике свежий лимон и даже немного остатков сиропа от заправки, которую ты готовил на прошлой неделе. — Пахту можно приготовить самостоятельно, — подаешь голос ты (потому что, конечно же, ты ничего не можешь с собой поделать). — Просто добавь столовую ложку лимонного сока в стакан молока и подожди, пока оно свернется. Я останавливаюсь, чтобы слегка, ласково закатить на тебя глаза (а затем и на себя за то, что не догадался закрыть дверь в спальню), а затем осмотрительно перемещаюсь так, чтобы ты больше не видел, что я делаю. Я все же следую твоему совету, и даже заморачиваюсь с тем, чтобы растопить немного сливочного масла в сиропе, прежде чем смешать его с горстью свежих ягод и добавить большую пышную ложку сливок. После этого я завариваю чашку эспрессо — крепкого и темного, точно такого, как ты предпочитаешь, и аккуратно наливаю стакан апельсинового сока, который делаю сам с помощью отельной соковыжималки. После этого я смачиваю руки водой и провожу ими по волосам, пока они не станут взъерошенными, как тебе нравится, прежде чем ослабить пояс халата, так что он вот-вот соблазнительно соскользнет. Подозреваю, ты заметишь и оценишь и то, и другое примерно одинаково, и когда я возвращаюсь в спальню, твоя реакция тут же подтверждает эту теорию: ты опасно близок к тому, чтобы посмотреть на меня с удивлением, прежде чем твои глаза приобретают мрачно-напряженное выражение, от которого они всегда выглядят мерцающими. Я замираю в дверном проеме, намеренно продлевая это мгновение, а ты протягиваешь руку и говоришь таким низким и настойчивым голосом, что он словно тлеет: — Иди сюда, Уилл. Услышав твой тон, я не могу сдержать улыбку, потому что, хотя мне и немного стыдно в этом признаться, в возможности оказывать столь огромное влияние, просто войдя в комнату, есть что-то неоспоримо опьяняющее. Я делаю несколько медленных шагов к кровати, а затем снова останавливаюсь, наклоняя голову набок и бросая на тебя вызывающий взгляд из-под ресниц. — Посмотри на себя, — добавляешь ты с явным восхищением. — Ты выглядишь… — ты медлишь, затем оглядываешь мое лицо. — Съедобным. Ты делаешь это специально, не так ли? — моя слабая улыбка становится чуть шире, и ты тут же тоже начинаешь улыбаться. — Я восприму это как подтверждение. Поздравляю, агент Грэм — вы преуспели. — Отлично, — легкомысленно говорю я. — Я хорошо справился? — Определенно: чрезвычайно хорошо. Могу я прикоснуться к тебе? — Нет, доктор Лектер, не можете. — Понимаю, — отвечаешь ты с еще одной медленной улыбкой. — Ты собираешься заставить меня убедить тебя? — я в ответ изгибаю одну бровь, затем удобнее перехватываю поднос, показывая, что я счастлив просто стоять здесь и ждать. — Мне придется это заслужить, — добавляешь ты. — Верно? Полагаю, это твое наказание за мои разнообразные проступки. — В основном, — соглашаюсь я. Конечно, только ты мог бы назвать свое недавнее поведение всего лишь «проступком», но я не собираюсь уличать тебя в этом. — Ну, тогда давай, — добавляю я. — Чего ты ждешь? Покажи все, на что способен. — Какой же ты ужасный тиран, — говоришь ты с явным одобрением. — Не то чтобы я мог тебя винить. В конце концов, это одна из сил красоты: от нее ожидают жестокости и капризности. Это привилегия красоты. Интересно, что бы ты принял в качестве достаточно искреннего прошения? Что, если бы я сказал «пожалуйста» и это звучало бы так, будто я говорю это всерьез? Что, если бы я пообещал, что оно того стоит? — Ну, в таком случае, — говорю я, изящно выгибая спину, вытягиваясь всем телом так, что мои бедра наклоняются. — Возможно, я бы позволил тебе. Если бы это звучало так, будто ты говоришь это всерьез, — и если бы оно того стоило. — Тогда сделка? — отвечаешь ты. — Обмен одного желания на другое: ты наслаждаешься, принимая обожание, а я получаю удовольствие от того, что являюсь твоим учеником. Это кажется более чем справедливым, — ты снова замолкаешь, твой взгляд скользит вниз, туда, где моя очевидная эрекция начинает выпирать из-под халата. — И все же ты сейчас так возбужден, — добавляешь ты таким тихим и рокочущим голосом, что это почти мурлыканье. — Не так ли, любимый? Ты отстранен и безразличен ко всему этому вниманию, но даже так ты все же не можешь полностью это скрыть. Ты бы сделал это, если бы мог? Или ты все же позволишь мне получить свою награду за преданность? Боже, как я обожаю звучание твоего голоса в такие моменты: оно возбуждает почти так же, как и твои прикосновения. На этот раз я ничего не отвечаю, лишь снова улыбаюсь, прежде чем ступить на шаг ближе к кровати. — Я не верю, что ты настолько безжалостен, — тихо добавляешь ты. — Ты ведь не совсем лишен милосердия, правда? Ты бы не стал использовать свою победу надо мной таким бессердечным образом. — Мм-м, может быть, — говорю я, делая еще один медленный шаг вперед. — Возможно, я решу, что ты заслужил немного снисхождения — только на этот раз. Ты улыбаешься, а затем бросаешь взгляд на поднос — теперь, когда я наконец достаточно близко, чтобы ты увидел, что на нем. — Выглядит восхитительно, любовь моя, — говоришь ты. — Хотя, раз уж мы заговорили о восхитительном, уверен, мы договорились о том, как именно будет подан завтрак? — следует еще одна, более продолжительная пауза, пока ты медленно переводишь взгляд с моего паха на грудь, а затем обратно. — Пора тебе снять этот халат. Я слегка ухмыляюсь, затем ставлю поднос на ковер и снова выпрямляюсь, начиная развязывать пояс. — Вот так, — говоришь ты тем же мурлыкающим тоном, что и прежде. — Хороший мальчик. Но не торопись, у нас целый день впереди. Делай это медленно… просто позволь ему соскользнуть. Для начала только плечи, пожалуйста: дай мне посмотреть на свои ключицы. О, взгляни на себя, Уилл. Такой бледный и прекрасный: точно как слоновая кость. Как тебе удается сделать отсутствие цвета таким красочным? Теперь спусти рукава чуть ниже… прямо через предплечья до запястий. Хорошо — идеально. Чувствуешь, как легко скользит ткань? Едва ли требуются усилия, верно? Как будто она со мной в союзе и хочет видеть твое тело разоблаченным так же сильно, как и я, — ты снова замолкаешь, а затем тихо удовлетворенно вздыхаешь. — Изысканно, — говоришь ты. — Подержи ее еще несколько мгновений на бедрах, а затем, когда я скажу, позволь ей соскользнуть на пол. Признаться, часть меня наблюдает за всем этим с ласковым раздражением, втайне закатывая глаза на тебя за то, что ты устраиваешь из всего целое представление. Другая часть также несколько озадачена, недоумевая, как, черт возьми, неуклюжий стриптиз средь бела дня в отельном халате может быть настолько возбуждающим. Но в конечном итоге обе они оказываются покорены третьей частью, которой удалось объединить их чувства и прийти к выводу, что, черт возьми, да, это правда возбуждает — почти невыносимо. Думаю, в основном это объясняется тем, что зрителем являешься ты, потому что сейчас ты выглядишь невероятно чувственно: несколько прядей волос запутались в ресницах, простыни искусно собраны на талии, а на груди виднеются элегантные синяки и царапины от того, как я цеплялся за тебя ночью. У тебя такой напряженный, хищный взгляд (который, если честно, нравится мне больше всего), который всегда указывает на то, что ты нежишься в ощущении собственной внутренней силы, прежде чем приготовиться к нападению. Мне даже не нужно опускать взгляд, чтобы понять, насколько твердым я становлюсь — и по выражению твоего лица совершенно очевидно, что ты тоже это заметил. — Иди сюда, — повторяешь ты. Твой голос к этому моменту звучит невероятно: настолько низкий и томный, что к нему следовало бы добавить предупреждение о возрастном ограничении. — Поставь поднос на тумбочку, пожалуйста. Затем оставайся на месте и наклонись ко мне. Я снова слегка ухмыляюсь (потому что, несмотря на накал момента, невозможно не ухмыльнуться), прежде чем наклониться, чтобы поднять поднос с ковра. Очевидно, ты это спланировал: статуэтка Минотавра уже надежно спрятана в коробку, а лампу ты переместил в дальний угол, убрав на пол телефоны и часы. Я ставлю поднос на освободившееся место, затем хватаюсь за край тумбочки, чтобы получить опору, провокационно выгибаю спину и медленно наклоняюсь. Твое дыхание тут же сбивается, ладонь восторженно поглаживает внутреннюю сторону моего бедра. — Да, — говоришь ты. — Именно так. Раздвинь ноги чуть шире, любовь моя. Вот так: идеально. О, посмотри на себя, mano meilė — ты так прекрасен. Такое гладкое, упругое тело, — следует небольшая пауза: я хватаюсь за край тумбочки, дрожа, а затем издаю тихий стон, услышав, как ты плюешь на большой палец, после чего подушечка начинает медленно, скользко двигаться кругами по тугому сжатию моей задницы. О боже, вход действительно очень тугой, и он поддастся в любую секунду… в любую. — Блядь, — говорю я. Мое дыхание перерастает в череду неистовых вдохов, заполняющих тишину комнаты. Я уже начинаю покачиваться прерывистыми движениями, не в силах сопротивляться желанию толкнуться вниз — туда, где ты нежно растягиваешь и изучаешь мою задницу. — О, блядь, Ганнибал… — Кожа выглядит такой нежной, — тихо говоришь ты. На несколько секунд ты замедляешь ритм, осторожно двигаясь и исследуя, мягко раскрывая меня. — Такой болезненной. Бедный мой мальчик. Ты так много вытерпел для меня прошлой ночью, не так ли? — Блядь, да, — говоря это, я опускаю взгляд между своих ног, и издаю еще один стон, наблюдая, как густая струя предэякулята вытекает из моего набухшего члена и капает на ковер. При виде этого у тебя тоже перехватывает дыхание, прежде чем ты быстро набрасываешься на меня, снова целуя: страстно и собственнически, вонзая язык в мой рот, а затем царапая зубами мою нижнюю губу. — Ты всегда слишком перенапрягаешься, — говоришь ты, наконец отстраняясь. — Вынуждаешь свое тело выходить за пределы его возможностей. — И я наслаждался каждой