Седьмое чувство / The Seventh Sense

Мне нравится наш новый дом. В смысле, он мне действительно нравится. Я бы даже сказал, что люблю его — и, признаться, это не та глубина чувств, которую я когда-либо мог себе представить по отношению к дому, но она быстро становится более понятной, когда я вспоминаю, что прежде у нас с тобой никогда не было дома (и, следовательно это уже не просто дом, а наш дом). Потому что это так, да? Мы владеем им вместе. Он принадлежит нам. Это дом, который мы вместе посмотрели, вместе выбрали, а потом вместе в него переехали. И, пожалуй, самое главное, это дом, в котором мы наконец перестали быть просто партнерами и стали супружеской парой. Со свадьбы прошло уже больше полугода, но реальность брака (буквально, настоящего брака) все еще заставляет меня расплываться в ухмылке растерянной радости всякий раз, когда эта мысль приходит мне в голову. Как будто я не совсем могу поверить, что мы этого достигли, хотя и знаю, что мы это сделали. В конце концов, я был там. Как и ты. Мы произнесли клятвы, обменялись кольцами и подписали cetificato di matrimonio той ручкой, что я передал в твою руку. Мы сделали все, что должны были сделать, и все же мне до сих пор кажется, что нужно ущипнуть себя, чтобы убедиться, что нам не только все это удалось, но и что сама церемония была запоминающейся по той простой и удивительной причине, что прошла невероятно спокойно. Честно говоря, я даже не уверен, чего ожидал, лишь знаю, что был убежден, что что-то пойдет ужасно не так. Казалось, что это чувство радости окажется сглазом или искушением судьбы, ведь Вселенная наверняка каким-то образом сговорится, чтобы лишить нас счастливого конца? В конце концов, мы несли ответственность за столько кровавых расправ и хаоса за эти годы. Возможно, единственное, что могло компенсировать столь огромный моральный долг, — это вред, который мы нанесли сами себе, хотя даже это едва ли казалось достаточным наказанием, чтобы получить долговременное прощение. Мы не заслуживали счастья, и чем лучше все было, тем циничнее я становился — до такой степени, что мне было почти стыдно признаться тебе в этом. Это казалось таким ребяческим взглядом на мир: даже иррациональным, как будто я думал, что существуют какие-то небесные весы, которые взвешивают все наши проступки на космическом балансе, прежде чем решить, что нам слишком долго и слишком хорошо живется. После нескольких недель такого состояния стало очевидно, что я ни за что не смогу себя переубедить, поэтому в конце концов я просто справился с пессимизмом, отвлекаясь на что-то другое — а именно, сосредоточив все свое внимание на подготовке к свадьбе с той же мрачной решимостью, с какой человек бросается с утеса. Когда я сказал тебе об этом, ты выглядел позабавленным («Не самая удачная аналогия, любимый»), но, несмотря на метафорический характер этой стратегии, она все же казалась довольно разумной: не в последнюю очередь потому, что беспокоиться о документах и бронировании места было бесконечно предпочтительнее, чем истязать себя образами того, как ФБР врывается и арестовывает нас посреди церемонии. Хотя даже это оказалось лишь отчасти успешным, потому что мысли о документах были такими утомительными и трудоемкими — и в конечном итоге стали новым источником тоски, когда я убедился, что количество подделок и вымышленных имен сделает все это юридически бессмысленным, так зачем тогда все это? «В смысле, у нас же нет гражданства», — возразил я; в этот момент ты слегка ухмыльнулся и взглянул на аккуратную стопку бумаг на столе. «Я имею в виду настоящее гражданство, — добавил я, — не поддельное», но тебе, похоже, было все равно. Для тебя законность была второстепенным вопросом: важнее был символический смысл, который это событие представляло для нас. Думаю, возможно, ты даже лелеял фантазию о том, как мы просто снова и снова вступаем в брак каждый раз, когда переезжаем в новую страну, и чем больше я об этом думал, тем легче мне становилось разделять твою точку зрения. Более того, это казалось вполне уместным: пограничное пространство, далеко за пределами правил и норм повседневной жизни, где ничто не может быть таким реальным или значимым как то, что происходит между нами в данный момент. После этого я немного успокоился и стал проводить больше времени, просто расслабляясь с тобой, медленно впитывая твое спокойное чувство уверенности путем осмоса — подобно растению, поглощающему солнечный свет. Я даже забросил заполнение документов, решив, что моей следующей задачей должно стать приобретение свадебного кольца для тебя — хотя, признаться, даже это обернулось для меня созданным мной же кошмаром, потому что я был полон решимости найти для тебя нечто столь же продуманное и необычное, каким было твое для меня (и, полагаю, это была цель, достойная восхищения, но ее сильно осложняло охуенное отсутствие понимания, с чего начать). Также важным казалось, чтобы я купил его на свои деньги, а не на твои, и после нескольких дней озадаченных раздумий я решил продать всю свою коллекцию первых изданий Локара в обмен на эффектное серебряное кольцо, довольно увесистое, в скандинавском стиле, с приподнятым краем и изящно изогнутой инкрустацией. Но этого оказалось недостаточно, поэтому в итоге я пошел еще дальше и заказал красивую линию драгоценных камней, которые должны были быть вставлены внутрь кольца, чтобы они всегда соприкасались с твоей кожей: гелиотроп, изумруд, ларимар, оникс, верделит, изумруд и бриллиант в завершение. Я знал, что тебе понравится расшифровывать акростих, и выражение твоего лица, когда ты понял, что это слово «возлюбленный», мгновенно развеяло все хлопоты и стресс, связанные с его приобретением. Я никогда не забуду, как ты тогда выглядел — и я захотел найти способы, как сделать так, чтобы ты выглядел так каждый день до конца своей жизни. Поскольку я все еще стремился пожениться как можно быстрее и тише, я продолжал настаивать на небольшой гражданской церемонии — чем-то простом и беззаботном, с минимальными хлопотами, чтобы мы могли просто заявиться, подписать несколько документов, прежде чем услужливый чиновник объявит нас marito e marito. Стоит признать, тебя не так сильно привлекал тихий аспект, как меня, но быстрота определенно была на первом месте, и в итоге мы поженились в крошечной ратуше недалеко от Милана, нашими свидетелями были только регистраторы, и нам не нужно было организовывать ничего, кроме того, что касалось нас самих. Я помню, как сильно нервничал перед этим — несмотря на то, что из нас двоих это я уже был женат, так что, технически, должен был отнестись ко всему проще. С другой стороны, ты не нервничал, а скорее был очень собственническим и временами несколько… каким? На самом деле, я не знаю — не уверен, какое слово подошло бы для описания. Может быть, удивленным? Думаю, это ближе. В каком-то смысле ты уже признавался мне в этом: что раньше ты никогда не представлял себя в подобной ситуации, не потому что не мог бы вступить в брак, если бы захотел (очевидно), а просто потому, что не думал, что в принципе решил бы. Думаю, мысль о супружестве казалась тебе слишком обыденной — слишком похожей на скучные, предсказуемые ритуалы, которые нравятся обычным людям, — а еще потому, что ты никогда не думал, что встретишь кого-то, с кем захочешь провести остаток жизни. Ты всегда был окружен людьми, говорил ты, но до встречи со мной все же был по сути одиноким — жизнь в великолепном уединении, которая, как ты всегда считал, была именно тем, чего ты хотел. Затем ты улыбнулся, встретился со мной взглядом на несколько мгновений нежного молчания, а после медленно провел пальцем по моей щеке. «Это довольно необычно, не правда ли? — говорило выражение твоего лица. — Только посмотри, что ты со мной сделал». Как оказалось, сама церемония была достаточно простой и быстрой, чтобы оправдать даже мои ожидания, хотя, справедливости ради, наш первый свадебный поцелуй был вовсе не таким. Я знаю, что всегда буду его помнить: ты сделал это с такой невероятной заботой и тщательностью, сначала обхватив мое лицо рукой — глядя мне в глаза и нежно поглаживая мою челюсть большим пальцем, — пока наконец не опустил губы и не прижался к моим (а затем продолжал так долго, что регистратор вежливо прочистил горло в очевидной просьбе прекратить целоваться перед ним и пойти снять чертов номер). Честно говоря, большую часть процесса меня все еще мучило волнение, но после церемонии я был так счастлив, что едва мог говорить. Я просто стоял, цепляясь за твою руку, пока в итоге не начал тащить тебя за собой, как собаку на поводке, потому что не был готов отпустить тебя даже на время, необходимое для подписания регистрации. Помню, как чуть не зашелся в приступе хихиканья в тот момент, когда осознал, что теперь ты мой гражданский партнер, а также сексуальный партнер и партнер-в-преступлениях, потому что это казалось чрезмерным количеством партнерских отношений для одного человека (и насколько это типично для тебя, ведь ты всегда во всем перебарщиваешь). Это было похоже на опьянение чистой радостью, и по твоей неизменной улыбке было очевидно, что ты способен сдерживать себя не лучше, чем я. Мы были как пара детей, которые были головокружительно порывисты в своем собственном чувстве успеха — постоянно ловили взгляды друг друга, а затем ухмылялись, словно говоря: «Посмотри, что нам удалось сделать». В этом смысле сама свадьба казалась достаточной — более чем достаточной — и помимо этого все остальное казалось излишним. Меня даже не волновало наличие медового месяца (я гораздо больше стремился сперва провести время в собственном доме), но хотя ты был очень терпелив, потакая моему стремлению к простоте, даже ты, должно быть, чувствовал, что это уже слишком. Поэтому, выйдя из ратуши, я рассчитывал сразу же поехать домой, а вместо этого обнаружил перед зданием элегантный Rolls Royce с шофером в униформе за рулем. Ты не сказал мне, куда мы едем, и я помню это нарастающее чувство ликующего волнения каждый раз, когда я выглядывал в окно, пока не прошло несколько часов, и я наконец не увидел дорожные знаки Венеции. Тогда я начал ухмыляться как идиот, потому что это было идеально и в то же время совершенно неожиданно. Более типичным для тебя был бы какой-нибудь более необычный выбор — скрытая деревня захватывающей дух красоты, полная извилистых средневековых улочек, невероятной еды и практически полного отсутствия туристов, — и мне понравилось, что ты даже не пытался притворяться безразличным и откровенно выбрал один из самых романтичных городов мира. Уже тогда легко было представить, каким может быть наше пребывание там — образы были настолько клишированными и яркими, что могли бы быть взяты прямо из фильма 1950-х годов: потягивание шампанского в лунном свете, лежание рука об руку в гондоле или кормление друг друга ложками джелато из запотевших стаканов перед прогулкой по Мосту Вздохов. Интенсивно, беззастенчиво романтические занятия, от которых еще недавно я бы смущался, но сейчас не мог насытиться ими просто потому, что они были с тобой. Было поразительно осознать, что именно такой жизнью я живу сейчас — чем-то настолько волнующе интимным и почти откровенно фантазийным в своей роскоши и экзотичности. Но, конечно же, верно и обратное, потому что я ясно помнил то чувство вытеснения, с бременем которого я так долго жил, когда мы еще были во Флоренции: эта беспокойная, одинокая энергия, которая заставляла меня чувствовать себя совершенно отчужденным от всех окружающих. Теперь, глядя на окружавшую нас толпу, я осознавал, что меня это уже не волнует. Словно весь город был не более чем скоплением скучных, слепых, механических людей, и только мы были поистине живыми: два охотника, рыскающие среди стада добычи. Отель, который ты выбрал, был настолько роскошным, что заставил бы покраснеть от стыда даже тот флорентийский — с потрясающим видом на город и люксом, выходящим прямо на Гранд-канал. Он был так прекрасен — идеален, правда, — но меня все же немного огорчало, что мы не проведем нашу официальную брачную ночь в собственном доме. Однако это настроение длилось недолго, потому что любые оставшиеся сожаления быстро исчезли, как только стало ясно, что это будет один из самых интенсивных сексов в нашей жизни — возможно, уступающий только самой первой ночи. Мы все время смотрели друг другу в глаза, чудесно прикасаясь друг к другу лицами, словно не могли поверить, что другой человек реален. Я помню, как беспомощно звал тебя по имени, и как много времени мне потребовалось, чтобы осознать, что ты делаешь то же самое со мной, а я был так поглощен твоим присутствием, что даже не заметил. В какой-то момент я чуть не расплакался от переполнявших меня чувств, и ты обвил меня руками, прижав к своей груди, нежно поглаживая волосы и бормоча что-то нежное по-итальянски. Твой голос был слегка дрожащим, и я понял, что ты искал утешения так же сильно, как и давал его. Было почти странно осознавать это: что счастье может быть настолько всепоглощающим — даже для такого холодного и отстраненного человека, как ты. — Перед тобой не устоять, и от тебя не убежать, правда? — сказал ты на следующий день, когда мы, уставшие, растянулись на кровати, и твои ноги переплелись с моими. К этому моменту ты был немного пьян, что было одновременно умилительно и необычно — признак того, насколько ты расслаблен, что отбросил всю притворную сдержанность. — Тот, кто попробует, будет вечно голоден до тебя, не имея надежды когда-либо насытиться. — Ладно, отлично, — ответил я. Я помню, как наклонился и поцеловал тебя в лоб: твои глаза начали косить, и я не мог решить, было ли это больше очаровательно или уморительно, поэтому в конце концов остановился на каком-то нечестивом сочетании того и другого. — Хватит этих каннибальских каламбуров. — Но это правда, — сказал ты. Ты улыбнулся, очень дразняще и ласково, а затем потянулся, обхватывая ладонью основание моей головы. — Как вообще возможно удовлетворение? Ты угождаешь одной жажде, лишь чтобы тут же предложить мне другую. Во мне живет вечное томление, а ты — неиссякающие аппетиты и бесконечное разнообразие. — А ты пьян, — сказал я. — И у тебя нездоровые ассоциации. И я люблю тебя больше, чем могу выразить словами. Так что да — пожалуйста, не стесняйся провести остаток нашего медового месяца, рассказывая мне, как ты жалеешь, что не съел меня, когда у тебя была возможность. К тому моменту я уже начал смеяться, а ты в ответ просто улыбнулся, а затем, вытянув руки над головой, нежился в лучах солнца, словно огромный камышовый кот. Ты выглядел таким довольным — игриво-озорным, что совершенно на тебя непохоже. Словно все твои острые углы были постепенно сглажены. Я помню, как затем подумал, что даже сейчас ты все еще выглядишь опасным — вся эта пульсирующая энергия, заключенная в каждом витке мышц, — и что я никогда не захочу, чтобы ты был иным. — Ты понимаешь меня лучше, чем я сам себя понимаю, — наконец добавил ты после очередной паузы. К тому времени ты уже смотрел в потолок, на твоем лице мелькнула озадаченная нахмуренность, словно ты не мог поверить, что после всех настигших нас катастроф мы оказались здесь. — И все же, чтобы узнать тебя полностью, потребуется целая жизнь. Целая жизнь, любимый: и если бы ты захотел, ты мог бы потратить каждую минуту, привязывая меня к моему желанию твоего сердца и разума. К безграничным видам твоего воображения. Взгляд на тебя продолжал вызывать у меня улыбку: сам факт того, что ты был так счастлив, пьян, и все же даже сейчас ты еще не закончил. Но в твоем голосе было что-то настолько нежное и искреннее, что этого было достаточно, чтобы вывести меня из состояния позабавленности, и я просто молча наклонился вперед, целуя тебя в лоб. Я помню, как несколько мгновений смотрел в твои глаза — такие завороженные и интенсивные, что мимолетно мне показалось, будто я мог в них утонуть. Ты выглядел настолько идеальным, что казалось едва ли возможным, что ты реален. Это заставило меня вспомнить те долгие, одинокие дни, когда я думал, что ты ушел навсегда: все те разы, когда я видел тебя, в то время как тебя никогда по-настоящему не было. Я представлял, как ты приходишь в пустую квартиру или больничную палату — лишь чтобы ждать завершающей агонии, наблюдая, как ты вновь и вновь уходишь и покидаешь меня. — Все в порядке, — сказал я тебе. Затем я протянул руку, чтобы прикоснуться к тебе: чтобы почувствовать, насколько успокаивающе теплым и настоящим ты был. — У нас есть время: у нас есть столько времени, сколько потребуется. У нас есть вся оставшаяся жизнь.