секундой, — я дрожу еще сильнее, дыхание сбивается в тихий, непроизвольный стон, и я раздвигаю ноги еще шире, предоставляя тебе лучший доступ. — Боже, мне так понравилось. Я обожаю, когда меня трахают в задницу. Ты тихо довольно вздыхаешь, с очевидным наслаждением поглаживая и массируя мой вход медленными круговыми движениями. — И теперь ты пожинаешь плоды, — говоришь ты. — Но ты же оправишься, правда, любовь моя? Тебе нужно лишь время и уговоры. Сегодня вечером я тебе помогу — я раздену тебя, а затем уложу на свои колени. Ты бы хотел этого, Уилл? Немного терпения и много масла, и скоро ты будешь как новенький. Ты будешь сжимать мои пальцы, умоляя меня дать тебе больше. По мере того, как ты усиливаешь давление, я выгибаю спину и начинаю двигаться, громко стону, прижимаясь к невероятно широкой толщине твоего большого пальца. Мной овладело желание, и нет никакого чувства сдержанности: лишь тепло и отзывчивость, когда он так плавно скользит внутрь и наружу, в то время как ты нежно направляешь мое бедро другой рукой. — Да, это так разочаровывающе, не правда ли? — тихо говоришь ты. — Ты хочешь большего прямо сейчас, но все еще не готов. Тебе это так нравится, верно, любовь моя? По крайней мере, в таком беспокойстве ты выглядишь очень красиво — надеюсь, это хоть какое-то утешение для тебя. Я обожаю это, Уилл: я никогда не встречал никого настолько отзывчивого, как ты. Такой восхитительный, такой тактильный… то, как ты можешь достичь оргазма, просто чувствуя, как я толкаюсь внутрь тебя. Ты ненадолго отстраняешься, снова плюешь себе в руку, а затем возобновляешь поглаживание медленными, уверенными кругами: нежно, но настойчиво вдоль скользкого кольца мышц, пока твой большой палец не сменяется двумя пальцами, которые погружаются внутрь меня до самых костяшек. Я тут же неистово вздрагиваю — все мое тело напрягается и балансирует на самом краю. — Ох, — шепчу я. Я вот-вот окончательно сорвусь, безумно осознавая, как крепко я сжимаю тебя, пытаясь почувствовать как можно большую наполненность. — О да, да… — Да, — повторяешь ты очень тихо и напряженно. — Ты этого хочешь, правда? — О боже, да, я хочу, — мои зубы сжаты, глаза крепко зажмурены, ногти впиваются в ладони. В ушах дико стучит мое сердцебиение. — Блядь, Ганнибал, — шепчу я. — Мне это нравится. О боже, мне это очень нравится. Кажется… о, блядь. Блядь. Кажется, я сейчас кончу. — Ты выглядишь так прекрасно, когда я делаю это с тобой, — говоришь ты тем же мягким голосом. Следует небольшая пауза, и я даже без слов понимаю, что ты любуешься тем, как я растянут вокруг твоих пальцев. — Мне никогда не надоедает смотреть на тебя. Это такая маленькая часть твоего тела, не правда ли? Такая крошечная и тугая, но все же способная доставить тебе столько удовольствия. Посмотри, насколько твердым и влажным ты становишься, просто от того, что я исследую тебя здесь. — О боже, я знаю… я знаю… — Я хочу, чтобы ты посмотрел, любимый. Вниз, на ковер — видишь это влажное пятно, натекающее с тебя? Мой прекрасный мальчик. Тебе это так нравится. — Я знаю, — беспомощно говорю я. — О. О, блядь, блядь, это просто так приятно. По мере того, как ты усиливаешь давление, я покачиваюсь назад, издавая еще один прерывистый вздох, а ты бормочешь что-то восторженное на литовском. Твои пальцы все еще движутся по скользкому от слюны кольцу мышц: ласкают, потирают — почти играют с ним — затем расслабляют меня достаточно, чтобы снова войти и помассировать мою простату, прежде чем снова полностью выйти и дразняще погладить ободок. Мои бедра постоянно дергаются навстречу твоей руке, бесстыдно стремясь получить больше, когда я трахаю себя твоими пальцами: словно я хочу объезжать их, пока не кончу, сжимая их. Каждый толчок твоей руки вызывает у меня новый стон, и я запрокидываю голову, а затем сильно дрожу, когда свежая струя предэякулята вытекает из моего ноющего члена и капает на пол. Ты так искусен в этом, этого нельзя отрицать: заставляешь меня подрагивать на самом краю разрядки в изысканной, продуманной пытке, которая так уникально твоя. — Да, блядь, — слышу я свой голос. Слова спотыкаются друг о друга: просто прерывистый поток звука. — Вот так, пожалуйста, да, трахай меня сильнее… Ты наклоняешься, слизывая капельку пота с моих лопаток, затем ненадолго отстраняешься, добавляя на пальцы еще слюны. — Ты все еще такой узкий, — говоришь ты. — Это неохотное маленькое отверстие между твоими ногами… изо всех сил старается не пустить меня. Ты ничего не можешь с этим поделать, правда, любовь моя: инстинкт твоего тела заставляет тебя отказать мне, не пуская меня внутрь. Но ты все же знаешь, что должен, не так ли, mylimasis? Ты знаешь, что у тебя нет выбора. Ничто не может изменить того факта, что я должен быть там. — Боже, ты дождаться не можешь, чтобы снова потрахаться, правда? — выдыхаю я. Ты тут же согласно вздыхаешь, явно уже не в состоянии скрыть это. — Ты ни о чем другом не можешь думать. Ты переводишь дыхание немного громче, затем медленно продвигаешься вперед, пока не проникаешь в меня лишь кончиком пальца. — Не могу отрицать, mano meilė. — Знаю, что не можешь, — я втягиваю воздух носом, а затем шипяще выдыхаю. — Это сводит тебя с ума, не так ли? Боже, посмотри, как ты возбужден. Каково это — быть вынужденным в кои-то веки учиться самоконтролю? На несколько мгновений я снова смотрю на свой член, покачивающийся, набухший и тяжелый между ног, сильно дергающийся, когда из щели вытекает еще одна густая струя предэякулята. Я слегка всхлипываю, затем опускаю руку, обхватывая его, слегка поглаживая большим пальцем скользкую головку, а затем несколько раз медленно и сильно дергаю. Наблюдая за мной, ты бормочешь что-то экстатичное, а затем быстро наклоняешься и накрываешь свободной рукой мою, смазывая пальцы моим предэякулятом. — Я знаю, о чем ты думаешь, — говорю я. — Ты мечтаешь о возможности схватить меня за бедра и начать запихивать этот огромный член в мою задницу. Этого ты хочешь? Да, конечно, — добавляю я, прежде чем ты успеваешь ответить. — Боже, я был бы таким узким — тебе бы потребовалось целая вечность, чтобы он вошел, да? Все это время я бы кричал, но ты бы все равно знал, что я не хочу, чтобы ты останавливался. Тебе даже не нужно было бы спрашивать меня. Я бы истекал от того, как сильно я люблю чувствовать тебя внутри себя: раздвигать ноги для тебя, умолять тебя об этом, просить, чтобы ты трахнул меня и наполнил своей спермой… К этому моменту мои глаза крепко зажмурены, но я все же слышу резкий судорожный звук от того, как участилось твое дыхание. Мне нравится наблюдать, как ты теряешь контроль над собой, когда я разговариваю с тобой таким образом. Полагаю, в этом есть определенный смысл: вполне естественно, что настолько интеллектуальный человек, как ты, должен хорошо реагировать на ментальную стимуляцию. Твое воображение такое яркое, не правда ли? Почти такое же, как и мое, хотя и по-другому. На самом деле, это осознание вызывает у меня внезапный прилив вдохновения, и я стону еще громче, прежде чем наклониться вперед и отодвинуть поднос в сторону, пока посуда не начинает грубо стучать друг о друга. — Я хочу, чтобы ты это съел, — говорю я несколько дико. — Сейчас. Только не с тарелки — я хочу, чтобы ты съел это с меня. Если ассоциация очевидна, то и невероятно зловещие последствия также: я слышу, как твое дыхание снова сбивается. Возможно, ты не можешь поверить, что я действительно говорю всерьез — как будто ты пересек черту возможности говорить, и просто притягиваешь меня к своей груди и целуешь каждый участок кожи, до которого можешь дотянуться. Твои руки такие сильные и крепкие, когда ты обнимаешь меня. Никогда не отпускай меня. — Я хочу чувствовать тебя, — добавляю я, намеренно твердо, чтобы показать, что я не только говорю всерьез, но и активно хочу этого. — Используй зубы. Твое дыхание такое теплое на моей щеке, и на несколько мгновений ты становишься совершенно неподвижным, прежде чем внезапно ожить с такой скоростью, что это граничит с агрессией: поднимая меня за талию, затем грубо переворачивая на кровать, пригвождая к матрасу своим телом, одновременно протягивая руку к подносу. Ты начинаешь с того, что сбрызгиваешь сиропом мою грудь, но вскоре добавляешь и сливки с фруктами; и, конечно же, твой рот следует за руками — сплошные язык, зубы и горячие выдохи, пока ты вкушаешь еду прямо с моего обнаженного тела. Я издаю тихий стон, затем выгибаюсь навстречу тебе, задыхаясь каждый раз, когда мне кажется, что ты собираешься меня укусить — несмотря на то, что я совершенно уверен, что этого не произойдет. Я словно чувствую, как ты покрываешь меня со всех сторон одновременно: невесомыми поцелуями или просто дыханием, и мои мышцы подергиваются везде, где побывали твои зубы. Все это время я прижат твоим весом и силой, моя грудь вздымается и опадает, я вытягиваюсь, словно предлагая тебе себя: словно я приношу жертву. Мой член упирается в твое бедро, и в то же время я чувствую горячую толщину твоего, мы оба близки к тому, чтобы потерять контроль над собой от того, как сильно мы этого хотим. Словно подтверждая мои мысли, ты издаешь горловой рычащий звук, а затем еще сильнее, чем прежде, скребешь зубами по моей ключице. Ощущение электризующее, заставляющее меня громко и бесстыдно стонать, пока мой член содрогается, оставляя на животе блестящий след предэякулята. При виде этого ты снова рычишь, кратко вдыхая мою кожу, словно пытаясь вдохнуть меня, а затем слизываешь лужицу. Чтобы поощрить тебя, я выгибаю спину, и ты повторяешь то же медленное, плавное движение, а затем делаешь это снова — и снова — чередуя влажные поглаживания с дразнящими лизаниями и все это время шумно вздыхая, чтобы я слышал и знал, что ты считаешь меня чем-то восхитительным, чего тебе никогда не бывает достаточно. В то же время я прикусываю губу, издавая еще один хриплый стон, сдвигаюсь по кровати, обхватываю тебя ногой и впиваюсь пяткой в твой позвоночник. Ты быстро отталкиваешь меня за бедра, и я снова вздрагиваю и напрягаюсь, затем запутываюсь рукой в твоих волосах, с нарастающей настойчивостью дергая, пытаясь опустить твою голову вниз. Это невероятно ебануто — я знаю, что это так — но почему-то удовольствие даже не сексуальное. Напротив, это почти эйфорическое чувство доверия и безопасности от того, что я позволяю тебе это делать, ни разу не чувствуя себя неуютно или испуганно. Это словно чествование близости, но также прощения и исцеления. Словно прочитав мои мысли, ты смещаешься немного ниже, чтобы провести губами по месиву узловатой рубцовой ткани на моем животе. Очевидно, как сильно ты хочешь почувствовать ее, и, в свою очередь, почти шокирует осознание того, как сильно я хочу позволить тебе это. Твой язык теплый и влажный, он впивается в складки поврежденной кожи — в какой-то момент ты посасываешь так сильно, что кажется, будто ты хочешь снова вскрыть их — и, как ни странно, эта интенсивность трогательна: тот факт, что я больше года отказывался позволять тебе приближаться к ним, и твой очевидный экстаз теперь, когда я наконец разрешаю тебе прикоснуться ко мне там. Это настолько неистово, что в итоге я вздрагиваю — однако даже тогда не из-за того, что меня это как-то провоцирует, а просто потому, что давление становится почти щекотным. — Все в порядке, Уилл, — шепчешь ты. Твой голос звучит очень успокаивающе, и я невольно поражен тем, как быстро ты отстраняешься: это еще одно доказательство того, что ты явно говорил всерьез о своем прежнем обещании проявлять эмпатию. — Любовь моя. Mylimasis. Mano meilė. Ты же знаешь, я никогда не причиню тебе вреда. Ты говоришь не с обидой или оскорблением, а с глубокой искренностью, глядя на меня с явной преданностью, пока твои ладони скользят по моим ребрам легчайшими движениями. На самом деле, ты достаточно искренен, что я невольно вижу в этом определенный черный юмор: что ты можешь так честно объявлять об этом, когда всего несколько секунд назад вел зубами по воспоминаниям о том времени, когда едва не убил меня. Полагаю, так можно сказать о всем моем теле, не так ли? Живой музей из плоти, хранящий множество реликвий всей твоей жестокости и негодования. Вот только это уже не ты — как и не я — и чтобы показать, что меня это не волнует, я хватаю тебя за волосы и снова прижимаю твое лицо к своему животу. — Не останавливайся, — говорю я. — Делай это сильнее. О боже, ты так приятно ощущаешься. Такой теплый. Я чувствую, как бешено бьется твое сердце напротив моего — слышу рев крови. В том, как твой вес прижимает меня, есть что-то глубоко безопасное и оберегающее, и я нетерпеливо подаюсь к тебе, требуя большего контакта, при этом не боясь тебя. К этому моменту твои зубы снова на моей шее, ты облизываешь точку пульса, а затем нежно скребешь тонкую кожу, покрывающую вены и артерии — все эти жизненно важные структуры, которые ты на моих глазах вырывал из множества других шей этими же острыми зубами. При мысли об этом я издаю тихий стон, мой член дергается на животе, тонкая струйка предэякулята стекает на бедро. — Я вкусный? — спрашиваю я, затем слегка улыбаюсь тому, что этот вопрос заставляет тебя тоже застонать. Это как держать тигра за хвост: я знаю, большинство людей сказали бы мне, что я сошел с ума, позволяя себе быть столь уязвимым с тобой. — Ты трахнешь меня сегодня вечером, — добавляю я с придыханием. — Ты понимаешь? На кухне. Тебе бы это понравилось, верно? Все твои любимые соблазнения происходят там. На этот раз твой ответ — лишь низкий рычащий звук. Я чувствую, как большие, сильные руки сжимают мои тазовые кости, как твои губы экстатически облизывают и посасывают всю плоть, которую ты так глубоко опустошил в прошлом. Твой рот такой мягкий и теплый. Голодный. Благоговейный. Я снова стону, покачиваясь навстречу прикосновению. — Да, тебе нравится, как это звучит, не так ли? — спрашиваю я. — Кухня — это место, куда ты приносишь свою добычу. Только я не твоя добыча, правда? И никогда ею не был, — на несколько секунд я осекаюсь, временно неспособный сосредоточиться на чем-либо, кроме горячего, медленного движения твоего языка, исследующего мое тело. Боже, это так приятно: словно тебе нужно смаковать каждую часть меня. — Я хочу, чтобы ты нагнул меня над стойкой, — наконец добавляю я. — А потом я ожидаю, что ты постараешься. Это значит, никакой смазки. Вместо этого ты будешь вылизывать меня, и меня не волнует, сколько времени это займет. Я хочу, чтобы ты стоял на коленях, раскрывал меня руками и толкался языком внутрь и наружу моей задницы. Сначала ты должен сделать ее мокрой, а потом трахнуть так сильно, чтобы ты почувствовал, как я начинаю кончать вокруг твоего члена. Честно говоря, к этому моменту я так безумно заведен, что если бы ты перевернул меня и трахнул по-настоящему, у меня не было бы никаких претензий. Независимо от контекста, я знаю, что никогда, никогда не устану от этого: от того, как ты всегда можешь заставить меня чувствовать себя объектом желания, а не проблемой, которую нужно решить, или предметом разрушений. На самом деле ты настолько явно утратил контроль над собой, что я всецело ожидаю, что ты это сделаешь, но в конце концов (к моему удивлению) оказывается, что нет. Полагаю, наиболее вероятное объяснение в том, что ты боишься причинить мне боль — твоя осторожность, с которой ты избегаешь моей поврежденной грудной клетки, является тому доказательством — поэтому я просто жду, пока ты слижешь последние остатки еды, прежде чем вскочить и самому наброситься на тебя, повалив на кровать. Ты ахаешь от неожиданности, а я улыбаюсь, поглаживая пальцами твое лицо, а затем жду, пока ты откроешь рот, чтобы заговорить, и я смогу толкнуться в него языком. — Какой невероятно коварный ход, — говоришь ты, когда я наконец отпускаю тебя, чтобы порыться в тумбочке в поисках смазки. Ты тоже улыбаешься, выглядя почти мечтательным — ясно, что ты так же хорошо, как и я, понимаешь глубину доверия, которое подразумевали последние несколько минут. — Я разрываюсь между негодованием на тебя за то, что ты застал меня врасплох, и восхищением хитростью, которая позволила этому случиться. — Ну, пока ты разбираешься, — говорю я, — просто лежи и не двигайся, — я снова улыбаюсь, затем открываю крышку смазки, сбрызгивая свою ладонь. — Ты как? — Думаю, с небольшим отрывом побеждает восхищение, — ласково отвечаешь ты. — Ты идеальный хищник, не так ли, любовь моя? Я всегда это знал — я видел это в тебе. Твоя свирепость, скрытность и охотничье сердцебиение. Ужас и трепет, mylimasis: все, что тебе нужно, — это клыки и когти. Я начинаю смеяться, затем наклоняюсь и легко бодаю тебя лбом. — Потому что я повалил тебя на кровать? — Потому что ты победил меня, — говоришь ты. — Всецело. Один хищник захватил территорию другого. Ты все еще улыбаешься, но на этот раз в твоих словах чувствуется нежная искренность, которая ясно дает понять, что ты имеешь в виду скорее эмоциональное поражение, чем какое-либо физическое. Несколько мгновений я просто смотрю на тебя, а затем ласково поглаживаю твою щеку. — Я не хотел побеждать тебя, — говорю я. — И до сих пор не хочу. Я лишь хочу быть с тобой — это все, чего я когда-либо действительно хотел. — Знаю, любовь моя, — отвечаешь ты тем же мягким голосом. — Мне просто жаль, что мне потребовалось так много времени, чтобы осознать то же самое. — Все в порядке, — я снова встречаюсь с тобой взглядом, выражение моего лица такое же щемящее и нежное, как и твое. — Как я и сказал — мы разберемся по ходу дела. Заканчивая говорить, я наклоняюсь, чтобы снова поцеловать тебя, втайне размышляя, как, черт возьми, мне теперь плавно перейти к сексу так, чтобы это не выглядело слишком резко или неловко. О боже, может, мне вообще не стоит пытаться — может, это неуместно? Может, ты просто хочешь полежать, и, я не знаю… пообниматься или что-то в этом роде? Я не совсем уверен, что у меня достаточно эмоционального интеллекта, чтобы справиться с этим — и поэтому мне крайне везет, что ты рядом и можешь мне помочь, потому что если есть что-то, с чем у тебя нет проблем, так это беспокойство по поводу неуместности. Ты никогда не размышляешь так чрезмерно, как я: ты всегда просто берешь то, что хочешь. При мысли об этом я начинаю улыбаться, позволяя тебе потянуть меня вниз, пока я не раздвину твои ноги и не смогу встать между ними на колени, чтобы медленно начать растягивать тебя. Ты тихо удовлетворенно вздыхаешь, затем выгибаешь спину: яростно чувственный и элегантный, пока я наконец не готов взять свой член в руку и одним сильным толчком ввести его в гладкий, тугой жар твоего тела. Я сам громко стону от наслаждения, а затем осторожно раздвигаю твои ноги чуть шире, тщательно регулируя положение, чтобы убедиться, что располагаюсь точно под нужным углом. В этом плане я довольно хорош в обнаружении твоей простаты, что, согласно твоим словам, является своего рода мышечной памятью — пережитком от многолетнего секса с женщинами, который научил меня наклонять бедра таким образом, чтобы гарантированно попадать в точку G. Естественно, ты выглядел крайне негодующим, когда объяснял это, однако с тех пор, похоже, осознал, что для тебя это настолько очевидное преимущество, что ты можешь просто принять выгоду этого навыка, игнорируя то, как я его вообще приобрел. Взглянув на тебя под собой, я снова стону, а затем толкаюсь еще сильнее, выгибая позвоночник, прежде чем откинуться назад, пока не вытаскиваю член полностью, чтобы ты мог получить наилучший обзор на то, насколько он твердый и влажный. Твое дыхание тут же сбивается, и я медленно провожу пальцами по головке, а затем прикасаюсь ими к твоим губам, чтобы ты пососал их, прежде чем снова резко войти в тебя еще одним глубоким