***

В отношении дома, помимо совместного осмотра, выбора и переезда, еще одним занятием, которое мы делали вместе, было его обустройство. И мы действительно делали это вместе, потому что если флорентийская квартира была иллюстрацией твоих собственных вкусов и предпочтений, то на этот раз декор представляет собой гораздо более сбалансированное сочетание, напоминающее нечто менее замысловатое, чем твой старый дом в Америке, и все же немного более элегантное, чем мой. На самом деле, единственное наше существенное различие заключается в выборе автомобилей: я предпочитаю старый потрепанный джип (с поцарапанными колпаками и механической коробкой передач), а ты — винтажный Porsche, такой же элегантный и изысканный, как ты сам, с блестящей окраской и двигателем, который звучит так мягко, будто мурлычет. Мне всегда нравится видеть тебя за рулем этой машины: в ней есть утонченный, вневременной шарм, который тебе очень идет. Само собой разумеется, это чувство совершенно не взаимно, учитывая твое неистовое пренебрежение джипом и тем, что ты не упускаешь возможности театрально содрогнуться от отвращения всякий раз, когда видишь, как я сажусь в него. Честно говоря, это довольно забавно, потому что так очевидно, что ты разрываешься между желанием, чтобы я купил что-то подороже, и наслаждением от того, что мои вкусы так радикально противоположны твоим. Как будто моя любовь к дерьмовому старому джипу — это моя эксцентричность, которую ты находишь умилительной, и хотя ты ненавидишь саму машину, ты обожаешь тот факт, что она нравится мне. В каком-то странном смысле это похоже на еще одну метафору того, как начали меняться наши отношения: на растущую способность ценить различия друг друга как достоинства, делающие другого человека уникальным, а не как раздражающие факторы, которые нужно силой менять. В этом смысле обе машины используются в наших отдельных сферах предпочтений: моя для поездок по сельской местности, а твоя для наших регулярных путешествий в город. Изначально я планировал обосноваться где-нибудь на юге, но после нескольких недель размышлений передумал и выбрал Сабину — в основном потому, что знал, как сильно тебе понравится жить настолько близко к Риму. Это даже не было сложным компромиссом, потому что это совершенно потрясающий район: в высшей степени итальянский пейзаж со старыми деревнями, покатыми холмами оливковых рощ, и даже разбросанными по долине римскими руинами. Климат здесь достаточно мягкий, чтобы обеспечить мое постоянное брюзжание из-за солнечных ожогов и тепловых ударов, и в то же время достаточно теплый, чтобы ты мог нежиться на солнце, словно большая ящерица, и поддерживать свой загар безупречной степени. Полагаю, в реальности здесь ненамного прохладнее, чем во Флоренции, но все же кажется, что так и есть — благодаря обилию открытого неба и пустого пространства, которое так и манит проводить на улице гораздо больше времени, чем прежде. Это, в свою очередь, привело к обнаружению у меня новообретенного увлечения садоводством, в котором, к моему полнейшему удивлению (и, думаю, к твоему тоже), у меня, похоже, есть некоторый талант. Я даже не уверен, почему, но в этом есть что-то столь удовлетворяющее: успокаивающая, ритмичная сущность перебирания земли и ухода за растениями, удовольствие от ощущения связи с миром, но в то же время отстраненность от всех его требований. — У Фрейда было наблюдение на этот счет, — ответил ты, когда я попытался объяснить это тебе. — «На цветы приятно смотреть — они успокаивают. В них нет ни эмоций, ни конфликтов», — сказав это, ты улыбнулся, несколько мгновений смотрел на меня, а затем задумчиво провел пальцем по моей щеке. — Думаю, ты нашел занятие, соответствующее твоей сущности, любимый. Садоводство дает тебе полную свободу от других людей. Конечно, было очевидно, что себя в это уравнение ты не включаешь, но я обнаружил, что мне действительно больше нравится, когда ты где-то на заднем плане: не обязательно говоришь, но просто тихо и успокаивающе присутствуешь. Неизбежно ты также стал моим любимым источником вдохновения, и одним из моих самых больших достижений на данный момент является создание грядки с травами, которую я собственноручно построил для тебя из блестящей кипарисовой древесины, а затем заполнил ароматным буйством средиземноморских растений: итальянской петрушкой, генуэзским базиликом, орегано, тимьяном, шалфеем, розмарином и фенхелем. Потребуется еще около года, чтобы они проявили себя во всей красе, но пока они достаточно разрослись, чтобы ты мог приходить по вечерам и выбирать травы для ужина. Втайне от тебя, я имею привычку выглядывать в окно всякий раз, когда ты это делаешь, потому что выражение твоего лица делает меня настолько счастливым, что это трудно выразить словами. Дело в улыбке, которая всегда появляется на твоих губах, когда ты смотришь на грядку — каждый раз до единого. В подобном же стремлении угодить тебе, мой последний проект — это строительство шпалеры для виноградных лоз после того, как ты выразил заинтересованность в обучении виноделию. Честно говоря, если бы это был кто-то другой, я бы, вероятно, скептически отнесся к успеху этой затеи, но твоя способность обеспечить безупречное выполнение этой задачи кажется настолько определенной, что меня охватило безумное стремление к исследованиям, чтобы гарантировать, что в итоге я предложу тебе самые лучшие опоры, кронштейны и балки, которые только могут собрать непрофессиональные руки. Полагаю, если все остальное не сработает, то, по крайней мере, это все равно будет достойным дополнением к саду, учитывая, что кронштейны сделаны из кованого железа, доставленного из Генуи, а балки — из цельной секвойи: и то, и другое было выбрано не лишь из-за своей прочности, но и потому, что они были гораздо привлекательнее альтернативных вариантов, а также потому, что деньги больше не проблема. На самом деле, я колебался, оформляя заказы, потому что иногда до сих пор с трудом вспоминаю об этом, хотя (впервые в жизни) это правда. Пока я размышлял, в Spotify заиграла песня "American Girl", и я тут же начал отбивать ритм (потом насвистывая, а затем и вовсе напевая), потому что она напомнила мне о студенческих каникулах, когда у моего отца был период увлечения Томом Петти. Я достигаю своего рода визгливого крещендо на фразе "Oh yeah, all right, take it easy baby, make it last all night", и ты выходишь в сад как раз к "She was an American Girl". На тебе рубашка, которую я купил тебе на прошлой неделе — оливково-зеленая, из легкого тонкого хлопка, и которая, как и все выбранные мной прежде, гораздо лучше подходит для сельской жизни, чем твоя коллекция шелковых и креповых тканей. Ты всячески показываешь, что ценишь эти подарки сами по себе, хотя, даже если бы это было не так, подозреваю, ты бы все равно с удовольствием их носил. Словно сама одежда — это почти второстепенный вопрос, и больше всего тебя радует тот факт, что я купил ее тебе. Эта особенно тебе идет, и часть меня хочет сказать, как хорошо ты в ней выглядишь, прежде чем решить, что это будет не совсем точно, потому что ты выглядишь хорошо всегда. На самом деле, это отвлекает (и не сулит совсем ничего хорошего для строительства шпалеры). Полагаю, ради эффективности мне действительно следовало бы сказать тебе, чтобы ты пошел и был красивым и томным где-нибудь в другом месте. Услышав, как я пою, ты начинаешь улыбаться, и я в ответ тут же тоже улыбаюсь (несмотря на то, что логика подсказывает, что на самом деле я должен был бы быть глубоко смущен тем, что меня застали ревущим под музыку для стариков). Но я ничего не могу с этим поделать. Твое удовлетворение так невероятно заразительно, в основном из-за того, что ты улыбаешься не просто потому, что тебе это кажется забавным: ты счастлив по той простой причине, что я счастлив. И в свою очередь, я счастлив, потому что я здесь с тобой — и потому что простое, прямолинейное счастье без всяких условий — это то, к чему я до сих пор не совсем привык. Я словно человек, впервые пробующий алкоголь: не совсем понимающий, как определить меру или как к нему приспособиться, и уверенный лишь в том, что жаждет еще. Мое счастье приводит к безумным приступам жизнерадостности, когда я вдруг набрасываюсь на тебя, или начинаю хихикать над чем-то по-детски тупым, или просто стою на солнце и пою Тома Петти во весь голос, потому что чувствую себя снова молодым. Хотя в каком-то смысле, может быть, так оно и есть. В конце концов, что еще такое юность, если не начало новой жизни? Что это еще, если не второй шанс? Когда "American Girl" подходит к концу, ты устраиваешься в своем шезлонге — у меня такой тоже есть, хотя, признаться, я им пользуюсь реже, но он всегда стоит прямо напротив твоего — затем вытягиваешь длинные ноги перед собой и с широкой ухмылкой на губах наблюдаешь, как я собираю шпалеру (при этом отпуская множество преисполненных надежды намеков на то, что я перегреюсь и мне было бы гораздо комфортнее, если бы я снял рубашку). Я не спеша чиню стропило, над которым сейчас работаю, а затем наконец опускаю молоток, поворачиваюсь и ухмыляюсь тебе в ответ. — Чтобы ты мог издалека бросать на меня похотливые взгляды? — спрашиваю я. — Ты собираешься еще и свистеть? — Вовсе нет: я намерен бросать похотливые взгляды в полнейшем молчании. — Ну, не повезло тебе — с похотливыми взглядами придется подождать до вечера. Если я сейчас сниму рубашку, то сгорю. — Совершенно верно, любимый, — отвечаешь ты, закатывая глаза к небу, словно привязанный к столбу мученик. — Если бы только какой-нибудь предприимчивый ученый изобрел лосьон от солнца. — Ну хватит. Ты хочешь, чтобы шпалера была закончена или нет? Пока я наблюдаю, твое лицо тут же принимает одно из твоих любимых выражений «ну, вообще-то»: я замираю, молоток застывает в воздухе, а затем выжидающе поднимаю брови. — Так уж получилось, — добавляешь ты самодовольно, — что верный термин «садовая решетка». — Неужели? — Определенно. Или же можно использовать слово «пергола». — Слушай, вот что я тебе скажу, — говорю я, наклоняясь за рулеткой. — Я продолжу работать с этой шпалерой, а ты можешь построить себе терминологически верную садовую решетку, — я снова делаю паузу, а затем тихо фыркаю, представляя себе это. — Или, по крайней мере, ты можешь попробовать. — Тем не менее, — отвечаешь ты, тоже начиная улыбаться. — Моя точка зрения остается прежней. — Да, наверное, так и есть, — говорю я. — И она гораздо прочнее, чем шпалера, если ты соберешь ее кое-как. Ты одариваешь меня самой богомерзкой ухмылкой, а затем снова вытягиваешься на шезлонге, очень длинный и гибкий. — Совершенно верно, mylimasis, — отвечаешь ты. — Я не так хорошо работаю руками, как ты. Излишне говорить, что ты все же каким-то образом умудряешься представить «хорошо работать руками» как оскорбление (и это обычно твой стандартный ответ на все, в чем ты не преуспеваешь, главным образом на том основании, что если ты этого еще не знаешь, то и узнавать не стоит). Я начинаю смеяться, а затем роюсь в ящике с инструментами в поисках еще нескольких шурупов, чтобы начать делать новые петли. Ты тут же немного откидываешься на спинку шезлонга, с интересом наблюдая за моим прогрессом, что кажется мне одновременно забавным и умилительным. — Знаешь, мне кажется, ты немного слишком строг к себе, — добавляю я, снова выпрямившись. — Кое-что ты хорошо делаешь руками. — Я чрезвычайно искусен во многих вещах, — отвечаешь ты тем же самодовольным голосом. — Но это выражение подразумевает некое практическое ремесло, — ты делаешь паузу, с крайним восхищением оглядывая собственные руки, а затем машешь одной из них, словно указывая на некое невысказанное множество «практических ремесел», учиться которым ниже ее достоинства. — Столярное дело и тому подобное. — Я никогда не слышал, чтобы кто-то так гордился своей некомпетентностью, — говорю я с нежностью. — Это действительно впечатляет. — Руки — это очень увлекательно, не правда ли? — это все, что ты отвечаешь — что нисколько не удивительно, учитывая, что ты никогда прямо не признаешь свою некомпетентность в чем-либо (подразумевая, конечно же, что ты был бы чертовски одарен, если бы когда-нибудь удостоил эту сферу чести и решил научиться). Как будто для тебя умение не отсутствует вовсе, а просто находится в состоянии спячки. — Мы так часто принимаем их как должное, — добавляешь ты. — И все же это очень изобретательные устройства. — Мм-м, полагаю, это правда, — я замолкаю, забивая петлю молотком, а затем быстро оглядываюсь, чтобы убедиться, что ты все еще с обожанием смотришь на свои (так и есть). — Очень… находчивые. — И очень многогранные в проявлении изобретательности. Руки могут расписать Сикстинскую капеллу или разрушить Александрийскую библиотеку: такая безграничная способность к жестокости и доброте. — Думаю, это больше говорит о том, к чему они прикреплены, — говорю я. — Разве не Кант утверждал, что руки — это видимая часть мозга? — О, да, — отвечаешь ты. — Несомненно: в конечном счете, это всего лишь инструменты, — я снова киваю, а затем молча ищу еще несколько гвоздей (молчание — самый экономный вариант, потому что, конечно, ты еще не закончил). — И все же такие замысловато впечатляющие, — как по команде добавляешь ты. — У них есть свой собственный язык. И, конечно, с ними связано множество идиом. Отбиться от рук. Быть в надежных руках. Перейти из рук в руки. — Убить кого-то голыми руками, — иронично добавляю я. — Просто еще один пример. Только сейчас (слишком поздно) я вспоминаю, что в последний раз говорил тебе это в контексте фантазий о том, как бы я тебя убил — что, если уж говорить о супружеских воспоминаниях, несколько… неудачно. Само собой разумеется, ты не выглядишь обиженным. Скорее наоборот, ты выглядишь довольным — по крайней мере ты наконец-то перестал флиртовать со своими руками и снова откинулся на спинку шезлонга. — В этом смысле отпечатки пальцев чрезвычайно устойчивы, — говоришь ты задумчивым голосом. — Я как-то написал статью о посмертном иссушении кончиков пальцев. — Ну… ладно, — отвечаю я. — Молодец, наверное. — Я помню случай, когда труп был погружен в воду на три месяца, а отпечатки все еще были читаемыми. — О, да? Самый длинный промежуток, который я когда-либо видел, был меньше двух — хотя это было на суше. — Полагаю, зимой? — Конечно. — Тогда желаю тебе удачи в будущем, — отвечаешь ты с присущим тебе самодовольством. — Возможно, когда-нибудь ты сможешь в столь же полной мере оценить чудо восстановления отпечатков пальцев, как и я. — Ну, я бы так не сказал, — отвечаю я. В ответ ты лишь ухмыляешься, не развивая тему… на что я начинаю скрещивать руки на груди, словно объявляя о начале противостояния, и мы приступаем к поистине ужасному разговору о том, кто видел больше трупов за прожитые годы — я или ты. — Ну, очевидно, я, — твердо говорю я. — Я зарабатывал этим на жизнь. Вся моя карьера была построена на поиске трупов. Я наблюдаю, как ты снова начинаешь ухмыляться. — Ты раздражен, не так ли? — спрашиваешь ты. — Нет, — отвечаю я. — Не особо. В этот момент одна из этих твоих рук снова появляется и начинает помахивать передо мной элегантными кругами. Я завороженно смотрю на нее — она словно твой помощник, внезапно появившийся из ниоткуда, чтобы поддержать тебя. — Признаюсь, любимый, — добавляешь ты с очередной ухмылкой, — меня так и тянет позволить тебе немного подуться, просто чтобы насладиться этим зрелищем. Эти маленькие вспышки гнева настолько чисты и подлинны, что невозможно не захотеть разжечь их еще сильнее. Они также невероятно очаровательны. Любопытно, не правда ли? Это то, что я бы счел невыносимо отвратительным в любом другом человеке. — Спасибо, — отвечаю я с преувеличенным терпением. — Но я все равно утверждаю, что это я. Я видел практически всех тех же, что и ты, помнишь? — плюс еще много других. — Ты, кажется, очень в этом уверен, — это все, что ты отвечаешь. — Однако, как бы мне ни было больно это признавать, у меня было немало лет жизни до встречи с тобой. Ты выглядишь настолько невероятно довольным собой, что до меня наконец доходит вся сюрреалистичность этого разговора, и я снова начинаю смеяться над тем, насколько все это ебануто. Ты в ответ улыбаешься, внезапно выглядя таким расслабленным и игривым, что у меня возникает непреодолимое желание подойти и поцеловать тебя. Мне нравится видеть тебя таким беззаботным, и я точно знаю, почему так: потому что тебе нравится, когда рядом есть кто-то, кто так хорошо тебя понимает. Даже вчера вечером я это заметил. Мы были на спектакле «Аида», когда один из местных (похоже, почувствовав в тебе собрата ценителя оперы) загнал тебя в угол в фойе, чтобы обильно и утомительно разглагольствовать о мастерстве тенора, исполняющего партию Радамеса. Ты привлек мое внимание из другого конца зала, и хотя это был лишь один взгляд, было очевидно, как сильно ты ценишь наличие человека, с которым можно установить контакт. Человека, который понимает вещи так же, как и ты. Который может тебя рассмешить. Который знает, как правильно тебя задеть — или даже распознать, что тебя вообще можно задеть. Это ошибка, которую я всегда совершал по отношению к тебе, не так ли? В конце концов, ты был настолько отстраненным и самодостаточным, что во многих смыслах было трудно представить, что ты когда-либо мог чувствовать себя одиноко. Это также делало тебя еще более пугающим, потому что на шаг отдаляло от сферы типичного человеческого мышления. Ты был чем-то непознаваемым и недоступным, бродящим среди людей, очарованным ими, зависящим от них и даже немного влюбленным в них, но в действительности никогда не являющимся их частью. Абсолютный чужак… вид, принадлежащий только себе самому. Проведя с тобой последний год, я наконец понял, насколько ошибочным было это предположение — и всегда было таковым. Словно читая мои мысли, твоя улыбка начинает смягчаться — уже не от веселья, а от нежности — прежде чем ты протягиваешь ко мне руку. — Иди сюда, любимый, — говоришь ты. Если сравнивать приглашения, то это принять чрезвычайно легко — я улыбаюсь, затем отряхиваю руки от большей части опилок, после подходя к твоему шезлонгу. В итоге я приседаю на траву, уютно прижавшись спиной к твоим ногам, и хотя прежде подобная поза показалась бы мне слишком покорной, сейчас меня это совершенно не волнует. Я наконец преодолел эту неуверенность — мне больше не кажется, что я должен что-то доказывать тебе. Я могу сидеть у твоих ног, а ты можешь сидеть у моих, и ни у кого из нас больше нет причин чувствовать сомнения или угрозу. При мысли об этом я улыбаюсь, удобно откидываясь назад, в то время как твои пальцы начинают нежно скользить по моим волосам. — Знаешь, я правда думаю, что тебе следует снять рубашку, — говоришь ты, твои руки спускаются вниз, пока не начинают поглаживать мою шею. — Тепловой удар — это ужасно. Я издаю позабавленный звук, а затем лениво тыкаю тебя в ногу. — Хорошая попытка. Значит, теперь это твое медицинское мнение, что мне нужно раздеться? — Да, безусловно, — отвечаешь ты. — По указанию врача, — я запрокидываю голову, ухмыляюсь тебе, а ты одаряешь меня волчьей улыбкой, а затем берешь за плечи и поднимаешь на свои колени. Я издаю удивленное «уф!» от внезапности, но тут же начинаю смеяться, осознавая, насколько глупо я, должно быть, выгляжу (несмотря на полное отсутствие желания двигаться). — Вообще-то, — говорю я, ласково бодая тебя лбом. — Думаю, ты обнаружишь, что тебя лишили лицензии. — И все же мои знания никуда не делись, — ты повторяешь прежнюю хищную улыбку, а затем медленно опускаешь пальцы, поглаживая мягкую кожу на моем затылке. — Как бы я простил себя, если бы ты заболел? — Ты был бы достойно наказан за это, — я поворачиваюсь, снова ухмыляясь. — Как думаешь, кому пришлось бы меня выхаживать? — Совершенно верно, — говоришь ты, начиная расстегивать верхние пуговицы моей рубашки другой рукой. — Очевидно, это выгодно нам обоим. — Очевидно, — я откидываюсь назад, пока моя голова полностью не ляжет тебе на плечо, намеренно расслабляя руки, чтобы тебе было легче стянуть мою рубашку, а затем отбросить ее в сторону. На мне только обрезанные джинсы, которые за лето ставали все короче из-за того, что подол постоянно обтрепывался, а мне лень чинить их, вместо того чтобы просто отрезать еще дюйм ткани. Когда ты бросаешь рубашку на землю, ты на мгновение замираешь, медленно проводя кончиками пальцев достаточно глубоко под пояс, чтобы помассировать мои тазовые кости, пока не почувствуешь, как я вздрагиваю. — И вот, наконец, ты у меня в руках, — говоришь ты. — Такое ощущение, будто я весь день пытался тебя соблазнить. — Так тебе и надо, — самодовольно говорю я. — Тебе бы не помешало научиться ждать. — Какой же ты невероятно бессердечный, — отвечаешь ты с явной нежностью. — Куда делась вся твоя знаменитая эмпатия? Тебе полагается жалеть меня за то, как бездумно я пленен. Ты должен жалеть своих поклонников, когда они теряют голову из-за тебя. — Не этого поклонника, — говорю я. — Ну поплачь. Ты издаешь позабавленный звук, а затем притворяешься, что кусаешь меня за челюсть. — Ну, теперь ты у меня в руках, — повторяешь ты. — И в результате я чувствую себя уместно торжествующим. Не могу отрицать, любимый: я до сих пор испытываю сильное чувство удовлетворения всякий раз, когда мне удается заставить тебя прийти ко мне. Я невольно смеюсь, хотя и понимаю, что ты имеешь в виду. — Я не собака, — говорю я. — Безусловно, ты не собака: собачье доверие завоевать гораздо проще, — ты снова улыбаешься, а затем слегка наклоняешься, ласково прижимаясь лбом к моим волосам. — Уилл, я нахожу это неотразимым. Чувство, что такой человек, как ты, всегда такой сдержанный и замкнутый, наконец-то позволяет себе стать таким послушным, находясь под опекой того, кому доверяет. — Хм, может быть, — говорю я, наклоняясь, нежно потянув зубами мочку твоего уха. — Но ты, вероятно, захочешь убрать слово «послушный». Оно звучит слишком похоже на принятие желаемого за действительное. — Да, без сомнения, ты прав, — ты снова потираешься о мои волосы, затем откидываешься назад и издаешь преувеличенный вздох, на мгновение крепче сжимая мою талию. — Кроме того, я не могу приручить тебя навсегда, правда? После мне придется снова отпустить тебя: выпустить обратно в дикую природу. Мое божественное воплощение войны и сам воин. Мой охотник… мое маленькое дикое создание. Как прекрасная хищная птица, Уилл. Могу ли я поверить, что ты вернешься, когда тебя позовут, или мне нужно найти способ удержать тебя здесь? На несколько мгновений ты замолкаешь, словно ожидая ответа, но внезапно опускаешь голову и целуешь меня, прежде чем я успеваю заговорить. Ты действительно не торопишься, даже делая нечто вроде прощального жеста в конце, проводя языком по моей нижней губе, медленно массируя ее большим пальцем, а затем, наконец, просовывая палец мне в рот, чтобы я его пососал. — Я не могу подрезать тебе крылья, правда, любимый? — шепчешь ты, снова отстраняясь. — Ты всегда найдешь способ остановить меня. Нет, сила никогда не подействует на тебя… Мне просто нужно попытаться лучше тебя приручить. — Да, удачи тебе с этим, — ласково говорю я. — Спасибо, — отвечаешь ты с преувеличенной серьезностью. — Я признателен за твои добрые пожелания. Я фыркаю от смеха. — Хотя, если быть справедливым… — Да, пожалуйста. — Если быть справедливым, — повторяю я, многозначительно покачивая бедрами к твоему паху, — ты пока неплохо справляешься. В смысле, я же вышел за тебя замуж, верно? А теперь сижу полуголый у тебя на коленях, в то время как должен заниматься твоей виноградной решеткой. — Но это твоя вина, любовь моя, — твои губы скользят по моей скуле. Это приятно — очень легко и тепло. — Это правда, что терпение считается добродетелью, но боюсь, мое иссякло. Ты все утро выставлял напоказ это прекрасное тело: вся эта красивая кожа, изнывающая от работы на солнце, влажная, раскрасневшаяся и сияющая, как слоновая кость. Как долго, по-твоему, я мог сохранять самообладание? — очередная небольшая пауза, и на этот раз ты нежно скребешь зубами по моей шее. — Мне следовало бы завести тебя внутрь и наказать за то, что ты так провокационно ведешь себя. — Следовало бы? — спрашиваю я невинным голосом. — Хочу посмотреть, как ты попробуешь. — Но как ты можешь меня остановить, дорогой? — спрашиваешь ты с улыбкой, которая (если это вообще возможно) еще более порочна, чем все предыдущие. — Я намного сильнее тебя. Я снова фыркаю — наполовину позабавлено, наполовину раздраженно, — а затем, прежде чем ты успеваешь что-либо добавить, резко поворачиваю голову и прижимаюсь губами к твоим. В то же время я сжимаю твои волосы пальцами, оттягивая твою голову назад — облизываю твой рот, чтобы полностью почувствовать его вкус, затем всасываю твою верхнюю губу между зубами, пока не слышу твой вздох. Я намеренно дразню тебя, касаясь языком твоей челюсти, а затем снова скользя языком в твой рот, заставляя тебя зарычать от досады, когда я быстро вытаскиваю его обратно. В ответ ты еще сильнее скребешь мне горло, а затем на полпути передумываешь и вместо этого нежно облизываешь его в знак извинения за царапину, оставленную твоими зубами. — Тем не менее, ты правда провоцировал меня, — ласково говоришь ты, наконец отстраняясь. — Это очень безрассудная привычка, любимый. Некоторые сказали бы, что я не тот человек, которого следует пытаться безопасно расшевелить. — Полагаю, некоторые сказали бы, — отвечаю я, тут же снова поворачиваясь и начиная целовать твою скулу. — Но я учился у лучших. Может, мне просто нравится заводить тебя и смотреть, что выйдет? Или, может, мне нравится видеть, как ты выглядишь под своим человеческим костюмом. Ты фыркаешь от смеха, а затем снова легко прижимаешься зубами. — Мой прекрасный мальчик, — шепчешь ты в мою кожу. — Ты думаешь, я не смог бы тебя наказать, если бы действительно захотел? — Не думаю, что у тебя хватило бы самообладания, чтобы ждать так долго, — говорю я. Твоя ладонь обхватывает мою шею, нежно сжимая ее, чтобы удержать мою голову на месте, в то время как твоя свободная рука начинает скользить по моей груди. Твои прикосновения к моей обнаженной коже так приятны… Интересно, чувствуешь ли ты, как бешено бьется мое сердце? — Думаю, ты хочешь меня прямо сейчас, — добавляю я прерывисто. — Прямо здесь, на земле. Ты тихо согласно мычишь, затем немного отстраняешься, чтобы полюбоваться синяком, который так усердно высасывал под моей челюстью. Ты проводишь по нему пальцем, а я делаю мысленную пометку, позже сделать то же самое с тобой, уже наслаждаясь тем, что все это