толчком. Твой рот все еще выглядит таким манящим, что я наклоняюсь, веду языком по изгибу твоей верхней губы; нежно сосу ее, а затем улыбаюсь, услышав твой раздраженный рык, когда ты тянешься за настоящим поцелуем, но в последний момент я резко отстраняюсь. Вероятно, я и сам немного мудак, но честно говоря, трудно устоять перед искушением: есть нечто столь соблазнительное в том, чтобы видеть тебя таким — отчаянно пытающимся вести себя хорошо, оставаясь пассивным и неподвижным. В конце концов, нельзя отрицать, что физически ты сильнее меня, и символизм этого действия невероятно возбуждает. Одно лишь осознание того, насколько ты опасен — что ты мог бы одолеть меня в любой момент, если бы захотел, но при этом зная, что ты не будешь этого делать. В тебе есть некое очарование и свирепость, всегда скрытые прямо под поверхностью — голод и опасность исходят из каждого витка мышцы и каждого вздоха — и я просто смотрю на тебя, поглощенный головокружительно мощным чувством, что за всю свою жизнь я никогда ничего не желал так сильно, как тебя. — Даже не думай двигаться, — говорю я, возобновляя покачивания бедрами и наслаждаясь тем, как ты задыхаешься. — Оставайся на спине для меня. Я хочу смотреть на тебя. Я хочу видеть твое лицо, когда ты начнешь кончать. Я разговариваю с тобой несколько властно, и часть меня всецело ожидает, что ты в ответ взбунтуешься. Но если втайне ты и негодуешь, ты никак не показываешь этого, и я снова наклоняюсь вперед, по-настоящему целуя тебя в награду за то, что ты ненадолго отложил свое эго и позволил мне взять все под контроль. Тебя это не пугает, правда? Ты же знаешь, что эмоциональная капитуляция всегда была самым значимым. К тому же, не то чтобы я на самом деле хотел контролировать тебя. Я хочу, чтобы ты чувствовал себя лелеемым и окруженным заботой. Я не хочу видеть тебя покоренным — я хочу лишь заниматься с тобой любовью. Я хочу быть чутким и близким, и чтобы нам обоим было хорошо в тихом кругу на двоих, где нет больше никого и ничто более не имеет значения. Твоя рука лежит на моей ноге, поощряюще поглаживая ее, пока я покачиваю бедрами, желая трахнуть тебя медленно и плавно. Я люблю, когда ты такой. Ты такой искренний в том, как реагируешь на мои прикосновения: как будто вся та искусственность и обман, которые ты используешь с другими людьми, исчезают, и ты можешь быть просто честным и настоящим. В этом смысле очевидно, насколько ты близок к оргазму, но к этому моменту я чувствую себя настолько собственническим, что даже не хочу позволять тебе дрочить. Вместо этого я меняю положение, пока мои бедра не прижимаются к твоим тазовым костям, затем плюю себе в руку, чтобы сделать это самому, и с моих губ срывается еще один громкий стон — от того, насколько горячим и тяжелым ощущается твой член в моей ладони, когда я двигаю ею вверх и вниз. Я начинаю медленно, сжимая достаточно сильно, чтобы у тебя перехватывало дыхание, а затем, приоткрыв губы, наблюдаю, как из щели вытекают капельки предэякулята. Боже, я так хочу тебя укусить. Поцарапать. Превратить тебя в свой личный холст — произведение искусства страстного владения. Если бы был способ сделать это, не причинив тебе вреда, я бы точно это сделал. Я уже буквально дрожу, дыхание такое быстрое, что я с трудом втягиваю воздух: кажется, без твоего поддерживающего прикосновения к моему бедру я потерял бы равновесие и упал. Теперь я могу сосредоточиться лишь на том, как сильно хочу сказать тебе, как ты прекрасен, потому что это действительно так. Раскрасневшийся и немного дикий — волосы спутанные, глаза слегка блестят — и такой горячий и влажный, что мне кажется, что я мог бы поднести к тебе зеркало, и оно бы запотело, словно от теплого дыхания. Единственная проблема в том, что к этому моменту я уже слишком далеко зашел, чтобы говорить, и когда ты выдыхаешь мое имя, начиная кончать, это уже вопрос нескольких секунд, прежде чем я незамедлительно последую за тобой. О боже, это невероятно. Феноменально: я действительно чувствую, как твое тело пульсирует вокруг меня. Этого достаточно, чтобы меня пробрала дрожь, я прикусил губу, бедра дернулись, мой член снова содрогнулся, и внутрь тебя излилась еще одна горячая и густая волна спермы. Ты выдыхаешь что-то на иностранном языке, а затем резко выгибаешь бедра в мою сторону; жестко, но в то же время грациозно быстро; первобытно и дико — почти по-животному — и все это пронизано головокружительным желанием притязать, поглотить и обладать. Это как опьяняющая эйфория охоты. Как будто горишь… как будто падаешь. Когда все наконец заканчивается, я судорожно выдыхаю, затем слепо падаю на тебя, слизывая вкус соли и пота с твоей челюсти, прежде чем найти твой рот для поцелуя. Он страстный и почти болезненный — жадные острые зубы и пронзающие языки, — и мы отстраняемся лишь на несколько мгновений, чтобы перевести дыхание, а затем снова сталкиваемся, когда ты хватаешь меня за шею, снова притягивая к себе. Даже когда я в итоге скатываюсь с тебя, я все еще крепко обнимаю тебя, прижимая твою щеку к изгибу своей шеи, поглаживая твое плечо, осыпая лицо и волосы нежными поцелуями. Кажется, что прошло совсем немного времени с тех пор, как мы оба проснулись, но я так расслаблен и счастлив, что все равно снова засыпаю (наполовину раскинувшись на кровати, положив голову тебе на грудь), а затем, примерно через 40 минут, резко просыпаюсь и обнаруживаю, что ты все еще лежишь рядом со мной. Ты не совсем раскинулся, хотя, справедливости ради, это самое близкое к этому положение, в котором я когда-либо тебя видел. Я сонно улыбаюсь, а затем потягиваюсь, лениво тыкая тебя ногой. — Только не говори, что ты сам уснул, — говорю я. — Нет, — отвечаешь ты, и я тут же согласно киваю, потому что, конечно же, ты бы ни за что не позволил себе нечто столь безбожное, как послеобеденный сон. — Так сложилось, что я наблюдал за твоими руками. Я молча поднимаю брови (потому что, серьезно, что я должен на это сказать?). — Ладно, — осторожно говорю я. — А я вообще хочу знать почему? — Ты сжимал и разжимал пальцы во сне, — говоришь ты. Это сказано очень буднично, как будто наблюдение за чужими руками во время сна — совершенно разумный способ для взрослого человека скоротать время. — Это было очаровательно. Как котенок, разминающий лапки. Я несколько раз моргаю, прежде чем окончательно сдаться и просто перевернуться на другой бок, чтобы еще раз ткнуть твою ногу. — Да, я был прав, — говорю я. — Я не хочу знать. И, к твоему сведению, это невероятно нелестное сравнение. Почему бы не сказать, например, как собака, копающая яму? Что-нибудь более… — ты тут же поднимаешь брови. — Что-нибудь более мощное, — твердо говорю я. — Потому что в этом не было никакого проявления приложенных усилий, — отвечаешь ты с легкой усмешкой. — Это было очень неторопливо: в этом и заключается очарование. — Так теперь у меня очаровательные кошачьи лапки? — ты снова ухмыляешься: «ну да, мой крошечный жених, очевидно же». — На самом деле, ты упустил возможность, — добавляю я. — Тебе следовало сказать лапки землеройки. Или лапки мангуста, — черты твоего лица тут же складываются в очередную богомерзкую ухмылку, и я в ответ опять тыкаю тебя, чтобы получился хет-трик, а затем снова прижимаюсь к твоей груди. Я все еще такой уставший, и меня немного шокирует осознание того, насколько это приятно. Это мягко и уютно: совсем не похоже на оцепеневшую дымку изнуренности последних нескольких месяцев. — Так уж случилось, что мы с кошачьими лапками видели сон, — добавляю я. — О том, как мы переезжаем на новое место. Это было ужасно: там не было мебели, и нам приходилось спать на полу. — Это скорее не сон, а реконструкция, — ты улыбаешься, внезапно становясь сентиментальным, и наклоняешься, убирая несколько прядей волос с моих глаз. — Мы оказались в очень схожем затруднительном положении, когда снимали квартиру Маттео. Помнишь, mylimasis? В первую же ночь отключили электричество. Мы занимались любовью на куче подушек на полу, в окружении свечей. — Он, вероятно, сам его выключил, — мрачно говорю я (потому что, если в чем-то на меня и можно положиться, так это в том, что я отобью твой романтизм огромной «ну-разве-жизнь-не-дерьмо» палкой). — В любом случае, мы говорили об этом вчера вечером — о переезде в новое место, — я несколько мгновений жду, и ты тихо мычишь, предлагая продолжить. — Ну, я передумал. Я не хочу больше ждать: я хочу уехать прямо сейчас. Чем скорее, тем лучше. — Конечно, — быстро отвечаешь ты. — Что, и все? — я жду еще несколько секунд, затем бросаю на тебя полный сомнений взгляд из-под ресниц. — Ты только что согласился? — Да. Кажется, я уже говорил об этом? — Да, извини. Говорил, просто… — я колеблюсь, прежде чем снова встретиться с тобой взглядом. — Я просто не был уверен, действительно ли ты так думаешь — или же ты просто сказал мне то, что, как тебе казалось, я хотел услышать. — Я действительно сказал тебе то, что ты хотел услышать, но это не делает мои намерения менее искренними, — ты улыбаешься, затем снова протягиваешь руку — на этот раз, чтобы заправить прядь волос за мое ухо. — Бедный Джек, — иронично добавляешь ты. — Он будет напуган моим внезапным исчезновением, верно? Снова ушел, не оставив и следа. — Уверен, он оправится. — Уверен, так и будет, — ты делаешь паузу и слегка ухмыляешься: по твоему тону совершенно очевидно, что ты надеешься на прямо противоположное. — Конечно, из соображений приличия мне следовало бы преподнести ему прощальный подарок. Что-нибудь ностальгическое — чтобы напомнить ему о том, как мы в последний раз были здесь все вместе. Как думаешь, любовь моя? Может быть, цветочную композицию в церкви? — О, да, — равнодушно отвечаю я. — То, что ты сделал в прошлый раз, и что, как известно, всем так понравилось. — Не то чтобы в действительности это было для него, — добавляешь