увидят, и подразумеваемым чувством обладания тобой. Подумав об этом, я издаю еще один тихий стон, затем завожу руку назад, поглаживая твою щеку, очень ласково шепча твое имя, в то время как ты преданно подаешься навстречу прикосновению. Так странно осознавать это, но до встречи с тобой я действительно не понимал, что может существовать столько выражений и разновидностей секса — каждая требует от участников иной подачи, как будто это отдельная идиома, язык тела. Интересно, что будет на этот раз? С тобой это может быть что угодно (хотя, справедливости ради, я сам могу быть столь же непредсказуемым). Например, это может быть томный, нежный вид, когда ты смотришь мне в глаза и называешь любимым; поглаживаешь мое лицо и переплетаешь наши пальцы, говоря мне, как я прекрасен, как желанен, как сильно ты хочешь, чтобы я наслаждался этим — как хорошо ты хочешь, чтобы мне было. Подобное обычно мягко освещается свечами или согревается послеполуденным солнцем и всегда сопровождаются благоговейными, ищущими прикосновениями, которые стремятся прочитать историю на коже друг друга, как слепой читает шрифт Брайля. Это тихо и щемяще утром или сладко умиротворяюще вечером: начинается с нежных поцелуев, а заканчивается прошептанными клятвами обожания и значимости — неотъемлемости — прежде чем мы заснем, обнявшись. С другой стороны, есть и более бурный вид — неистово буйный и пылкий: когда ногти скребут по плечам или зубы впиваются в нежную кожу, и это яростно и захватывающе, и это больше похоже на противостояние противников в драке, чем на пару влюбленных, потому что ни один из нас никогда не готов сдаться первым. Это тип, пронизанный болезненной нежностью и жестокой близостью, когда я буду выкручивать твои руки, чтобы удержать на месте, затем оттягивать твою голову назад за волосы, прежде чем ты прижмешь меня за запястья и будешь сжимать мое горло, пока у меня не собьется дыхание — тот тип, который обжигает и кипит, и это то, какой была бы любовь, если бы ее подожгли. А еще есть совершенно другой вид — тот, который раздвигает мои границы и разрушает запреты, которых я даже не осознавал, но от которых мне очень понравилось избавляться. В этом смысле ты был очень занят, помогая в этом совместном проекте, главным образом, предоставляя целый ряд подарков, которые включают (но не ограничиваются) коллекцию анальных пробок различных размеров, разнообразные массажеры простаты, набор анальных бусин, еще два ошейника (один кожаный, один шелковый с узлом), распорку и даже фиксатор для изголовья кровати, который держал меня на четвереньках, пока ты стоял на коленях позади и так долго вылизывал меня, что в итоге я кончил совершенно без прикосновений. Я позволял тебе снимать меня на видео во время всего этого, а потом лежал в твоих объятиях, просматривая запись без малейшего стыда или стеснения. Это действительно освобождает: это новообретенное чувство комфорта и уверенности как в тебе, так и в себе. Это также неожиданно придает чувство силы, потому что, хотя ты, предположительно, контролируешь большую происходящего, никогда не возникает сомнений в том, что абсолютная власть принадлежит мне — что вопрос не столько в том, сколько ты можешь взять, сколько в том, сколько я готов тебе дать. Все это время твои губы продолжали скользить по моей шее и челюсти, но только когда твоя рука начинает опускаться ниже по моей груди, ты наконец протягиваешь другую, чтобы взять бутылочку солнцезащитного крема. Ты все еще не утруждаешься отрицанием обвинения в отсутствии самоконтроля, и при мысли об этом я украдкой улыбаюсь, прежде чем издать тихий стон, когда теплые ладони начинают размазывать крем по моей коже. Он очень легкий и ароматный — скользкий, но не жирный — хотя, думаю, именно эмоциональное ощущение столь нежного прикосновения подталкивает меня к краю. В этом есть что-то почтительное — почти благоговейное. Как будто ты пытаешься запомнить мое тело кончиками пальцев, одновременно стараясь запечатлеть себя на нем: как будто сама сила твоего прикосновения может вселить в меня ощущение тебя. Ты хочешь заклеймить меня неким невыразимым знаком владения, который гарантирует, что отныне, когда люди будут смотреть на меня, на самом деле они будут видеть тебя. — Мои планы остаются неизменными, — шепчешь ты, нежно касаясь губами моего уха. — Я все равно заведу тебя внутрь позже, mylimasis. У меня есть для тебя новый подарок: нечто особенное. Я инстинктивно раздвигаю ноги, бесстыдно выгибаясь навстречу тебе, пока твои губы продолжают свои ритмичные, легчайшие поцелуи по моему лицу и шее. Твои руки медленное исследуют мое тело, и только когда ты чувствуешь, как я начинаю дрожать, ты наконец опускаешься достаточно низко, чтобы погладить очень явную эрекцию, которая начала выпирать из-под ткани джинсов. — Любовь моя, — шепчешь ты, с удовольствием проводя рукой по ней. — Тебе нравится эта мысль, не так ли? — Это что-то для меня? — спрашиваю я, а затем тут же издаю еще один стон, когда ты ловко расстегиваешь пуговицу и стягиваешь шорты. — Или это… для нас обоих? — Для тебя напрямую, — отвечаешь ты томным, чувственным голосом, который всегда устремляется прямиком в мой пах. — И для меня косвенно. Это новая игрушка для нашего развлечения: новая пробка, если быть точнее, — хотя и несколько отличающаяся от твоих других. Я снова стону, затем быстро поворачиваюсь, осыпая твое лицо и волосы восторженными поцелуями, прежде чем нежно укусить твою челюсть. — Отличающаяся? — спрашиваю я. — Звучит довольно… интригующе. — Это невероятно интригующе, — тихо говоришь ты. — У нее есть основание, позволяющее закрепить его на полу, — и она очень, очень длинная и толстая. Когда я отведу тебя в постель, ты разденешься для меня, любимый, а затем встанешь на колени, чтобы подготовиться. Я буду держать твои ноги раздвинутыми, но это будет единственная помощь, которую ты получишь. В остальном тебе придется справиться самому — я хочу видеть, как твои прекрасные, тонкие пальцы скользят внутрь и наружу твоего тела столько, сколько потребуется, — ты делаешь паузу, снова наклоняясь вперед — медленно размеренно и чувственно угрожающе — затем начинаешь вести губами по моему лицу, перемежая легкие поцелуи с продолжающимися мурлыкающими словами. — Чтобы ты был весь мокрым, — говоришь ты. — До такой степени, чтобы смазка блестела на твоих бедрах, когда ты снова встанешь. Тебе это понадобится, любовь моя. Потому что после этого ты поднимешься с кровати и пойдешь туда, где тебя будет ждать твоя пробка. Я хочу наблюдать, как ты опускаешься на нее. Один дюйм за другим… Я хочу, чтобы ты показал мне, сколько ты можешь принять. — О, блядь, да, — я снова стону, вытягивая шею под все более болезненными углами, чтобы скрести зубами по любой части твоего тела, до которой смогу дотянуться. — Ты же знаешь, я смогу ее принять. Хотя поначалу это может быть трудно — ты должен заставить меня еще и надеть ошейник, — твое дыхание шумно сбивается, что сразу же вызывает у меня улыбку — было легко догадаться, как сильно тебе понравится эта мысль. — Но я все равно это сделаю, — шепчу я тебе в кожу. — К тому же, я уверен, что она все же не настолько большая, как ты. Пока ты переводишь дыхание, я делаю еще одну долгую паузу, намеренно позволяя напряжению растянуться, в то же время нежным движением языка веду по всей длине твоей челюсти. — Какова будет моя награда? — тихо спрашиваю я. — Ты позволишь мне получить настоящий? Позволишь, не так ли? Ты же знаешь, что всегда даешь мне все, что я хочу. Как думаешь, какое отверстие ты хочешь заполнить больше всего: мой рот или мою задницу? Или ты просто захочешь и то, и другое, по очереди? То, как я дразню тебя насчет самоконтроля, заставляет меня осознать иронию ситуации, ведь, похоже, мой самоконтроль вот-вот лопнет первым. На самом деле, даже просто услышать, как у тебя сбивается дыхание кажется достаточным, чтобы он окончательно лопнул, и я грубо вырываюсь из твоей хватки, поворачиваясь и седлая тебя, поставив колени по обе стороны твоих бедер. Ты тут же обхватываешь мою талию одной рукой — большим пальцем поглаживая тазовую кость медленно чувственными кругами, в то время как я потираюсь о твое бедро. Я уже на грани того, чтобы утратить контроль: неистово скребу твою грудь, поглаживаю плечи, а затем, наконец, обнимаю тебя обеими руками за спину, крепко прижимая к себе. — Ты собираешься дать мне его? — повторяю я. Я жду несколько мгновений, встречаясь с тобой взглядом, прежде чем медленно высунуть язык, чтобы смочить губы. — Или ты сперва заставишь меня умолять? Ты можешь, если хочешь — ты же знаешь, я всегда начну умолять тебя позволить мне принять твой член. Я больше не могу притворяться, даже если попытаюсь. Я совсем не могу это скрыть. Ты тяжело выдыхаешь — вздох настолько тихий, что это почти шипение, — и я наклоняюсь дальше, пока снова не смогу прижаться губами к твоей челюсти. Ты так приятно пахнешь: мне нравится это ощущение, когда я вдыхаю тебя. Иногда мне кажется, что я могу опьянеть тобой, просто вдыхая аромат твоей кожи. — Сколько лет ты фантазировал об этом? — шепчу я между поцелуями. — Видеть меня, распластавшимся на твоей кровати с широко раздвинутыми ногами… истекающего, умоляющего тебя трахнуть меня? Ты тут же повторяешь вздох, и я быстро захватываю твою нижнюю губу зубами и снова слегка тяну. Даже сквозь несколько слоев одежды я чувствую твердую, толстую линию твоей эрекции, упирающуюся в меня — не разрывая зрительный контакт, я просовываю руку под твой пояс, обхватывая ее, медленно размазывая предэякулят по головке большим пальцем, пока снова не слышу твой вздох. — Тебе так же хорошо, как ты себе представлял? — спрашиваю я тем же мягким голосом. — То, насколько моя задница всегда узкая, когда я натянут на этот огромный член — как много времени иногда требуется, чтобы он вошел? Я знаю, тебе нравится слышать, как я умоляю об этом… но ничего страшного, признай это, потому что мне тоже это нравится. Боже, как же мне это нравится. Я бы умолял часами, если бы ты меня попросил. Я бы встал перед тобой на колени: раскрыл бы себя обеими руками и просто умолял бы. Я бы позволил тебе снимать меня на видео, и мне было бы все равно. Мне бы не было стыдно. Я бы потом включил запись, и меня бы заводило видеть себя таким нуждающимся и отчаянно желающим тебя. Я бы снова встал на колени, чтобы опять почувствовать твой член в своей заднице, пока мы смотрели бы, как трахаемся на экране, — я слегка стону, затем на мгновение закрываю глаза и прижимаюсь лбом к твоему. — Я бы сделал все это, и мне бы не было стыдно. На этот раз ты даже не пытаешься ответить. Ты словно совсем потерял дар речи, обхватывая мое лицо одной рукой, а другой собственнически сжимая мою шею, потому что не можешь вынести мысли о том, чтобы отпустить меня. Вместо слов ты просто пристально смотришь на меня, явно не в силах отвести взгляд. Словно ты жаждешь услышать больше… словно ты хочешь поглотить каждое слово, слетающее с моих губ. Чтобы избавить тебя от необходимости говорить, я снова делаю сильный толчок бедрами, а затем медленно облизываю изгиб твоей дуги Купидона. — Мне бы не было стыдно, — тихо повторяю я. — Потому что я так сильно тебя люблю, и потому что наконец-то чувствую себя равным тебе. Научиться любить тебя — это как научиться любить себя. Ты понимаешь? Нуждаться в тебе и желать тебя никогда не будет унизительно. Возможно, когда-то так и было, но теперь нет. Не сейчас… никогда. Как только я это говорю, ты издаешь рычащий горловой звук, прежде чем твой рот грубо прижимается к моему. Мы дико сталкиваемся в мешанине языков и зубов, но даже тогда твое нетерпение настолько чрезвычайно, что кажется, будто прошло всего несколько секунд, прежде чем ты обхватываешь мою талию обеими руками и тянешь меня за собой на траву. Я падаю лицом вниз, затем на несколько мгновений просто чувствую твои губы между лопатками, прежде чем ты снова отстраняешься, и слышно, как ты поспешно расстегиваешь свой пояс. Чтобы поощрить тебя, я стону еще громче, к этому моменту уже наполовину обезумевший от того, насколько я теряю контроль от пьянящего, возбужденного желания всего происходящего. Это почти как быть под кайфом: глаза плотно закрыты, дыхание прерывистое и судорожное, все мое тело — калейдоскоп звуков и движений, бредово теряющееся в ощущениях, подозревая, что, возможно, всего это слишком — за исключением осознания того, что этого также и близко недостаточно. Думаю, дело отчасти в интимности: в том, насколько она яростная и всепоглощающая. Мне нравится ощущение, будто я знаю твое тело почти так же хорошо, как и свое собственное: насколько знакомы твои прикосновения, или ощущение, вес и запах твоего тела, когда ты прижимаешь меня к земле. — Пожалуйста, — слышу я свой вздох. Удивительно, как быстро изменилось мое настроение — если прежде речь шла о своего рода мета-молитве, то теперь, без сомнения, моя потребность совершенно реальна. — Пожалуйста, пожалуйста, я хочу, чтобы ты меня трахнул. Ты бормочешь что-то по-литовски, затем наклоняешься, снова целуя меня, пальцами одной руки скользя по моему позвоночнику, а другой хватая солнцезащитный крем, чтобы смазать себя. Когда мои ноги раздвигаются, я сильнее кусаю губу; глаза плотно закрываются, затем я издаю тихий стон, когда широкий большой палец начинает массировать мое отверстие длинными, медленными круговыми движениями. Ты с нежной точностью раскрываешь меня, проверяя и дразня тугое сжатие мышц — почти играя с ним в легкости движений — пока наконец два пальца не проникают глубоко внутрь, а твой большой палец продолжает свои скользкие движения по краю. О боже, это так приятно. Так приятно: я снова стону, выгибаю спину и толкаюсь к тебе в бесстыдном желании принять как можно глубже. — Еще раз, — тихо говоришь ты, затем издаешь долгий вздох, когда я повторяю толчок, а затем резко вскрикиваю, и из моего члена вытекает длинная струйка предэякулята и капает на бедро. — Идеально, — шепчешь ты, звуча одновременно благоговейно и восторженно, ненадолго замедляя давление до серии более коротких, сильных толчков. — Мой прекрасный мальчик. Посмотри на себя, весь истекаешь. Ты так сильно этого хочешь, не так ли? На этот раз вместо ответа я просто стону. То, как тщательно исследуется моя задница, еще больше возбуждает меня, мое тело сжимается и напрягается вокруг умело проникающих пальцев, пока дыхание не переходит в прерывистое… что тут же заглушается сдавленным стоном, как только я чувствую, как ко мне начинает прижиматься толстая, плоская головка твоего члена. Твой предэякулят такой теплый и скользкий — даже сквозь слой солнцезащитного крема я чувствую, насколько ты мокрый. — О боже, Ганнибал, — шиплю я сквозь стиснутые зубы. — О боже. — Это то, чего ты хочешь, mano meilė? — тихо говоришь ты. — Это то, чего ты ждал? — Блядь, да. Пожалуйста. Мне это нужно. Мне нужен ты. Ты повторяешь вздох, затем наклоняешься и проводишь языком по моей шее горячим, влажным движением. — Раскрой себя для меня, — говоришь ты. — Используй обе руки. Я тут же подчиняюсь, неистово потянувшись за спину и продолжая скандировать череду «пожалуйста», пока не становится ясно, что ты собираешься дать мне то, о чем я прошу. Сначала ты очень медленно надавливаешь, постепенно опускаясь, кажется, всего на дюйм за раз, пока наконец не проникаешь в горячую, скользкую тесноту моего тела — проникаешь глубоко — и мое первоначальное сопротивление не имеет иного выбора, кроме как уступить и пустить тебя. О, блядь, ты почти невероятно твердый — я уже чувствую себя таким наполненным, а ты еще даже наполовину не вошел. Ты шумно выдыхаешь, затем зарываешься лицом в мои волосы, крепко обнимая меня за грудь, чтобы помочь мне удержать равновесие, пока я делаю несколько прерывистых вдохов и пытаюсь взять себя в руки. Первое ощущение проникновения всегда немного сбивает меня с толку — одно лишь осознание того, что ты толкаешься в меня, раскрываешь меня, так сильно и неумолимо. Мой собственный член уже начинает судорожно сокращаться, и когда из щели вытекает еще один поток предэякулята, я вздрагиваю, а затем снова почти беспомощно вскрикиваю. Тут же появляются твои пальцы, поглаживающие головку, за чем быстро следует глубокий вздох удовольствия, когда ты тоже это чувствуешь. — Ты такой узкий, — говоришь ты. Ты издаешь еще один вздох, раздвигая мои ноги еще шире, а затем ненадолго придерживая мои бедра, наблюдая за длинным, толстым скольжением твоего члена, когда он входит и выходит из моей задницы. — Mylimasis. Любимый. Aš tave labai myliu. Ты так хорошо его принимаешь. Как будто твое тело создано для меня. — О боже, Ганнибал, — выдыхаю я, голос мой очень напряженный и тихий. — Мне это нравится. Ох, блядь, блядь, мне это действительно нравится. Боже… я не могу… я обожаю это. Я обожаю, когда ты меня трахаешь. Ты ненадолго останавливаешься, поглаживая изгиб моего позвоночника, прежде чем снова схватить меня за талию, раскачивая взад и вперед на толщине своего члена, пока я не начинаю дрожать и издавать тихие мяукающие звуки. Моя грудь заметно вздымается, предэякулят струится непрерывным потоком, когда я подаюсь вниз, а ты поднимаешься — твой голос постоянно шепчет слова похвалы и ободрения, пока ты делаешь серии ритмичных, мощных толчков, которые я действительно чувствую. — О да, — говорю я, почти шокировано. — Именно так, — ты тут же еще сильнее поворачиваешь бедра, поршнеобразно двигаясь во мне снова и снова, и я издаю звук, до смешного близкий к вою. — Блядь, Ганнибал, ты так приятно ощущаешься, — скандирую я. — О боже, это ты, это ты… — сейчас я звучу немного дико — я даже не совсем уверен, что именно говорю. — Все для тебя. Это всегда был ты. Всегда. Твой ответ снова резкий и похожий славянский — верный признак того, что ты настолько поглощен, что забыл говорить по-английски, — прежде чем ты снова откидываешься на пятки и наносишь мне болезненный шлепок прямо по заднице. Впервые ты сделал это почти случайно в нашу брачную ночь, и сразу после этого ты выглядел немного шокированным — казалось, ты не мог поверить, что настолько утратил контроль над собой, что прикоснулся ко мне так, что это можно было бы расценить как хоть немного агрессивное действие. Это был один из немногих случаев, когда ты извинился без иронии, но теперь, когда ты осознал, что мне это нравится, ты делаешь это довольно часто. В свою очередь, я всегда без всяких объяснений понимал, что у тебя никогда не было намерения причинить мне боль. Признаться, в этом есть хорошая доля собственничества, но главная причина проста: от удара мои мышцы напрягаются, становясь туже и тверже вокруг твоего члена. Как по команде, я издаю тихий стон, а затем экстатически раздвигаю ноги еще шире. — Так хорошо, — выдыхаю я. — О боже, боже, пожалуйста, это так приятно. Трахни меня сильнее, пожалуйста… — взглянув вниз, я вижу, как мой член покачивается между ног — каким тяжелым и набухшим он выглядит, еще одна блестящая струйка предэякулята вытекает из щели — и издаю прерывистый стон. — Я не собираюсь прикасаться к себе, — удается мне добавить. — Но я и тебе этого не позволю — я хочу, чтобы ты довел меня до оргазма, просто трахая мою задницу. За моей спиной ты повторяешь рычание, затем одной рукой хватаешь меня за шею, а другой — за бедро, начиная совершать более глубокие толчки. Я слышу, как ты выдыхаешь: — Ты мой, Уилл. Ты мой, — тем же безудержным, безрассудным образом, которым я раньше скандировал «ты», и очевидно, что ты потерял контроль над собой так же сильно, как и я — возможно, даже больше. В этом смысле прерывистые движения твоих бедер показывают, что ты тоже близок к оргазму, но я так отчаянно не хочу, чтобы это заканчивалось, что почти чувствую облегчение, когда ты на несколько мгновений отстраняешься и ложишься мне на спину. Я чувствую твое дыхание на своей шее — такое горячее и быстрое, и ты тяжело дышишь, прижавшись ко мне, — пока ты снова не обхватываешь меня за талию, переворачивая в воздухе, а затем нежно укладывая на траву. Я вскрикиваю от неожиданности, и ты улыбаешься, а затем устраиваешься поудобнее и целуешь меня в лоб. В такие моменты твое тело кажется таким мощным — я помню, как раньше твоя откровенная сила заставляла меня чувствовать себя маленьким или слабым по сравнению с тобой, но теперь это не так. Теперь вес твоих мышц ощущается очень заземляюще. Почти утешительно в своей сдержанности. — Прости меня, любовь моя, — говоришь ты. — Это было невероятно грубо с моей стороны. Но мне нужно видеть это прекрасное лицо. Я в ответ улыбаюсь, делаю несколько прерывистых вдохов, а затем протягиваю руку, нежно обхватывая твою щеку. — Как и мне, — отвечаю я. Твоя единственная реакция на это — снова наброситься на меня, чтобы поцеловать как следует; и хотя поцелуй начинается медленно и нежно, он довольно быстро выходит из-под контроля и превращается в схватку царапающих зубов и прерывистого дыхания, откровенно дикую в своей страстности и безудержности. Все это время я неистово стону тебе в рот, почти чувствуя головокружение от ощущения, что ты пытаешься поглотить весь воздух из меня. В какой-то момент ты даже опасно приближаешься к укусу, глубоко впиваясь зубами в мою шею, прежде чем наконец понимаешь, что делаешь, и успеваешь отстраниться, прежде чем повредишь кожу. На самом деле, только сейчас я осознаю, насколько покрыт похожими отпечатками твоего языка и зубов. В смысле, это действительно так: у меня даже большой синяк от укуса на внутренней стороне бедра, который до сих пор блестит от твоей слюны. — Все в порядке, дикое создание, — шепчешь ты, слыша, как у меня сбивается дыхание. — Не бойся, — говоря это, одной рукой ты обнимаешь меня за спину, чуть ниже плеч, а другой нежно гладишь мои волосы. — Я не собираюсь причинять тебе боль. Поразительно, как часто ты сейчас делаешь подобные заявления — гораздо чаще, чем когда-либо прежде. Также нет сомнений в их искренности, но у меня все равно всегда возникает ощущение, что это скорее ради тебя, чем ради меня — не в последнюю очередь потому, что ты знаешь, что я больше не боюсь, что ты причинишь мне вред. Я больше не опасаюсь тебя так, как раньше — ты можешь укусить меня по-настоящему, и не произойдет ничего более серьезного, а затем я, вероятно, просто назову тебя мудаком и укушу в ответ. На самом деле, они гораздо больше о прошлом, чем о будущем: своего рода постоянное обещание самому себе, что ты знаешь о своих ошибочных действиях, даже если еще не готов признать это вслух. В конце концов, в качестве доказательства того, что я не возражаю и не боюсь, я просто снова притягиваю тебя к себе, выдыхая твое имя в беспомощном признании того, что даже если бы я боялся, ты настолько притягателен, что невозможно сопротивляться, когда ты ведешь себя так. — Я так сильно тебя люблю, — наконец добавляешь ты тем же тихим голосом. — И я понимаю. Я понимаю, mano meilė: то, что ты говорил раньше, что любить меня — это как любить себя. Это то же самое, как я когда-то жаждал узнать тебя лучше, несмотря на то что это причиняло боль нам обоим. И как это было больно… — ты снова ласкаешь мое лицо, позволяя мне стонать, прижимаясь к твоей коже, когда ты продолжаешь входить и выходить из меня, нежно покачивая бедрами. — Разве не так, Уилл? Близость с другим человеком может быть такой. Она требует определенной степени дискомфорта, даже боли. Все разные высоты и глубины близости — интеллектуальная, эмоциональная, физическая… Когда ты делаешь паузу, чтобы снова вздохнуть, я обхватываю ногами твою талию, притягивая ближе, принимая тебя как можно глубже, пока наша влажная кожа скользит друг о друга, и я чувствую, как сжимаюсь вокруг твоего члена, а мой собственный становится все более скользким и тяжелым на моем животе. О боже, мы оба так близки, я чувствую это. Мы вот-вот кончим, и то, что ты каким-то образом умудряешься продолжать говорить, свидетельствует о том, насколько глубоко это для тебя. Очевидно, сколько усилий это требует: даже тебе приходится прилагать немалую силу воли. Сам я уже давно не могу связно говорить, но даже сейчас я все же могу заставить себя сосредоточиться на твоем голосе. Тебе нужно, чтобы я это услышал, не так ли? Тебе важно, чтобы я знал. — Нежеланные откровения, которые она может принести, — добавляешь ты после очередной паузы. Твои движения становятся гораздо более сдержанными: ты медленно двигаешь членом, так что я чувствую каждый его горячий, набухший дюйм, когда он входит и выходит. — Как Другой отражает тебя самого. Насколько это может быть неудержимо и подавляюще: отказ от контроля, а затем страдания от краха самообмана… Когда ты делаешь последний толчок бедрами, я смутно осознаю, что ты зовешь меня по имени, твой голос преисполнен такой тоски и настойчивости, словно я далеко от тебя, а ты отчаянно пытаешься вернуть меня обратно. Все это невероятно интенсивно, и когда ты начинаешь кончать, я едва успеваю сделать прерывистый вдох, как уже следую за тобой. Сила этого оргазма настолько велика, что словно разрывает меня на части, все мое тело дрожит, пока ты заставляешь меня продолжать объезжать твой член еще долго после того, как густые струи спермы начали разбрызгиваться по тебе одна за другой. О, блядь, блядь, твой член все еще так твердый в моей заднице: ты еще не вытащил его, но все так же сильно вталкиваешь в меня свою сперму, что я чувствую, как она вытекает из меня, даже когда я отчаянно сжимаюсь, пытаясь удержать ее внутри. То, как ты меня трахаешь, всегда заставляет меня чувствовать, что ты можешь продолжать так часами, и сейчас я дико верчу головой, слизывая капельку пота с твоего предплечья, прежде чем ты снова погружаешь язык в мой рот, а затем сосешь мою нижнюю губу. Мои глаза закатываются, чувство близости между нами настолько глубоко, что оно почти ошеломляет. Как будто я не совсем понимаю, где заканчиваюсь я и начинаешься ты. Хотя, наверное, в этом и разница, не так ли? Это больше не имеет значения, потому что мне больше не нужно решать. Я закрыл глаза, но все еще слышу, как тяжело ты дышишь прямо надо мной — твое дыхание очень хриплое и прерывистое от физических усилий и эмоций. Я так измотан, что едва могу пошевелиться, но это всего лишь мелочь, потому что сила твоих рук держит меня крепко и надежно. Наши лица все еще очень близко — всего несколько сантиметров друг от друга — поэтому я протягиваю руку, проводя большим пальцем по твоим губам, пока наконец снова не открываю глаза, чтобы посмотреть прямо в твои. — Никогда не переставай показывать мне себя, — тихо говорю я. — И никогда не переставай позволять мне видеть себя в тебе.