ты тем же сардоническим тоном. — Получателем должен был стать ты. — Знаю. Ты не был особо скрытным в своих намерениях. — Да, и в качестве жеста это, признаться, было бы довольно бесполезно, — ты снова замолкаешь, любуясь засосом, оставленным на моей шее, прежде чем наклониться и легко поцеловать его. — В конце концов, — добавляешь ты, закончив, — даже Джек едва ли смог бы не уловить связь с тобой. — Да, полагаю, можно и так, — говорю я. — Учитывая, что в каждой второй твоей безумной выходке обычно виноватым оказываюсь я. — Но какой у меня еще есть выбор? — отвечаешь ты, широко распахнув глаза. — Стоит ли мне солгать… — О нет, — перебиваю я. — Определенно нет. Боже упаси, чтобы тебе когда-нибудь пришлось лгать о чем-то. — Стоит ли мне солгать, — продолжаешь ты с решительной ухмылкой. — И притвориться, что само твое существование не является для меня главным источником вдохновения? Несмотря на все мои усилия, я начинаю смеяться, и когда твоя ухмылка становится еще шире, я притягиваю тебя к себе, чтобы поцеловать переносицу, а затем зарыться лицом в твои волосы. Честно говоря, иногда я не знаю, кто более ебанутый, я или ты. То есть… что на самом деле более ебануто? Сам факт того, что ты это сделал, или то, что я нахожу твою мрачную и самодовольную ухмылку невероятно очаровательной? — Если серьезно, — наконец добавляешь ты, — и это довольно амбициозно с твоей стороны, учитывая, что я все еще ухмыляюсь как идиот и настолько далек от серьезности, насколько это вообще возможно. — Когда я сказал тебе, что работаю над планом отъезда, я говорил правду. — Ну, это будет впервые, — говорю я. — Нет, действительно: достаточно нескольких электронных писем. Предлагаю провести этот вечер за подготовкой, а завтра отправиться в путь. — Правда? Это возможно сделать так скоро? — Безусловно. — Ну тогда хорошо, — счастливо говорю я. — Звучит идеально. — И, раз уж речь зашла о вчерашнем разговоре… — на этот раз пауза достаточно длинная, чтобы ты поднял мою руку к губам и поцеловал ее тыльную сторону, после чего я тут же снова начинаю улыбаться. Бог знает, как тебе всегда удается делать это с таким уместным серьезным шиком: любой другой выглядел бы невыносимо претенциозно, делая это — включая меня. Особенно меня. — Я знаю, что ты рассматривал другую страну в долгосрочной перспективе, — добавляешь ты. — Но на данный момент, думаю, будет безопаснее остаться в Италии. — Посмотри на себя, такой озабоченный безопасностью, — ласково говорю я. На самом деле, я предвосхищал небольшую перепалку по этому поводу, поэтому испытываю облегчение от того, что мы пришли к одному мнению относительно избегания пересечения границы, пока внимание к тебе все еще так велико. Честно говоря, мне очень нравится эта твоя новая, более осторожная версия. Признаться, ты никогда не был безрассудным, но твоя готовность рисковать всегда была поразительно экстремальной. — Конечно, — отвечаешь ты, когда я кратко излагаю тебе это наблюдение. — Это потому, что я более не живу сегодняшним днем, как делал прежде, — ты улыбаешься, а затем медленно проводишь пальцем по моей щеке. — Carpe diem — приятная философия, любимый, но теперь я больше заинтересован в будущем. Я тоже улыбаюсь, а затем наклоняюсь, накрывая твою руку своей. — Раз уж речь зашла об этом, — говорю я. — Я знаю, тебе это не понравится, но нам действительно нужно начать искать более дешевое жилье. Я имею в виду, намного более дешевое. Может пройти немало времени, прежде чем все уляжется настолько, чтобы мы смогли приобрести собственное, и я ни за что не рискну повторить историю с Маттео. Как только я это говорю, ты тут же выглядишь самодовольным. В смысле это действительно так. Это на самом деле примечательно: что бы ты ни сделал, твоя способность оставаться довольным собой поистине не имеет границ разрушения. Земля могла бы быть почерневшим шаром углерода, вращающимся вокруг Солнца, а твое самодовольство все равно осталось бы неизменным. — Признаюсь, мне очень нравится, когда ты меня поучаешь, — отвечаешь ты, словно читая мои мысли. — И, без сомнения, в основном это оправдано. Я первым же соглашусь, что из нас двоих ты более прагматичен. Ты — тот самый пресловутый взрослый человек в комнате. — Да, что ж, — ласково говорю я. — Думаю, кто-то из нас должен быть таким. — Однако в данном случае… — следует небольшая пауза. «А вот и оно», — думаю я, потому что очевидно, что это молчание предоставляет достаточно времени, чтобы разоблачить источник твоего самодовольства. — В данном случае, — продолжаешь ты, — в такой осмотрительности нет необходимости. Нам не грозит немедленная проблема с деньгами. — Почему? — спрашиваю я. Мой голос звучит искренне любопытствующим, главным образом потому что так оно и есть. На самом деле, первая мысль, что приходит мне в голову, — это вероятность наследства, но, учитывая нехватку оставшихся в живых членов твоей семьи, кажется маловероятным, чтобы ты никогда прежде об этом не упомянул. — Тебе удалось продать свой дом? — спрашиваю я с некоторым сомнением. — Увы, нет, — отвечаешь ты. — Эта конкретная недвижимость уже находится в руках государства, и я мало что могу с этим поделать. Нет, это что-то еще лучше. — Лучше в смысле прибыльнее?.. — Именно так. — …Или лучше в смысле удобнее? — И это тоже. Лучше по обоим критериям, — следует очередная пауза, и кажется, что существует риск, что ты взорвешься от самодовольства. — Помнишь, как несколько месяцев назад ты вернулся домой и обнаружил копию моего завещания? — Ах да, — говорю я. — Помню, как запаниковал — подумал, что с тобой что-то не так. — Подумал, — отвечаешь ты с явной нежностью. — Хотя, кажется, ты немного повеселел, узнав, что являешься моим единственным наследником. Думаю, в итоге мы пришли к выводу, что я только что дал тебе отличный повод столкнуть меня с лестницы. Я ухмыляюсь, а затем слегка бодаю тебя лбом. — Так что насчет него? — спрашиваю я. — Что ж, насколько припоминаю, я объяснял, что одна из целей моего волеизъявления… — ты ждешь несколько секунд, а затем слегка ухмыляешься на «моего волеизъявления» — ухмылка каким-то образом умудряется быть одновременно ласковой, самодовольной и сардонической. — Одна из его целей, — продолжаешь ты, — была связана с рядом инвестиций. Что касается того, как это влияет на наше текущее положение: проще говоря, некоторые из этих инвестиций принесли гораздо больше прибыли, чем ожидалось. Я медлю, а затем бросаю на тебя быстрый взгляд. Как и предсказывалось, твоя степень самодовольства растет достаточно быстро, чтобы взлететь в стратосферу и начать вращаться вокруг Земли. — И… насколько? — осторожно спрашиваю я. — Пятизначная сумма? — ты лежишь и молча ухмыляешься. — Шестизначная? — Добавь еще один ноль, и ты будешь ближе к истине. — Боже, — недоверчиво говорю я. — Серьезно? — Серьезно, — достигнув максимальной степени, твое самодовольство, похоже, устроилось и просто плывет по течению на автопилоте. — И еще раз, я бы посоветовал оставить бога в покое. Его вмешательство здесь ни при чем. — Значит, ты… богат? — спрашиваю я. Мой голос звучит немного ошарашено, хотя почему-то дара речи меня лишает не столько сама реальность денег, сколько фантазия о том будущем, которое они подразумевают. Свобода от тоски и тревоги, множество способов облегчить бремя жизни в бегах… и, не в последнюю очередь, собственный дом, который мы могли бы купить сразу, без лишних вопросов. Это почти слишком много, чтобы осмыслить все немедленно. — Поправка, — отрывисто отвечаешь ты. — Мы богаты. Все, что у меня есть, уже принадлежит тебе по сути — а как только мы поженимся, будет твоим и по закону. — Мне, наверное, нужно немного времени, чтобы это постичь, — говорю я. Наклонившись вперед, я очень нежно целую тебя в висок. — Это просто… это изумительная новость. Не могу поверить, что тебе это удалось. Ты такой умный. Это чрезвычайно впечатляет. Конечно, большинство людей, вероятно, с некоторой притворной скромностью добавили бы свое замечание — говоря об удаче или благоприятных обстоятельствах, — но, само собой разумеется, ты ничего подобного не делаешь и просто лежишь, выглядя по-кошачьи самодовольным, нежась в лучах заслуженной славы. «Да, я действительно невероятен, не так ли? — говорит выражение твоего лица. — Теперь можешь поздравить меня». Я улыбаюсь, затем наклоняюсь, чтобы еще раз поцеловать тебя, на этот раз продолжительнее. — Спасибо, — тихо говорю я. — За что? — За то, что ты исключительный. За то, что ты — это ты. Впервые твое самодовольное выражение исчезает на достаточно долгое время, чтобы смениться чем-то гораздо более задумчивым и нежным. — Тебе никогда не нужно меня ни за что благодарить, — мягко говоришь ты. — Я не испытываю необходимости в твоей признательности. Просто дари мне свою любовь, mano meilė, и я буду более чем доволен. С другой стороны, подари мне себя, и моя собственная благодарность будет безгранична и бездонна. — У тебя есть и то, и другое, — говорю я, мой голос такой же ласковый, как и твой. — Всегда. — Тогда мы достигли взаимопонимания, — отвечаешь ты с очередной, более нежной улыбкой. — И, говоря об этом, я предлагаю, чтобы первым делом сегодня вечером ты начал изучать ряд найденных мной объектов недвижимости и решил, какой из них ты хотел бы приобрести. Это будет мой свадебный подарок тебе, любимый. Где-нибудь недалеко от водоема. Возможно, у реки Селе или Вольтурно, или даже у Ионического моря: много возможностей для рыбалки и плавания на лодке, — я тут же начинаю улыбаться, и ты улыбаешься в ответ, проводя несколько мгновений в ласковом молчании, прежде чем поднять палец и провести им по моей скуле. — Найти место по твоему вкусу не составит труда, — добавляешь ты. — Если в итальянской сельской местности с чем-то и нет проблем, так это с ветхими фермерскими домами, окруженными достаточным количеством