***

Уже поздно, но солнце все еще так ярко светит — и твое тело такое теплое и манящее — что я не могу придумать ни одной веской причины, чтобы просто не остаться там, где мы сейчас растянулись на траве. На самом деле, это один из нескольких факторов, которые я не совсем учитывал при выборе дома, но мы, безусловно, в полной мере пользуемся им: а именно, возможность заниматься долгим, громким сексом в саду, в полной приватности и со всей вытекающей из этого свободой. Полагаю, поскольку в прошлой жизни я предпочитал жить в глуши, вероятно, это то преимущество, которое я должен был осознать раньше — хотя, с другой стороны, у меня никогда не было никого, с кем можно было бы его разделить, так что, возможно, это не так уж и удивительно? При мысли об этом я улыбаюсь, а затем прижимаюсь к тебе немного крепче, пытаясь подавить сильное желание вздремнуть. На самом деле это довольно сложно: я кладу голову на твой живот, и хотя тебе, возможно, не очень удобно, мне все равно очень нравится, потому что твои мышцы такие упругие и гладкие. — Надеюсь, сейчас не прибудет какая-нибудь доставка, — сонно говорю я, потому что даже сейчас моя способность быть Гласом Рока не совсем исчезла. — Только представь, если бы пришел курьер GLS. Ты издаешь довольный звук и медленно закидываешь руки за голову. — Тогда мне пришлось бы убить его, — отвечаешь ты. — Да, наверное, пришлось бы, — иронично говорю я. — И, наверное, мне пришлось бы помочь тебе. Разделить бремя, так сказать. — Или же ты мог бы взять на себя все бремя, — ты обхватываешь пальцами мой подбородок, а затем блаженно улыбаешься. — Как-никак, сейчас и правда несколько жарко. Хотя я знаю, что ты шутишь (по крайней мере… я так думаю), я ни на секунду в это не верю: в конце концов, если ты действительно того захочешь, для того чтобы остановить тебя от убийства, потребуется нечто гораздо большее, чем чрезвычайная жара и нагота. Посмотрим правде в глаза: ты, вероятно, мог бы убивать людей во время наводнений, ураганов, библейских нашествий саранчи, зомби-апокалипсиса и различных катастроф на суше, в воздухе и на море, если бы того требовала ситуация. Сказать, что слишком жарко для убийства, — это, вероятно, просто проявление твоего представления о скромном поведении. При мысли об этом я начинаю маниакально смеяться, а затем резко поднимаюсь, зарываясь лицом в твою шею. — О боже, — говорю я. — Мы оба такие извращенцы. Вместо ответа ты просто снова улыбаешься, а затем притягиваешь меня чуть ближе к себе — возможно, потому что ты думаешь, что я тоже шучу, или (что гораздо вероятнее), потому что считаешь, что это слишком очевидно, чтобы требовалось подтверждение. — Sei talmente bello così, — говоришь ты. — Мне нравится видеть тебя таким. Счастье тебе к лицу, любовь моя. — Спасибо, — говорю я. — Grazie. Я тоже так думаю. Ты улыбаешься еще шире, а затем несколько мгновений просто молча наблюдаешь за мной, пока я развлекаюсь своим Крайне Интеллектуальным занятием — накручиванием прядей твоих волос на палец. — У меня есть просьба, — наконец добавляешь ты. — Конечно, — отвечаю я, не поднимая глаз. На самом деле, я все еще смотрю на твои волосы — бог знает, почему они вдруг так меня заворожили, но я ничего не могу с собой поделать. Просто они такие мягкие. Гораздо мягче, чем мои, а солнечный свет выявляет всевозможные интересные оттенки, которые обычно скрыты в более тусклом освещении: насыщенные полосы каштанового, изредка встречающиеся медно-рыжие пряди и даже пара светлых, переплетающихся с более выраженными соболиными и шоколадными тонами. Затем я осознаю, что так увлекся этим, что совсем забыл ответить, и мне приходится заставить себя застенчиво добавить: — Чего ты хочешь? — Я хочу, чтобы ты позировал для меня, — говоришь ты. — Сейчас. Вот так. — Позировал? — повторяю я, на мгновение растерявшись. — Что, в смысле… как для эскиза? — Именно так, — говоря это, ты наклоняешься немного вперед — твое дыхание очень теплое на моей коже, — и начинаешь целовать мою шею. — Я хочу запечатлеть, как ты выглядишь после того, как только что занимался любовью. — О, хорошо, — отвечаю я, даже не задумываясь. — Конечно. Если хочешь. Как только ты это слышишь, все твое лицо озаряется. В смысле, это действительно так — и только когда ты в знак молчаливой признательности целуешь меня в лоб и отходишь за своим альбомом, я наконец вспоминаю, что это еще одна вещь, которую прежде я тебе никогда не позволял делать. Ты просил так много раз, да? Но я всегда отказывал тебе в разрешении. Я отмахивался словами вроде «смущающе» или «неловко», лишь чтобы в итоге негодовать на себя за такую застенчивость (и вымещать разочарование на тебе, потому что именно твой вопрос заставлял меня ощущать подобное). Ты так долго не предлагал, что казалось, будто ты уже сдался, и меня снова поражает, что ты так хорошо меня понимаешь, что на этот раз ты просто знал, что я передумал. Я ожидаю, что по возвращении ты сядешь на шезлонг, но вместо этого ты просто устраиваешься на траве, аккуратно раскладывая рядом карандаши. Скальпель также неизбежно появляется, и есть что-то в той ловкости, с которой ты с ним обращаешься, что меня возбуждает, и я осознаю, насколько мне становиться комфортнее это признать. В этом смысле ты также говоришь мне принимать любую позу, какую я захочу, но я уже знаю, что ты не сможешь удержаться — и, конечно же, ты терпишь всего пару минут, прежде чем наклониться, чтобы переместить меня в более предпочтительное для тебя положение. В итоге я оказываюсь на спине с широко раздвинутыми ногами, остро осознавая, что весь засохший пот и сперма на моем животе запечатлеваются для потомков (вместе с безумной секс-прической, которую ты не даешь мне смахнуть с глаз), но при этом совершенно не обращая на это внимания. Блядь, да из меня буквально все еще сочится твоя сперма, и нет сомнений, что ты тоже это увидишь. На самом деле, я выставлен напоказ настолько, насколько это физически возможно — наверняка существуют порно-съемки, которые менее откровенны, чем это, — но даже это почему-то менее интенсивно, чем эмоциональная открытость. Думаю, дело в самом ощущении разоблачения — в том, что я растянут вот так под твоим пристальным взглядом, без возможности что-либо скрыть или замаскировать. Это также определенная степень уязвимости, которую я бы ни за что не показал кому-либо другому, и тот факт, что я вообще это позволяю, — это мой способ дать тебе понять, что я хочу, чтобы ты получил все это. Словно читая мои мысли, ты ненадолго наклоняешься вперед и проводишь пальцем по моей щеке. — Тебе удобно? — спрашиваешь ты. Я морщу нос, обдумывая этот вопрос. — Думаю, да, — говорю я. — Мне будет комфортно еще примерно полчаса. — Ты уверен? — Да. Я скажу тебе, если мне нужно будет поменять положение. — Ты выглядишь стесненным: вытянись, если хочешь. Затем раздвинь для меня ноги немного шире — ты начал сводить колени, — я тут же подчиняюсь, и ты издаешь тихий довольный рокот. — Идеально, — бормочешь ты. — Очень красиво и чувственно. В ответ я тихо вздыхаю, затем выгибаю к тебе спину, слегка приоткрыв губы, нежась в сочетании тепла солнца и твоего явного восхищения. Боже, я прямо вижу, как ты снова возбуждаешься, пока рисуешь: твой член очень толстый и тяжелый, уже блестящий от влаги на кончике. — Так приятно это делать, — тихо говорю я, раздвигая ноги еще немного шире. — Мне нравится, когда ты смотришь на меня. — Мне тоже нравится — и мне нравится слышать, что тебе это доставляет удовольствие, — на несколько мгновений ты замолкаешь, слегка нахмурив брови, делая несколько ловких штрихов карандашом, а затем, наконец, снова смотришь на меня поверх своего альбома. — Ты никогда прежде не испытывал ничего подобного, правда? — Нет, — я встречаюсь с тобой взглядом и криво улыбаюсь. — Совершенно точно нет. — Представь, если бы я попросил тебя об этом, когда мы были еще в Америке, — добавляешь ты — что неожиданно тактично с твоей стороны, учитывая, что ты намеренно обратился к тому времени, чтобы избавить меня от вопросов о моих гораздо более недавних сомнениях. — Как бы ты был шокирован. — Боже, да, — соглашаюсь я с улыбкой. — Я бы ужасно смутился. — Конечно: ты не понимал, насколько ты прекрасен. Ты бы краснел от негодования и унижения, настаивая на том, что не хочешь, — ты замолкаешь, затем улыбаешься, явно наслаждаясь этим образом. — Не могу отрицать, любовь моя: твой дискомфорт был бы очень приятен. Ты был бы всецело в моем распоряжении, и я бы знал, что тревожишься ты лишь из-за меня. — Мм-м, да, — говорю я, еще раз лениво потягиваясь. — Только из-за тебя. — Однако тут у нас возникла бы интересная ситуация, — добавляешь ты, тоже начиная улыбаться. — Потому что как бы я ни старался это скрыть, ты бы все равно знал, что мой интерес был вовсе не лишь художественным. Ты такой проницательный, любимый, ты бы сразу это заметил. И тебе бы это понравилось, верно? Тебя бы это взволновало: в те дни ты так сильно жаждал, чтобы тебя ценили и принимали. Поэтому, даже если бы ты и посмотрел на меня сердито за это предложение, я бы знал, что очаровательный румянец на твоих скулах был уже не просто от смущения, но и от первых проблесков желания. Я тут же чувствую, как моя собственная улыбка становится шире: думаю, мы оба понимаем, что это не совсем правда, но мне так нравится этот образ, что я все же не хочу тебе противоречить. Вместо этого я лишь снова вздыхаю, а затем раздвигаю ноги еще сильнее, пока не слышу, как сбивается твое дыхание. — Однажды я хочу нарисовать тебя, — говорю я. Мои глаза на мгновение закрываются, но я сразу же слышу, что шорох твоего карандаша внезапно стихает. Тебя это заинтриговало, не так ли? Я знал, что так и будет. — Я не знал, что ты увлекаешься эскизами, — наконец отвечаешь ты. — Немного, — говорю я, снова открывая глаза. — Очевидно, далеко не на твоем уровне. Но я немного изучал это в старшей школе. С практикой я, наверное, смогу стать относительно умелым. К этому моменту выражение твоего лица становится чрезвычайно предсказуемым: а именно, раздражение от того, что, оказывается, ты чего-то обо мне не знал, в сочетании с сильным удовлетворением от того, что, по крайней мере, ты выяснил это сейчас. — Мне бы очень этого хотелось, — говоришь ты. — Тогда договорились. — Безусловно — и я надеюсь, что ты сможешь получить от этого хотя бы малую долю того удовольствия, которое ты сейчас доставляешь мне. Я мимолетно встречаюсь с тобой взглядом и снова улыбаюсь. — Думаю, это не будет особой проблемой. — Что ж, будем надеяться, что нет, — легкомысленно отвечаешь ты. — Потому что мое удовольствие чрезвычайно. Ты так прекрасен в таком виде, mano meilė: как любимая модель Рафаэля или Микеланджело. Такой скульптурный и гибкий, с этой бледной кожей и завитками волос. Жар и влажность. Тихая тоска и откровенная страсть. Свирепо очаровательный, но при этом яростно и страстно обожаемый… — ты замолкаешь на несколько мгновений, задумчиво изучая альбом, прежде чем взять новый карандаш, чтобы нанести более короткие и четкие штрихи. — Переплетение конечностей, томления и жажды с захватывающей дух способностью завораживать, пленять и вдохновлять. В ответ на эту речь я неловко откашливаюсь, затем медленно вытягиваю руки за спину, изо всех сил стараясь благосклонно принять похвалу, а не просто отмахнуться от нее, как обычно. Глядя на это, ты тут же начинаешь улыбаться, затем наконец откладываешь альбом, тоже ложась рядом, аккуратно опираясь на локоть и кладя голову на ладонь. Я вопросительно поднимаю брови, и ты снова улыбаешься, затем наклоняешься и прижимаешься губами к моему лбу. — Ты очень стоический, — говоришь ты. — И мне приходится напоминать себе, что не стоит этим злоупотреблять. Ты слишком долго лежал неподвижно — тебе нужен отдых. — Посмотри на себя, такой добросовестный, — говорю я с улыбкой. — Вероятно, я мог бы к этому привыкнуть. — Да, определенно, — ты тоже продолжаешь улыбаться, но на этот раз улыбка заметно более задумчивая, чем прежде — менее игривая и более любяще-искренняя. — Откровенно говоря, мне самому еще нужно к этому привыкнуть. Дискомфорт других людей — даже их боль — это не то, на что я особенно склонен обращать внимание. Я слегка ухмыляюсь, затем вытягиваю руки дальше за голову. — Неужели? — спрашиваю я. — Не может быть. — Может, — отвечаешь ты задумчивым голосом. — И все же я чувствую внутри себя волну нежности, которую только ты способен по-настоящему пробудить. Она уже так знакома, и в то же время так чужда, словно искаженное отражение в разбитом зеркале. С одной стороны, я хочу увидеть, до каких глубин темного искусства и разврата тебя можно поощрить опуститься, а с другой — просто хочу позаботиться о тебе. Понимаешь? В один момент — одержимость, в следующий — защита. Ты снова замолкаешь, и у меня сразу же появляется то же ощущение, что и прежде: ты еще не закончил и в качестве поощрения продолжать нуждаешься в дальнейшем молчании. На самом деле, такие моменты исповеди и размышлений становятся все более частыми, и иногда мне кажется, что они могут продолжаться годами, пока ты будешь нить за нитью распускать наш отрез ткани травмы и ужаса. Это своего рода покаяние — вероятно, самое близкое, что ты когда-либо сделаешь к тому, чтобы сказать «мне жаль», — но также и уступка. В этом смысле ты уже намекнул, что если бы мог измениться ради меня, то сделал бы это, но в конечном итоге мы оба знаем, что невозможно по-настоящему переделать тебя и твою сущность. И точно так же мы оба понимаем, что ты не совсем сожалеешь о том, что сделал со мной. Возможно, ты сожалеешь о боли и причиненном ущербе, но никогда не о самих действиях, потому что отрицать свое поведение означало бы отрицать весь тот исход, к которому оно нас привело. В конце концов, единственная версия нашей жизни, в которой ты бы не причинил мне вреда, — это та, в которой мы вообще никогда не пересекались. — Желание открыть для себя другого человека таким образом, — наконец добавляешь ты. — Пылкость этой жажды — и делать это из чувства удовольствия и признательности, а не осквернения или разрушения. И еще одно непривычное ощущение, — следует очередная пауза, ты медленно поворачиваешься и смотришь на меня, твой взгляд скользит по моему лицу с почти криминалистической интенсивностью. — Я до сих пор помню то предчувствие, которое я испытал, когда впервые встретил тебя, — добавляешь ты более мягким голосом. — Ты, с твоими печальными глазами, тревожными руками и потрясающе мрачным умом: было очевидно, что ты — ловушка, которая только и ждет, когда в нее попадутся. Ты был тем типом размышлений, которых я обычно избегал бы, любимый, потому что такие переплетения — опасная трата времени, а растрачивать его напрасно я принципиально категорически против. И все же ситуация такая, какая она есть. Она неоспорима. Даже фундаментальна. Утверждать что-либо иное также было бы пустой тратой времени. — Да, — просто говорю я спустя несколько мгновений, когда кажется, что ты не собираешься продолжать. — И все же вот мы здесь. — Вот мы здесь, — ты снова улыбаешься, а затем наконец наклоняешься и нежно касаешься большим пальцем моей щеки. — Уилл, ты принес мне столько прекрасного хаоса. Ты бросаешь мне столь глубокий вызов — и мне потребовалось гораздо больше времени, чем следовало бы, чтобы оценить, насколько мне нужна такая непредсказуемость в жизни. Самим своим существованием тебе удалось ниспровергнуть все мои ожидания относительно самого себя. — Знаю, — мягко говорю я. — Я понимаю. И тебе не нужно беспокоиться о том, что в будущем ты снова все испортишь, — я тут же вижу, как твой рот начинает открываться: очевидно, ты хочешь указать на то, что на самом деле никогда ни о чем не беспокоишься (беспокойство — это невротическое, бессмысленное занятие, свойственное простым смертным и в целом ограниченным умам), и я ласково закатываю глаза, а затем прижимаю палец к твоим губам, чтобы остановить тебя. — В какой-то момент ты все-таки облажаешься, — добавляю я. — Ты не можешь изменить свою суть — и, как мы наконец выяснили, я бы и не хотел, чтобы ты это делал. Но это значит, что ты снова будешь неверно понимать меня и совершать ошибки. И, давай будем честными: я тоже. В какой-то момент я прибегну к своей версии этого. Я отступлю. Я закроюсь от тебя, — между твоими бровями тут же появляется едва заметная морщинка, и я убираю руку с твоего рта и обхватываю твою щеку. — Я не буду тебе врать, — говорю я. — От моих старых привычек трудно избавиться — как и от твоих. Но ты должен знать, что, что бы ни случилось, я всегда вернусь к тебе. Несколько мгновений ты просто молча смотришь на меня — твои глаза впиваются в меня той самой смесью пристального взгляда, которая присуща лишь тебе и всегда создает впечатление, будто ты расшифровываешь каждый эмоциональный нюанс и проблеск выражения лица. Ты так невероятно напряжен, и по твоему взгляду легко понять, насколько интенсивным тебе до сих пор кажется это обещание. Словно читая мои мысли, ты без слов поднимаешь мою руку к своим губам, целуешь обручальное кольцо, а затем снова устраиваешься, прижимая наши лица друг к другу. Я тут же тянусь другой рукой, накрывая твою: крепко переплетая наши пальцы, я смотрю на тебя, смотрящего на меня сверху вниз. Твои глаза очень мягкие и темные, почти сверкающие, и в этот момент я чувствую, как сбивается мое дыхание, когда меня поглощает возобновленное ощущение того, что ты действительно видишь меня: снимаешь слои и хитрые уловки и по-настоящему видишь меня таким, какой я есть — все, то, что небезупречно, ебануто и фатально повреждено, все, что я прежде ненавидел — как будто это бесконечно искусно и увлекательно. Как будто это нечто прекрасное: твое жизненное начинание и шедевр… твое личное произведение искусства. При мысли об этом я шумно сглатываю, осознавая, какими подозрительно влажными начинают казаться мои ресницы. О господи, наверняка это не слезы? Я несколько раз моргаю, на мгновение ошеломленный, а ты наклоняешься, еще раз целуя меня в лоб. — Да, любовь моя, — тихо говоришь ты. — Вернись и будь там, где я всегда смогу тебя найти — и чтобы ты всегда знал, где найти меня. Уилл. Mano meilė. Если бы ты только знал, насколько ты жизненно важен, ты бы никогда больше не посмел уйти от меня. Ты бы никогда не покинул меня, никогда не сбился с пути. Ты бы позволил себе быть привязанным ко мне так же, как моя собственная тень, и ты бы оставался рядом со мной, пока в нас обоих есть жизнь. Я быстро открываю рот, чтобы согласиться, но тут же слегка колеблюсь, а затем медленно начинаю снова закрывать его. Инстинктивно я чувствую, что сейчас тебе от меня больше всего нужна тишина, чтобы ты мог выразить себя, потому что это не столько разговор, сколько заявление: что-то, что нужно выслушать, а не обсуждать. В этом смысле выражение твоего лица остается очень оживленным, каким-то образом передавая гораздо больше, чем слова. Это еще одна относительно новая черта, не так ли? Раньше у тебя был такой спектр жуткой, бесстрастной интенсивности, что порой это граничило с пугающим. В этом было нечто почти нечеловеческое: полное нежелание когда-либо что-либо раскрывать. Ты так мало разоблачал о себе, но даже когда наконец соизволял это сделать, все равно чувствовалось, что это взращивается — твое приблизительное представление о том, как выглядит настоящая человеческая эмоция, выбранная из твоего мысленного тайника и надетая столь же небрежно, как костюм. Это было мастерски, но всегда в этом было что-то слегка тревожное. Ты так больше не делаешь. Теперь ты не просто показываешь мне то, что хочешь, чтобы я увидел: ты показываешь мне то, что мне больше всего нужно, чтобы ты разоблачил. — Вернись, — повторяешь ты тем же тихим голосом. Твои глаза, устремленные прямо в мои, столь пылкие и гипнотические, словно раскаленные кремни. — Вернись диким и неукротимым, но в то же время провокационным и игривым, вернись серьезным и загадочным — вернись всецело собой. Принеси с собой все свои мысли и воспоминания, всю свою тьму и великолепие, всю свою смертоносную красоту, каждую незаконную мысль и запретное чувство: каждый день и каждый час до конца своей жизни. Продолжая смотреть на тебя, я поднимаю руку, обхватывая твою щеку, слегка улыбаясь, когда ты накрываешь ее своей, пока наши обручальные кольца не соприкасаются. Затем я наклоняю голову в сторону, чтобы лучше рассмотреть твое лицо, и хотя я намереваюсь делать это всего несколько мгновений, я обнаруживаю, что не могу оторвать взгляд, потому что — еще несколько секунд, всего несколько. Еще несколько завороженных, мучительных мгновений, чтобы просто смотреть на… это. На тебя. На живой, дышащий парадокс. Свет и жизнь, проблема и решение, сплошной грех, но все же целостная душа; способный расшифровать всевозможные скорби и несчастья, оставаясь при этом прекрасным и ужасным, знающим и несведущим — и целиком принадлежащий мне, одновременно свободный и ничем не скованный, и тобой невозможно полностью завладеть. Возвышенная энергия, чувство и чувственность: напряжение, которое пульсирует и вибрирует, и которое заслуживает (требует) того, чтобы с ним боролись и деконструировали, прежде чем вдохнуть и смаковать. Словно думая о том же, ты улыбаешься, затем поворачиваешь лицо так, чтобы наши лбы соприкасались, твое очень теплое и мягкое дыхание ерошит мои ресницы. — Вернись, — повторяешь ты так торжественно и благоговейно, словно это слова молитвы. — Вернись, как в былые времена — прислонись к моему столу, засунь руки в карманы, проведи пальцами по волосам, улыбнись, вздохни и позволь мне владеть тобой. Вернись, пока ты молод и прекрасен, и постепенно старей на моих глазах — позволь мне наблюдать за этим, позволь мне наблюдать за тобой всю жизнь. Позволь мне утешить, дополнить и преобразить тебя, позволь мне увидеть, кем ты можешь стать. Вернись, вернись… вернись ко мне. Всегда, Уилл. Вернись и будь моим. Вернись, и позволь мне любить тебя.

***

Следующий час или около того мы не делаем абсолютно ничего, кроме как лежим, обнимаясь — ловим взгляды друг друга и обмениваемся улыбками, пока ты шепчешь мне по-итальянски, а я то погружаюсь в мягкий полусон (периодически резко просыпаясь, чтобы сообщить тебе о своих все более параноидальных фантазиях о том, что кто-то придет и увидит нас), прежде чем снова постепенно задремать. На самом деле, похоже, существует весьма реальная вероятность, что я останусь в таком состоянии бессрочно, и в конце концов единственное, что заставляет меня снова двигаться, это шквал лая от задней двери, когда подбегают собаки и начинают лизать мне руки, объявляя, что они завершили свою ежедневную сиесту и с энтузиазмом готовы к ужину. Сейчас у меня их четыре (я стремлюсь к шести), все они взяты из местного приюта, за исключением самого младшего: породистого итальянского грейхаунда, которого ты купил в подарок в первую же неделю нашего переезда. Я до сих пор очень ярко помню его появление, потому что однажды я только что вернулся из продуктового магазина, и вот он на кухне, с огромным шелковым бантом на шее: изящное, стройное, гибкое маленькое создание с огромными глазами и лапами, слишком длинными для его крошечного тела. Оглядываясь назад, могу сказать, что моя реакция на него была довольно унизительной, потому что я так давно не видел собак, что меня охватило почти детское чувство ликования, и в итоге я обнял тебя и осыпал поцелуями твое лицо. — Грейхаунды очень ласковые, — сказал я тебе позже, когда наконец успокоился, а щенок, наоборот, стал гиперактивным и в третий раз подряд попытался запрыгнуть тебе на колени. — Он будет требовать много внимания. — Что ж, для этого у него есть ты, — ответил ты. Говоря это, ты улыбался, а затем все равно сразу же потянулся, чтобы погладить уши щенка. Его реакция была мгновенной и трогательной: он практически задрожал от восторга, а затем издавал серию радостных тихих повизгиваний, пока ты не сделал это снова. — Они делают это, чтобы установить доминирование, — невинно сказал я, как только он снова прыгнул тебе на колени. — Он хочет показать тебе, кто здесь главный. — Неужели? — ты помолчал, затем с сомнением посмотрел на щенка, словно оценивая его крошечные размеры. — Это очень амбициозно с его стороны. — Возможно, тебе стоит установить несколько границ, — добавил я тем же невинным голосом. — Знаешь — на случай, если в итоге он начнет тобой помыкать. — Полагаю, я должен восхититься его решимостью, — ответил ты, взглянув на щенка, который начал тоскливо трогать лапой твое бедро. — Как ты его назовешь? И тогда я выждал несколько мгновений, с нарастающим весельем наблюдая, как ты наконец сдался и поднял его на свои колени, а он покрыл твои руки крошечными облизываниями. — Как насчет Сципиона? — спросил я. — О да, очень хорошо — победитель Ганнибала при Карфагене. Какой же ты комедиант. — Ну, ради справедливости, — сказал я. — Он ведь переиграл тебя, не так ли? На самом деле, я тогда был немного мудаком и был готов остановиться на имени Сципион, пока не прошло несколько дней, и я не решил, что оно ему не подходит, поэтому захотел выбрать что-нибудь другое. Мои источники вдохновения итальянских имен были постыдно ограниченными различными Черепашками-ниндзя и разными знакомыми мужчинами (и я ни за что не стал бы называть его в честь кого-либо из этих ублюдков), но потом я вспомнил о твоей любви к «Божественной комедии», так что теперь его зовут Данте. К этому моменту он уже почти взрослый — но все еще полон своей безудержной щенячьей энергии — и хотя у меня никогда не было любимчика, я знаю, что если бы такой все же был, то это был бы он, просто потому, что он подарен тобой. Как оказалось, твое отношение к собакам практически полностью соответствует моим предсказаниям: от немедленного предложения претенциозных имен, которые я так же быстро отвергаю («Гефест? Боже мой, ты шутишь?»), до притворства, что ты считаешь их раздражающими, в то же время втайне обожая. Честно говоря, можно сказать, что ты едва ли очарован ими так сильно, как я, но я все же думаю, что тебе нравится их присутствие. С твоей точки зрения, главное их преимущество — это то, что они делают меня счастливым, а также тот факт, что они меня очень любят, что, согласно твоему мнению, свидетельствует о здравом суждении (и что, поскольку они не люди, им позволено выражать страстно восторженно, не вызывая у тебя утраты самообладания). В этом смысле сейчас ты, вероятно, убил бы любого вторгшегося человека, — или, по крайней мере, всерьез обдумывал бы такую возможность, — но поскольку вторжение собачье, ты довольствуешься тихим, многострадальным вздохом, прежде чем устало одеться и помочь мне их покормить. По какой-то причине, делая это, ты всегда говоришь с ними по-литовски, и вид и звук этого процесса всегда невероятно умилителен. — Ты же знаешь, что они не люди, правда? — спрашиваю я — как делаю всегда. — Их нельзя заставить говорить на двух языках. Твой ответ, в свою очередь, — это то, что ты делаешь всегда: а именно, немигающе смотришь на меня, подняв брови, а затем поворачиваешься и торжественно возобновляешь разговор с собаками так, что становится ясно, что ты брюзжишь им на меня, но при этом невозможно понять, что ты говоришь. Я знаю, что ты делаешь это только потому, что это заставляет меня ухмыляться, но я ничего не могу с этим поделать — дело не лишь в том, что ты пытаешься взаимодействовать с ними, но и в том, что я немного зависим от этих игриво-глупых ритуалов влюбленных парочек и никак не могу ими насытиться. Я опираюсь на стойку, скрестив руки на груди, и сияю, как идиот, в то время как ты делаешь вид, что ничего не замечаешь, и начинаешь подготовку к нашему ужину (что тоже типично, учитывая, что ты наконец-то принял новое правило дома, согласно которому собаки всегда едят первыми). Сегодня вечером твоя очередь готовить, и ты приступаешь к тому, что стало традицией — примерно раз в месяц еда полностью в американском стиле. Сначала я беспокоился, что ты делаешь это лишь потому, что думаешь, будто я скучаю по дому, но теперь ясно, что ты знаешь, что это не так — и тебе просто нравится находить способы меня порадовать. Сегодня в меню жареная спаржа и пряные рыбные стейки (по-каджунски, с чесноком и орегано с твоей травяной грядки), а затем масляный бисквит, поданный в изящных фарфоровых рамекинах (и который ты описываешь как tarte à la bouilli, но для меня это, по сути, пирог с заварным кремом). Однажды я слышал, как британцы говорили «старая овца, притворяющаяся ягненком», имея в виду низкосортные объекты, выдающие себя за нечто лучшее, но если использовать это как кулинарную метафору, то твои попытки приготовить креольскую кухню, в сравнении с теми блюдами, что готовил мне отец в детстве, больше похожи на старую овцу, замаскированную под Lamborghini. Хотя сходство с оригиналом достаточно велико, чтобы еда была знакомой, в твоих руках она настолько изысканна, что возвышается над оригиналом, становясь чем-то совершенно уникальным. Мое любимое блюдо на данный момент — джамбалайя, которую ты делаешь с турецким лавровым листом и домашним куриным бульоном, хотя все, что ты готовишь, всегда получается идеально. Сама рыба, как и ожидалось, пряная и вкусная, и мы едим ее за кухонным столом при свечах — что стало привычным для наших ужинов. Иногда тебе хочется насладиться всей формальностью столовой с ее элегантными церемониями и замысловатой сервировкой, но чаще всего ты, кажется, счастлив обходиться без нее, предпочитая вместо этого нежиться в уютной, неформальной интимности кухни. И мы склоняемся над столом, угощая друг друга кусочками кремового торта (перемежая это слащавыми поцелуями со вкусом ванили), а затем оставляем всю посуду немытой и просто бредем в гостиную, плюхаясь на диван в переплетении конечностей. В рамках каджунской тематики ты даже испек мне печенье с пеканом, и я с удовольствием начинаю жевать одно, а затем еще два (затем осознаю, что у меня в волосах крошки, и несколько минут вытаскиваю их). Еще слишком рано отправляться в кровать, но мне уже хочется. Хотя, полагаю, нет никаких реальных причин, почему бы нам это не сделать — возможно, позже я предложу тебе. В этом смысле мое предостережение о супружеском сексе (или отсутствии такового) также оказалось впечатляюще неуместным, потому что, если уж на то пошло, мы стали еще более страстными друг к другу, чем когда просто жили вместе. Ты издаешь довольный звук, затем нежно касаешься губами моего лба, твое дыхание мягко ерошит мои волосы, и я еще плотнее прижимаюсь к тебе. Твои пальцы кажутся почти до нелепого чувственными, когда ты ласкаешь мою шею — мы так плотно прижаты друг к другу, что очевидно, что ты заметил, насколько твердым я становлюсь. — Любимый, — шепчешь ты прямо мне в кожу. — О чем ты думаешь? — Мм-м, как ты думаешь, о чем я думаю? — я снова улыбаюсь, затем закидываю руки назад и запускаю пальцы в твои волосы. — Я думаю о том, как сильно я хочу запрыгнуть на тебя. — Прошу прощения? — говоришь ты. Я в ответ тут же улыбаюсь еще шире: для столь искушенного человека твое прискорбное невежество в сленге всегда забавно. — О, извини, — отвечаю я. — Я думаю о том, как сильно я хочу приступить к выполнению супружеского долга со своим впечатляюще привлекательным мужем. Как только я это говорю, ты тоже начинаешь улыбаться, потому что, если есть что-то, что ты действительно любишь, так это слышать, как я говорю о том, что мы женаты. Контекст вообще не имеет значения. Искренне и серьезно или небрежно и легкомысленно — любой вариант гарантированно делает тебя счастливым, хотя, признаться, больше всего тебе нравится, когда я делаю это на глазах у других людей. Только вчера со мной связался один парень, чтобы договориться о доставке материалов для шпалеры (или садовой решетки, или как угодно), и спросил, не заинтересует ли меня их предложение относительно забора. «Могу я перезвонить? — спросил я его. — Мне нужно сперва обсудить это с мужем». Ты стоял рядом, когда я это сказал, и выражение удовлетворения на твоем лице было бесценным. Благодаря этому я осознал, что мне действительно следует почаще давать тебе это слышать. — Что ж, это звучит вполне разумно, — отвечаешь ты, начиная целовать мою челюсть. — Уверен, это можно устроить. Предлагаю отправиться в кровать пораньше… хотя прежде я хотел бы показать тебе кое-что. — Хм, ладно, — говорю я, запрокидывая голову, чтобы предоставить тебе лучший доступ. Я уже снова так устал, что, признаться, довольно немощно. Тем не менее, в этом есть нечто приятное, не в последнюю очередь из-за контраста с тем, как я себя чувствовал раньше: та ужасная, омертвевшая вялость, которая всегда превосходила обычную сонливость и достигала пика беспокойной изнуренности, исключавшей настоящий сон. — Но через минуту, — добавляю я с довольным зевком. — Я хочу остаться здесь еще немного. Ты легко смеешься, а затем нежно прижимаешься лицом к моему. — У тебя две скорости, не так ли, любимый? Полный газ или режим лени. — Ну, тебе не стоит закармливать меня таким количеством еды, — говорю я. — У меня углеводная кома. — Mano meilė. Откуда у тебя такие нелепые выражения? — Ладно, у меня послеобеденная сонливость. Лучше? — Не особенно, — отвечаешь ты, начиная накручивать прядь моих волос на палец. — То, что они нелепые, не делает их нежеланными. Они очень в твоем стиле, поэтому они мне так нравятся. Очень по-американски. — А ты очень расист, — говорю я, снова широко зевая. — В силу этого факта, «по-американски» — равно нелепости, — на этот раз ты не подтверждаешь и не отрицаешь, а просто возобновляешь череду поцелуев вдоль моей челюсти. — Ты должен быть благодарен Америке, — добавляю я, — Учитывая, что ты прикрываешься нашей Пятой поправкой. И, говоря об этом… — О чем? — спрашиваешь ты, сдвигаясь, чтобы начать целовать мое ухо. — Америке в целом или Пятой поправке в частности? — И том, и другом, полагаю. Мне пришло письмо от Кларисы. — И что она написала? — за моим ухом появляется щекочущее ощущение (верный признак того, что ты дергаешь за один из завитков, просто чтобы посмотреть, как он подпрыгнет, принимая прежнюю форму, как только ты его отпустишь), а затем ты сардонически добавляешь: — Надеюсь, там было подтверждение того, что твой дядя Джек выполнил свою угрозу назвать лекционный зал в твою честь. — Да ладно, — говорю я, одновременно забавляясь и раздражаясь. — Серьезно? — Безусловно, я совершенно серьезно, — достигнув края моего уха, ты снова меняешь направление и начинаешь двигаться вниз по моей челюсти. — Мне очень нравится эта идея: меня