грязи, чтобы ты и твои собаки могли в ней валяться. — Собаки? — повторяю я. — Ну, естественно, собаки, — говоришь ты беспечно. — Я бы не зашел в жизни так далеко, не умея выбирать, на какие битвы стоит тратить силы. И это битва, которую я давно признал, что мне суждено проиграть. — Звучит… невероятно, — отвечаю я слегка благоговейным голосом. — Я не знаю, что сказать. — Тебе не нужно ничего говорить. — Это так щедро. Ты меня балуешь. — В этом и заключается основное намерение, — отвечаешь ты тем же ласковым голосом. — Однако у меня есть собственная просьба, и я был бы благодарен, если бы ты ее рассмотрел. — Конечно. О чем речь? — Что ты позволишь нам приобрести таунхаус — или, по крайней мере, квартиру. Место, где мы могли бы проводить выходные в подобии цивилизации. Театры. Рестораны. Опера, — ты делаешь краткую паузу, а затем встречаешься со мной взглядом. — Всевозможные отвлечения. Конечно, когда ты говоришь «отвлечения», очевидно, о чем ты говоришь на самом деле, и тот факт, что ты уделяешь внимание тому, чтобы я заранее дал свое согласие, невероятно поразителен. Хотя, возможно, еще более поразительно мое нынешнее спокойное чувство уверенности в том, что я мог бы отказаться от этого предложения, и ты все равно не рассердился бы. Потому что это так, верно? Тебе бы это не понравилось, но ты был бы готов принять это: просто принимая меня. Я безмолвно накрываю твою руку своей, очень нежно надавливая, а затем поглаживая твои костяшки большим пальцем. — Я рад, что ты спросил, — тихо говорю я. — После всего, что произошло… я рад, что ты не стал просто строить предположения. — Нет, — отвечаешь ты. — Слишком много предположений о тебе — это ошибка, повторения которой я намерен избегать. — Мне было интересно, поднимешь ли ты эту тему снова, — добавляю я. — То, что ты сказал вчера вечером — что ты откажешься от любого насилия, если я этого захочу. — Да, я помню, — несколько мгновений ты просто смотришь на меня, твои пальцы начинают переплетаться с моими. — Твой ответ был таким: ты никогда не попросишь меня об этом, но я хочу, чтобы ты знал, что несмотря на это, предложение искреннее. Уилл, моя связь с тобой для меня важнее — и речи нет о том, чтобы выбирать. — Знаю, — медленно говорю я. — Дело в том, что, кажется, я неверно сформулировал свой ответ. Создалось впечатление, будто я подумал, что ты можешь негодовать на меня — будто это слишком большая просьба. Мне следовало сказать, что я не хочу просить тебя об этом. Потому что это так, Ганнибал. Я не хочу, чтобы ты от этого отказывался, — я замолкаю на несколько секунд, а затем намеренно встречаюсь с тобой взглядом. — И я тоже не хочу от этого отказываться. Само собой разумеется, это именно то, что ты хотел услышать, но, хотя ты, несомненно, этого ожидал, нельзя отрицать мощное чувство удовлетворения — даже триумфа — которое мелькает на твоем лице, когда ты слышишь, как я выражаю это своими словами. Это вершина всех твоих стремлений, не так ли? Чтобы я лежал рядом с тобой, ясно и спокойно описывая, что ничто за последние несколько месяцев не изменило того факта, что я готов принять всю свою тьму, — и что ее все еще достаточно, чтобы хотеть предаваться ей вместе с тобой. Потому что сейчас я понимаю это: я хочу использовать свои разрушительные инстинкты, и я хочу, чтобы ты помог мне в этом. Маттео и тот итальянский детектив были просто жертвенными подношениями алтарю, служащему нам обоим — общие дела, которые намного выходили за рамки, которые я изначально для себя установил, и в то же время оба упрочили понимание, насколько далеко я готов зайти. Все это очень четко отразилось в выражении твоего лица, но даже сейчас ты просто продолжаешь смотреть на меня, не говоря ни слова. Ты так хорошо меня понимаешь, да? Ты видишь, что я еще не закончил. — Я долго думал об этом, — наконец добавляю я. — О том, как сильно мы боролись, пытаясь найти компромисс. Хочешь знать, к чему я пришел? Ты тут же начинаешь улыбаться. Это нежная и задумчивая улыбка: совсем не похожая на твои обычные. Мне бы следовало начать их коллекционировать, не так ли? Я мог бы заполнить ими целый альбом. Твоими улыбками. Страницы за страницами различных вариаций, каждая из которых передает нечто уникальное о твоем образе мышления и чувств. — Естественно, да, — говоришь ты. — Как ты вообще можешь о таком спрашивать? — В смысле, не то чтобы у меня есть отличные решения, — иронично добавляю я. — Я не хочу вселять в тебя ложные надежды. — Принято к сведению, — отвечаешь ты. — Мои ожидания скорректированы таким образом, чтобы быть достаточно низкими. Я тоже начинаю улыбаться, затем наклоняюсь и снова легко бодаю тебя лбом. — Ну, дело в том… — говорю я, снова устроившись. — В основном, вопрос сконцентрирован на том, насколько мы похожи, и в то же время невероятно разные. Кажется, в какой-то момент я сравнил нас с Нарциссом: мы оба смотрели друг на друга и влюбились в свои собственные отражения. — О да, — задумчиво говоришь ты. — Мне очень нравится эта аналогия. Я издаю позабавленный звук, а затем снова бодаю тебя. — Да, я так и думал. Ведь ты такой нарцисс. — Виноват, — отвечаешь ты с очередной улыбкой. — Однако в этом смысле я должен сказать, что наш уровень самооценки также окрашивал то, как мы толковали этот образ. Твой взгляд был полон стремлений, даже если ты не был готов это признать. Ты видел во мне нечто, чему хотел подражать — нечто, что могло бы заставить тебя чувствовать себя более цельным. С другой стороны, мой взгляд, был гораздо более… — ты делаешь небольшую паузу, и я с интересом жду, скажешь ли ты «эгоистичным», но, конечно, в конце концов ты этого не говоришь. — Гораздо более замкнутым, — продолжаешь ты. — Я был чрезвычайно очарован своим собственным отражением до того дня, пока не столкнулся с зеркальным образом как с живой, дышащей версией: чем-то настолько схожим со мной, что у меня почти не было выбора, кроме как захотеть обладать им. Не могу отрицать, что какое-то время для меня все работало очень хорошо, но с тех пор ты заявил о своем желании независимости — и тем самым заставил меня пересмотреть свою собственную позицию. — Да, именно так, — говорю я. Я снова улыбаюсь, потому что это одна из причин, почему общение с тобой доставляет такое удовольствие — и так было всегда. Ты не только понимаешь меня без объяснений, но и неизбежно подхватываешь идею и переосмысливаешь ее, создавая что-то свежее и изобретательное. Я снова целую тебя в висок в награду за то, что ты такой умилительно невыносимый умник, прежде чем опять рухнуть на подушки и взять тебя за руку. — Нам нужно продолжать работать над этой адаптацией, — добавляю я. — Последние несколько месяцев показали, насколько легче научиться принимать друг друга такими, какие мы есть, чем изнурять и деморализовать себя, пытаясь силой заставить измениться. Это снова метафорическое зеркало, понимаешь? Где я вижу тебя, а ты видишь меня: две разные концепции двух отдельных идеалов… — я слегка вздыхаю, а затем крепче сжимаю твою руку. — Мы оба подталкивали отражение к тому, чтобы оно соответствовало нашей версии «правильного», пока в итоге не отступили в свои углы, чтобы найти убежище в своих убеждениях о самих себе. Не в силах вынести возражения по ту сторону зеркала. — Я понимаю, — отвечаешь ты так же тихо. — И хотя с твоей стороны очень великодушно взять на себя часть вины, я готов признать, что основная ответственность лежит на мне. — Нет, на нас обоих, — говорю я. — Ты просто использовал более… экстремальные методы. — О чем я сожалею. — Я знаю. Как я и сказал: нам нужно продолжать работать над этим, — я снова сжимаю твою руку, и на моих губах уже начинает появляться улыбка. — И мы можем делать это в нашем ветхом фермерском доме, окруженном грязью и собаками. — Ну, по крайней мере, какое-то время, — отвечаешь ты с улыбкой. — Остальную работу можно сделать в таунхаусе, где нет грязи, — хотя я понимаю, что присутствие твоей собачьей свиты неизбежно. — Это будет чудесно, — мечтательно говорю я. — Чем скорее мы отправимся, тем лучше. — Конечно, mylimasis: как можно скорее. Я жду несколько мгновений, затем переворачиваюсь, ложась на живот и опираясь подбородком на руки, глядя прямо на тебя. Ты медленно окидываешь меня взглядом, а затем тут же начинаешь улыбаться еще шире. — Мне нравится, когда ты так делаешь, — говоришь ты. — Это так непринужденно. Ты выглядишь как подросток. Я в ответ ухмыляюсь, слегка закатывая глаза. Но я все же понимаю, что ты имеешь в виду — в конце концов, за все это время я ни разу не видел, чтобы ты так разваливался. — Да, насчет этого, — говорю я. — Насчет подготовки к отъезду… — ты вскидываешь бровь, я слегка колеблюсь, а затем провожу пальцем по твоей руке. — Как бы ты себя чувствовал, если бы я сперва сходил в офис? Выражение твоего лица идет легкой рябью: очевидно, ты не хочешь, чтобы я ходил, но в то же время опасаешься выглядеть слишком контролирующим, прося меня не делать этого. — Это твое решение, — наконец говоришь ты. — Я знаю, что это мое решение. Я хочу, чтобы ты сказал мне, если тебя это беспокоит. На этот раз ты вообще ничего не отвечаешь, хотя, честно говоря, я и не ожидал этого. Полагаю, отчасти это моя вина — из-за того, что я сформулировал вопрос именно так: конечно, ты никогда не признаешься, что тебя что-либо беспокоит. — Я хочу попрощаться с Кларисой, — говорю я. На самом деле, даже говоря это, признание кажется поразительным: то, что я могу просто так открыто объявить об этом. Я до сих пор помню, на что шел, чтобы не говорить тебе, что увижусь с ней, откровенно не солгав при этом — и хотя это, признаться, мелочь, я не могу отделаться от ощущения, что это может быть достойной возможностью воплотить в жизнь свое обещание идти на компромисс. — Это важно для меня, — добавляю я с некоторой твердостью. — И я хочу это сделать. Но вот что я тебе скажу: я не буду видеться с Джеком. Как только я это говорю, твоя голова резко поднимается. Ты не признаешься в этом прямо, но все же легко понять, как ты рад — и, возможно, даже испытываешь облегчение — из-за того, что я пошел на эту уступку. Я даже не могу винить тебя за это: твоему негодованию и собственничеству было бы сложно смириться с символизмом нежного, длительного прощания с Джеком. — Я предполагал, что ты захочешь? — все, что ты отвечаешь. — Что для тебя и это будет важно. — Ну, это не так, — твердо говорю я. — Больше нет. Я оставляю все это позади, — я снова улыбаюсь, затем наклоняюсь и нежно целую тебя в лоб. Даже сейчас меня поражает это внезапное чувство свободы — сила контраста с тем, как все было раньше. Я так долго носил в себе тяжесть мрачно безумного мира, не так ли? Единственное время, когда я действительно чувствовал, как давление спадает, это когда мы были вместе. — На этот раз навсегда, — добавляю я с очередной улыбкой. — Потому что я хочу. И потому что ничто не имеет такого значения, как ты.

***

В итоге я встречаюсь с Кларисой в другом кафе, не в привычном — и, оглядываясь назад, это кажется еще одним символическим жестом: небольшим, но не совсем бессмысленным. Полагаю, она подумает, что это из-за того, что мне было так неуютно, когда Хантер узнал меня в прошлый раз, но хотя это правда, и, возможно, отчасти объясняет это желание, это далеко не главная причина. Дело в том, что в глубине души я знаю, что моя затяжная привязанность к нему всегда была своего рода проекцией того, что я не был готов оставить позади обычную жизнь. Общение с ним было попыткой удержаться за обыденность — шансом поиграть в притворство — но хотя это, возможно, и было полезно в тот момент, я уже не тот человек. Вместо этого я двинулся дальше. Я двинулся к тебе, и спокойное чувство гордости, с которым я ношу твое кольцо, входя в зал, полный незнакомцев, кажется последней клятвой верности своему решению. Сама Клариса выглядит уставшей — тени под глазами, тусклый, расфокусированный взгляд, — но, несмотря на это, ее вид все же бесконечно лучше моего. Словно в качестве подтверждения, она сочувственно морщится, когда я сажусь, а затем указывает на несколько синяков на моей шее и челюсти. — Выглядит болезненно, — говорит она. — Это случилось позавчера вечером? — Все в порядке, — отвечаю я, намеренно небрежно. — Все не так плохо, как кажется. Клариса ободряюще кивает, я киваю в ответ и начинаю медленно размешивать кофе (несмотря на отсутствие сливок и сахара, да и размешивать особо нечего). На самом деле, мне очень хочется добавить что-нибудь о том, что в прошлом бывало и гораздо хуже, но я не могу придумать, как сделать это, не показавшись каким-нибудь самодовольным мачо-засранцем. Не то чтобы это имело значение — ей это и так известно. Единственное, чего мне действительно хотелось бы, это подтвердить, что это сделал не ты, но, конечно же, это невозможно без того, чтобы не вызвать ненужных подозрений. Но, к моему удивлению, она, похоже, все-таки догадалась, судя по тому, как она неодобрительно хмурится и добавляет: — Мистер Кроуфорд сказал, что Росси очень грубо с тобой обращался. В этот момент мой внутренний мачо-засранец тут же снова дает о себе знать, потому что, как бы мне ни не нравилось приписывать синяки тебе, я не совсем доволен и тем, чтобы приписать их этому маленькому куску дерьма. В конце концов, я просто делаю задумчивый глоток кофе, что задумано, как молчаливое согласие, и Клариса снова кивает, а затем поднимает свою чашку — очевидная прелюдия к смене темы с моей пострадавшей шеи. Я мельком вижу, как ее взгляд скользнул к моей руке: я знаю, что она заметила обручальное кольцо, но явно не хочет показаться навязчивой, поднимая этот вопрос раньше меня. — Как дела у Роберта? — спрашивает она, ставя чашку на стол. — Ты успел связаться с ним до того, как он увидел это в новостях? И снова я просто смотрю на нее. Ты почти ничего не знаешь о Роберте, но каким-то образом умудрился так всецело завладеть им, что мне часто трудно различить вас. Что именно чувствовал бы Роберт? Наверное, его бы охватил ужас или страх, да? Он бы испугался. Встревожился… что-то вроде этого. Его реакцией было бы сидеть в своей студии, а затем сходить нахуй с ума — и, следовательно, это настолько далеко от любой реакции, которую когда-либо проявил бы ты, что трудно даже захотеть описать это. В конце концов я лишь слегка хмурюсь, изображая дискомфорт, а Клариса откашливается и бросает на меня извиняющийся взгляд. — Прости, — говорит она. — Я постоянно засыпаю тебя вопросами. Наверное, тебе надоело об этом думать. Я в ответ невольно улыбаюсь, потому что даже сейчас ее сообразительность так очевидна: она предпочла думать, а не говорить, прекрасно зная, что я едва ли буду обсуждать это с кем-либо. И, полагаю, прежде это могло быть правдой, только сейчас это не так — больше нет — потому что теперь я бы поговорил с тобой. Мы бы нашли пару стульев, и ты бы внимательно слушал, ни разу не перебивая и предлагая ровно столько утешения, сколько было нужно… Клариса снова откидывается на спинку своего стула, и меня внезапно охватывает чувство вины за то, насколько я необщителен. В конце концов, это я ее пригласил, а теперь просто сижу в молчании, ведя себя как изворотливый, загадочный мудак. Это так сильно отличается от того, какой я, когда нахожусь с тобой, что я снова задумываюсь о том, как сильно мы меняемся, когда разговариваем с другими людьми: ты по-прежнему говоришь четко, но гораздо холоднее и отстраненнее, а я просто бормочу несколько слогов, прежде чем окончательно потерять интерес и на полпути замолкнуть. Как будто у каждого из нас есть отдельная версия самих себя, которую мы храним друг для друга, но скрываем от всех остальных. — Я пришел попрощаться, — выпаливаю я (и тем самым подтверждаю, почему я никогда не общаюсь с людьми, учитывая, что у меня это охуенно плохо получается). — Я скоро уезжаю из Италии. Клариса в ответ спокойно кивает — типичное сочетание сдержанности и принятия. — Да, я так и предполагала, — говорит она. — Молодец, Уилл. Я рада, что ты уезжаешь. Я знаю, ты надеялся уехать раньше… Ну. До того, как все это случилось. — Да, — твердо говорю я. — На этот раз все по-настоящему. — Это немного напоминает мне ту фразу из фильма, — иронично добавляет Клариса. — «Как только я подумал, что ускользнул, меня снова затянуло», — она слегка улыбается, затем снова ловит мой взгляд и продолжает более серьезным голосом: — В этом и заключается страх, не так ли? — что мы никогда не вырвемся из-под требований, которые на нас возлагаются. Нужно мужество, чтобы сказать им «нет». Надеюсь, я смогу сделать то же самое, если мне когда-нибудь понадобится. — Думаю, сможешь, — говорю я, тоже начиная улыбаться. — Мужества у тебя, похоже, хватает. — Я это ценю, — отвечает Клариса с простой искренностью. — Иногда это сложно, но, да… ты же знаешь, как это бывает. В этом плане ты вдохновляешь меня, Уилл. Правда. И не только я так считаю: я знаю, что многие стажеры равняются на твой пример. Иначе невозможно. Я имею в виду, что работа очень напряженная — даже для человека без твоих способностей. — С тобой все будет хорошо, — говорю я. Я немного колеблюсь, затем тянусь через стол и на мгновение кладу руку на ее ладонь. — У тебя будет блестящая карьера. Я это чувствую. — Спасибо. Для меня очень много значит, что ты так думаешь. — Конечно, — легкомысленно отвечаю я. — В конце концов, ты столкнулась с Ганнибалом Лектером, и ушла после этого. Поверь мне — ничего более напряженного быть не может. — Думаю, нет, — отвечает Клариса более задумчивым голосом. — Все стажеры спрашивают меня об этом с тех пор, как это произошло. Ты, наверное, можешь себе представить. — Могу, да. — Все хотят знать, каким он был. Они предпочли бы спросить тебя или мистера Кроуфорда, но никто не осмеливается — поэтому теперь они спрашивают меня. Задумчивость ее тона ясно дает понять, что за словами скрывается нечто большее, чем кажется на первый взгляд — и хотя часть меня чувствует, что разумнее было бы отпустить эту тему, я уже заинтригован и не могу устоять перед искушением расспросить. — Да? — повторяю я после очередной паузы. — Так что же ты им рассказываешь? — Это странно, — отвечает Клариса так же задумчиво. — Я почти ловлю себя на желании приукрасить, понимаешь? Сделать историю лучше. Потому что дело в том, что он оказался совсем не таким, каким я его себе представляла. Мистер Кроуфорд был недоволен, когда я это сказала, но я видела, что ты меня понял. — Ага, — говорю я. — Понял. Только не стоит недооценивать свой вклад — дело не лишь в нем, — затем, вопреки себе, я снова делаю паузу, потому что, конечно же, это не кажется правдой. В конце концов, все дело в тебе. — С кем-то другим он мог бы быть совсем иным, — наконец добавляю я. — Но он испытывал к тебе уважение. Это было очевидно. Клариса кивает, затем слегка хмурится, прежде чем сделать еще один глоток кофе. — Я понимаю, — говорит она, ставя чашку на стол. — Большинство людей, кажется, считают, что мне повезло, что я не закончила так, как те два итальянца, но мне кажется, что у него вообще не было намерения сделать это и со мной. — Нет, я с тобой согласен. Ты не давала ему повода. — Не думаю, что когда-либо видела мистера Кроуфорда таким злым, — добавляет Клариса после очередной паузы. — Он сказал, что никогда не был так близок к желанию нарушить протокол, как в ту ночь — что доктор Лектер понятия не имел, насколько близко мистер Кроуфорд подошел к тому, чтобы просто напасть на него голыми руками. На этот раз я просто молча киваю, хотя и совершенно в это не верю. Конечно, ты знал: тебе просто было все равно. Переоценивать Джека — это едва ли то, к чему ты склонен, и, скорее всего, ты был бы разочарован, если бы он не поддался первобытному инстинкту хотеть забить тебя до смерти. Думаю, напротив, ты был бы в восторге. Это дало бы тебе именно тот повод, который ты искал, чтобы отвергнуть мои просьбы о сдержанности и просто убить его. — Мистер Кроуфорд рассказал мне, что ты заметил закономерность среди жертв Il Macellaio, — добавляет Клариса, которая, кажется, приняла мое молчание за согласие. — Тот факт, что они… ну, не то чтобы они этого заслужили, но… Она колеблется, внезапно выглядя настолько взволнованной, что мне почти становится ее жаль. Это ведь не ее вина, правда? Она еще не владеет языком безнравственности, который есть у нас с тобой. — Все в порядке, — быстро говорю я. — Я понимаю, что ты имеешь в виду. Клариса признательно кивает, затем делает еще один глоток кофе. — Некоторые из стажеров посчитали, что это противоречит принципам доктора Лектера, — добавляет она. — Но я не так уверена. На самом деле, после знакомства с ним, мне кажется, в этом есть определенный смысл. Как будто он немного смягчился за эти годы. Или, может быть, не совсем смягчился… — она на мгновение поднимает взгляд, глядя мне в глаза, а затем снова опускает его — словно смотрит на кольцо. — Теперь он более готов следовать моральному компасу. Ее тон настолько серьезный и многозначительный, что на несколько мгновений у меня переворачивается желудок. Господи, она же не может знать? — У него всегда был моральный компас, — говорю я после небольшой паузы. — Просто он не такой, как у кого-либо еще. — Мистер Кроуфорд однажды рассказал мне кое-что из того, что говорил доктор Лектер, — тут же отвечает Клариса. — «Ничего со мной не случилось: я случился». — Да, — говорю я со спокойствием, которое не уверен, что еще чувствую. — Я помню. — Он сказал мне, что и раньше слышал подобные заявления от других преступников, но это был единственный раз, когда он действительно в это поверил. Он считал, что доктор Лектер полностью контролировал свои действия — нес полную ответственность. — Это довольно стандартная оценка Ганнибала, — мрачно говорю я. — Что ничто не сделало его таким, какой он есть. Что он сам себя таким создал. — Знаю, — отвечает Клариса. — Дело в том, что я просто не думаю, что это правда. Я не думаю, что это правда для кого-либо. Люди формируются своим жизненным опытом. Своей историей, — она на мгновение опускает взгляд, решительно помешивая кофе, не поднимая на меня глаз. — Людьми, которых они любят. Снова повисает тишина. — Да, — наконец говорю я. — Это делает их такими, какие они есть. — Ты говоришь о его сестре? — спрашиваю я тем же спокойным голосом. Конечно, это стандартный ответ при обсуждении твоей патологии, хотя я знаю, что на самом деле не верю в это. Это тебя не объясняет. Не так, как это было бы для кого-то другого — не так, как твое собственное существование объясняет меня. — Я не уверена, — говорит Клариса наконец снова встречаясь со мной взглядом. — Думаю, я недостаточно хорошо его знаю, чтобы сказать наверняка. Единственное, что я знаю, это то, что человек, которого я видела в переулке, не был тем же самым, что и в материалах дела. В нем было что-то человечное, чего я совсем не ожидала. Сам того не желая, я тут же вспоминаю твои слова прошлой ночи: «В конце концов, любовь моя: со мной случился ты» Невозможно сказать наверняка, подозревает она или нет, но в любом случае я знаю, что не могу доказать это по этому ограниченному обмену репликами — и (что гораздо важнее) она тоже. Тем не менее, меня вновь охватывает уверенность в том, что отныне спорадические контакты с Джеком должны прекратиться. Никаких больше случайных писем, сообщающих ему, что я все еще где-то есть: отныне для него я должен исчезнуть с пресловутых радаров. — Ты уже поговорил с мистером Кроуфордом? — спрашивает Клариса, словно читая мои мысли. — Нет, — говорю я категорично. Она снова ловит мой взгляд: думаю, она уже догадалась, что я не собираюсь этого делать. — Наверное, мне не стоило бы тебе этого говорить, — добавляет она после очередной паузы, — но он подумывает назвать один из лекционных залов в Куантико в твою честь, — мой рот тут же открывается от ужаса, и она улыбается, затем протягивает руку и коротко сжимает тыльную сторону моей ладони, точно так же как я сделал это с ней. — Надеюсь, ты не скажешь ему, чтобы он этого не делал, — говорит она. — Все, за что ты борешься, Уилл: количество спасенных тобой жизней. Кажется очень уместным, чтобы этому была отдана какая-то дань уважения. Это знак того, как хорошо она меня понимает, раз не сказала мне, что я этого заслуживаю — точно так же, как сказал бы Джек, если бы я когда-нибудь дал ему шанс спросить меня лично. Она знает, что я попытаюсь отмахнуться от этого, поэтому вместо этого сразу перешла к символизму на том основании, что с этим гораздо сложнее спорить — точно так же, как сделал бы ты. Честно говоря, наверное, хорошо, что ей никогда не представится возможность познакомиться с тобой: так легко представить, как ты вдвоем сговариваетесь, сияя на меня через стол с одинаковыми бокалами вина, а затем подвергаете меня божественному уровню очаровательной манипуляции. Полагаю, в другой версии событий ты бы ей действительно понравился — так же, как и она тебе — но если еще недавно я бы почувствовал укол грусти от невозможности такой уютной картины, то сейчас этого нет. В конце концов, главное в этом образе — это то, что ты там есть: уже не имеет значения, что там нет места, чтобы безопасно впустить кого-то еще. При мысли об этом я отодвигаю стул. Ты будешь ждать меня, верно? Есть дела, который нужно сделать; планы, которые нужно составить. — Извини, — добавляю я, — но мне пора идти. Пока я говорю, Клариса отодвигает и свой стул, но хотя я жестом показываю ей, чтобы она этого не делала, она не слушает. Наверное, мне стоит обнять ее или что-то в этом роде, не так ли? Или, может быть, не стоит… может, ей это не понравится? Я не знаю — я никогда не был хорош в таких вещах. Близость. Интимность. Ни с кем, кроме тебя. — Тебе следует связаться со мной, если тебе что-нибудь понадобится, — наконец говорю я. — Судебная экспертиза. Вопросы по делам, — я делаю небольшую паузу, пытаясь придумать еще примеры; я собирался сказать «политика отдела», но вспоминаю, что сам паршиво в этом разбираюсь, поэтому я последний человек, у которого ей следует спрашивать совета. В конце концов я просто пожимаю плечами. — Знаешь, — неопределенно добавляю я. — Вроде того. — Спасибо, — совершенно искренне говорит Клариса. — Надеюсь, мне не придется тебя этим беспокоить. Но я все равно буду время от времени писать тебе сообщения, если ты не возражаешь: например, в праздники или когда-нибудь еще. Только, пожалуйста, не чувствуй себя обязанными отвечать на них. Я не обижусь, — она улыбается и пожимает плечами. — Честно говоря, это больше для меня самой. Я ценю эту связь с тобой, Уилл. Я хотела бы попытаться ее сохранить, даже если она будет односторонней. — Мы будем поддерживать связь, — говорю я более мягким голосом. — Я на расстоянии одного письма. И в следующий раз, когда вернусь в Штаты, я обязательно позвоню тебе. Последняя фраза вызывает у меня легкое чувство вины, потому что нет сомнений, что это почти наверняка будет невозможно. Но, полагаю, по крайней мере, она этого не знает — и это, признаться, заставляет меня снова задуматься о том, чего еще она не знает. Невозможно, чтобы она наверняка знала о нас, но почему-то я все же не могу убедить себя, что она ничего не подозревает. Или все-таки подозревает? Пока я наблюдаю за ней, она окидывает взглядом мое лицо, а затем протягивает руку для прощального рукопожатия. — Надеюсь, ты обретешь покой после всего этого, — говорит она. — Ты этого заслуживаешь. — Спасибо, — отвечаю я. — Я тоже на это надеюсь. Как ни странно, я понимаю, что все еще держу ее за руку. Моя фантомная Эбигейл: как будто я не так готов отпустить ее, как мне казалось. Полагаю, это еще одна вещь, которую она никогда не узнает, не так ли? Все то влияние, которое она оказала. То, как она помогла мне прояснить некоторые вещи о себе, и как это, в свою очередь, превратило ее в катализатор, который наконец заставил тебя изменить свое мнение. — И если у тебя еще остаются какие-либо сомнения, надеюсь, ты их проигнорируешь, — добавляет Клариса. — Когда ты впервые заговорил об уходе из ФБР, ты сказал, что это к лучшему, и я думаю, что тебе следует прислушаться к этому. Не знаю, Уилл. Что бы ты ни решил, думаю… я просто верю, что ты поступишь правильно. Она делает акцент на последней части, которая, как мне кажется, содержит тонкую неопределенность. Как будто слова были тщательно подобраны, чтобы передать определенный двойной смысл, хотя он едва ли подходит — в конце концов, разве вообще возможно поступить «правильно», когда речь о тебе? Впрочем, не то чтобы это имело значение. Я, возможно, никогда не узнаю наверняка, является ли это ее искренним предположением или же всего лишь моими собственными проекциями, но в холодной, основанной на фактах сфере доказательств и свидетельств сейчас нас невозможно связать. А завтра… мы уже исчезнем. Поворачиваясь, чтобы начать уходить, я заставляю себя не оглядываться. Честно говоря, я понимаю, что часть меня пытается найти скрытый смысл в ее словах, просто потому что я хочу в это верить. Я хочу верить, что найдется кто-то, кто согласится признать мои выборы обоснованными. Кто-то, кто не будет в ужасе от мысли об этом, а вместо этого обдумает возможность принять реальность наших отношений: принять нас. Но в конечном итоге я знаю, что это всего лишь еще одна вещь, которая на самом деле не имеет значения. Ее предположения о тебе. Предположения Джека — даже мои собственные. Ничто из этого не имеет никакого значения. Потому так и есть, правда? Сейчас ничего не имеет значения, кроме нас. Твое прошлое всегда было гораздо менее важным, чем наше будущее.