радует ее парадокс. Столь уместная дихотомия морального и аморального: очень хорошего и очень плохого. Это подходящее наследие для тебя, любовь моя. Оно отражает твою сложность, — ты снова вздыхаешь, затем на мгновение замолкаешь, закрывая глаза, словно втайне наслаждаясь этим образом. — Это прекрасное лицо с багровыми брызгами крови, яростно стойкое и всегда решительное. Экстаз и агония. Победоносное. «Уильям», от древнегерманского «Виллельм»… божественное воплощение войны и сам воин. И имя художников, литераторов и королей — Блейка, Шекспира и Вильгельма Завоевателя — но больше всего тебя, который умудряется быть бесконечно более увлекательным, чем все остальные. — Ну, она об этом не упомянула, — отвечаю я, с трудом сдерживая внезапное желание рассмеяться. Ты всегда такой чрезмерный: честно говоря, я не знаю, как тебе это удается. — Вероятно, увидев мою реакцию, она думает, что я не хочу этого знать. Но я мог бы спросить — если тебе интересно. — Да, спроси, — ты снова делаешь паузу, а затем жутко улыбаешься. — Только представь, если бы он попросил тебя прийти и провести церемонию открытия. — Он этого не сделает, — твердо говорю я. — Он может. Не то чтобы это вопрос стоил наших предположений — перейдешь эту реку, когда придет время. — Я лучше спрыгну с моста. — Ты делаешь поспешные выводы, любимый. В конце концов, представь только, как ты будешь сердиться, пока будешь этим заниматься. Тебе нравится сердиться — думаю, ты будешь чрезвычайно наслаждаться. — О, заткнись, — говорю я, ласково толкая твою руку. На самом деле, часть меня уже съеживается от мысли, что Джек действительно это сделает, хотя, полагаю, ты прав, и в конечном итоге это проблема для моего будущего «я» (в этом смысле у меня есть склонность откладывать многие проблемы на будущее… неудивительно, что оно меня ненавидит). — В любом случае, — отрывисто говорю я, давая понять, что тема официально сменилась. — Она писала, чтобы сообщить мне, что они работают над новым делом. Крупным. — Разве они не все такие? Полагаю, серийный убийца? — Конечно, — отвечаю я. — Хотя, признаться, конкретно этот кажется… чрезвычайным. Все жертвы были найдены с ободранной кожей. В смысле, речь идет о настоящем свежевании. Пресса уже называет его Буффало Биллом. — Они так любят эти псевдонимы, — говоришь ты позабавлено. — Театральное. Уместная аллитерация, — ты ждешь несколько мгновений, затем наклоняешься вперед и снова прижимаешься к моим волосам. — Ты, кажется, заинтригован, любовь моя. Это так? Я прижимаюсь к тебе в ответ, а затем тут же зарываюсь лицом в твою шею, чтобы ты не видел, как я начинаю краснеть от своей предсказуемости. — Может быть, немного, — бормочу я. — Конечно, заинтригован, — отвечаешь ты с явной нежностью. — Как могло быть иначе? Поистине, любимый, у тебя такой уникальный и восхитительный разум. Он гипнотичен: я хочу изучить его со всех сторон и во всех возможных условиях. — Мм-м, хочешь верь, хочешь нет, но я это уже вроде как понял. — В прежние времена я часто думал об этом, — добавляешь ты почти мечтательно. — Наблюдая, как ты разрываешь себя в клочья… было очень жаль, что не существовало способа вскрыть твой череп, чтобы исследовать различные мысли и побуждения, существующие в нем. Возможности перебрать мотки нервов и тканей, как ювелир, сортирующий драгоценные камни. — О, господи, прекрати, — говорю я. — С меня хватит этой романтики. — Но это правда, — отвечаешь ты невинным голосом. — Меня постоянно мучило чувство сожаления о том, что мне отказали в такой возможности. Я был бы таким нежным, любимый, — я лишь хотел узнать тебя лучше. Обладать тобой настолько полно, чтобы это разрушило и воссоздало тебя заново. Я наклоняюсь и настойчиво толкаю тебя. — Ну, тебе следует быть осторожнее со своими желаниями, не так ли? — говорю я. — Только посмотри на себя сейчас — твоя одержимость вынудила тебя застрять посреди глуши, в грязи и собачьей шерсти. — Да, безусловно: я погряз в обоих, — ты снова улыбаешься своей сфинксоподобной улыбкой, затем перемещаешься, опять начиная целовать мою челюсть. — Тем не менее, если ты когда-нибудь все же захочешь организовать кратковременное возвращение в Америку, чтобы помочь ей… ну, я уверен, это возможно. Ты так невероятно доволен собой, что я начинаю смеяться вслух, прежде чем до меня наконец доходит суть, и я снова замолкаю, становясь заметно серьезнее, скользя рукой от твоих волос, нежно поглаживая твою щеку. — Боже, ты действительно имеешь это в виду, да? — говорю я. — У нас наконец-то появилась хоть какая-то безопасность, а ты хочешь сразу же вернуться прямиком в эпицентр бури. В моем голосе слышится усталая, но в то же время твердая нотка стоицизма — такой тон, какой я бы использовал с собаками, — и я прекрасно осознаю, что делаю это намеренно, просто потому что получаю огромный кайф от того факта, что ты ни за что не потерпел бы подобного обращения от кого-либо, кроме меня. Как по команде, ты одариваешь меня медленной, долгой улыбкой, а затем поднимаешь на меня взгляд из-под ресниц. — Я бы не стал выражаться именно так, — отвечаешь ты. Твой тон примечательно самодовольный, и это сразу же доказывает, что мои попытки поучать тебя (как обычно) провалились без какого-либо видимого результата. — Но мне очень понравилась твоя агент Старлинг — она человек необычайной проницательности. Мне нравится то чувство цели и комфорта, которое она тебе обеспечивала, — и мне нравится наблюдать за твоей битвой разумов с достойным противником. Хотя кто знает, может быть, он один из тех, кто обнаружил бы некое увлечение тобой? Все эти дегенераты, Уилл: ты для них как кошачья мята, не так ли? Как тебе удается привлекать таких зловещих поклонников? — Ты имеешь в виду таких, как ты? — спрашиваю я, стараясь не закатить глаза. Конечно, невысказанное (но совершенно очевидное) заключается в том, что ты хочешь получить еще одну возможность доебаться к Джеку, но в конце концов я просто снова улыбаюсь и целую тебя в щеку. Признаться, дело действительно звучит интересно — чрезвычайно интересно, — но больше всего меня захватывает то, насколько изменилось наше отношение, по сравнению с тем, как все было раньше. В том, как ты побуждаешь меня исследовать эту более этическую сторону моей личности, есть что-то невероятно освобождающее, совершенно очищенное от гнева и негодования, потому что ты наконец-то спокоен благодаря пониманию, что моя главная преданность всегда будет принадлежать тебе. И, в свою очередь, я не могу отрицать, что в этом образе есть нечто невероятно привлекательное: спрятаться в Балтиморе, с возможностью снова увидеть Кларису, в то время как мы с тобой будем тайно разбираться в деталях, чтобы раскрыть дело. Даже самый дикий полет моей фантазии не может дойти до того, чтобы Клариса увидела нас вместе и приняла это, но в целом вся эта затея окутана захватывающей аурой дерзости, перед которой трудно устоять, хотя я знаю, что мне не следует. Наверное, так было всегда, не так ли? Я со скрупулезной тщательностью обозначаю свои границы, а ты просто слоняешься по другую сторону, шепчешь мне на ухо, а затем наблюдаешь и ждешь, пока я наконец не нарушу их одну за другой, все это время цепляясь за свои потрепанные маленькие призраки морали. — Полагаю, Фредди Лаундс будет довольна, — тактично говоришь ты, когда становится очевидно, что я не готов отвечать. — По крайней мере, это обеспечит отвлечение от нас. И ее читатели, определенно, будут благодарны: наконец-то что-то новое после непрерывного поглощения драматических статей, полных прилагательных и грамматических ошибок — о том, как я снова пытался тебя убить. — Ты недавно проверял? — Нет, — отвечаешь ты. — Меня совершенно не интересует, что она думает, — ты бросаешь на меня взгляд и тут же ухмыляешься. — По-видимому, этого нельзя сказать о тебе. Я ухмыляюсь в ответ и снова начинаю целовать твою шею, чтобы отвлечь тебя, потому что, конечно же, правда в том, что я действительно проверял. Признаться, меня это также не особо волнует, но, честно говоря, мне просто нравится этот контраст: то, как все изменилось по сравнению с теми одинокими, безнадежными днями, когда я троллил Tattlecrime, не зная, где ты и вернешься ли когда-нибудь. В этом смысле виртуальные Грэмы также все еще в полном составе, и было неожиданно утешительно осознать это: словно огромная, невидимая армия неизвестных союзников, работающих в мире в моих интересах. — Кстати, о нераскрытых преступлениях… — добавляю я. Говоря это, я беру твою руку, нежно целуя кончики каждого пальца по очереди. — Почему бы нам не поехать в Рим в эту пятницу? Там на экономическом саммите будет Энцо Д’Амико. Помнишь, тот банкир, о котором я тебе рассказывал? Твои глаза почти сразу же начинают мерцать. — Помню, — говоришь ты. — Судя по всему, он всегда останавливается в "Hotel de Russie"… — У него достойный вкус. — …и всегда просит отвезти его в "Poppea Club", пока его жена в спа-салоне. Пока все предсказуемо, — я делаю очень краткую паузу, нежно посасывая твой указательный палец, а затем провожу языком по подушечке. — Но если кто-нибудь отвлечет водителя… — О да, — говоришь ты. — Кто-нибудь вполне может это сделать. — …тогда это может оказаться весьма насыщенными выходными. — Да, может, — говоришь ты, начиная аккуратно вытаскивать мою рубашку из джинсов. — Маршрут так точно спланирован, что не может не привлечь. Ты по-прежнему отличный рыбак, не так ли, любовь моя — всегда выбираешь самую подходящую приманку. Тем не менее, хотя, казалось бы, суббота уже расписана, я действительно считаю, что немного разнообразия в развлечениях никогда не помешает. — Думаю, нет, — говорю я, выгибаясь навстречу твоему прикосновению. — Ты говоришь о чем-то конкретном? — Безусловно — я хочу сводить тебя в Римский оперный театр. Сразу после, пожалуй: чтобы отпраздновать наш успех. И в качестве дополнительного стимула, мое терпение было вознаграждено, потому что мне удалось заполучить для нас отдельную ложу на весь сезон. — Хм, отдельная ложа, — повторяю я. — Это твой способ сказать, что ты хочешь, чтобы мы почпокались во время представления? — Боюсь, мне незнаком глагол «чпокаться», — закончив вытаскивать мою рубашку, ты зарываешься под нее, и теплые, твердые ладони начинают нежно поглаживать обнаженную кожу. — Но я могу догадаться, что ты имеешь в виду, — и я ничего подобного не говорил. — Тогда я скажу это за тебя. В любом случае, у тебя может не быть выбора: ты же знаешь, я никогда не могу устоять перед тобой в костюме, — я улыбаюсь, затем провожу пальцем по твоей скуле. — Я вообще никогда не смогу устоять перед тобой. — Вот как? В таком случае тебе очень повезло, что устойчивость не требуется. — Знаю, — говорю я. — Когда ты стал таким доступным? Я вышел замуж за человека сомнительной добродетели и низкой морали. — В ответ на твой первый вопрос: при встрече с тобой, — ты ждешь несколько мгновений, затем одариваешь меня самой богомерзкой ухмылкой. — А что касается второго — видимо, да. — Видимо, да. И кстати, разве мы не собирались пойти в кровать пораньше? — я колеблюсь, затем смотрю на часы: еще даже не 21:30. — Очень рано пойти в кровать. Или нет, ты хотел сначала что-то мне показать? — Хотел — но боюсь, для этого придется выйти на улицу. — О-о-о, — отвечаю я. — Ну ладно, — я стараюсь не показаться слишком многострадальным, но не уверен, насколько мне это удается (совсем нет): посторонний наблюдатель мог бы подумать, что ты попросил меня совершить пеший поход в Индию, а не протащить свою ленивую задницу на несколько метров за порог. — Мне все равно нужно было выйти, — добавляю я, пытаясь немного взбодриться. — Я оставил свой ящик с инструментами во дворе. Придется занести его. — Можно и оставить его на улице — дождь не прогнозируется, — ты замолкаешь, а затем бросаешь на меня ласковый взгляд. — Полагаю, ты также планируешь провести весь завтрашний день на улице? — Да, в основном. — Знаешь, я ошибся с этим конкретным предположением, — отвечаешь ты задумчивым голосом. — Я никогда бы не подумал, что ты так полюбишь садоводство, но вот ты здесь. Это несколько философски с твоей стороны, любимый — по крайней мере, если смотреть на это в определенном свете. Пространство для возрождения: для распада и обновления. Для дарения и отнятия жизни. — Хм, — говорю я, делая вид, что обдумываю это. — Ну, я не хочу быть грубым… — Наоборот, маленький ужас: я думаю, тебе бы очень понравилось быть грубым. — Я не хочу быть грубым, — повторяю я с очередной ухмылкой. — Но есть ли хоть малейшая вероятность, что ты слишком много думаешь об этой аналогии? — естественно, в ответ ты лишь слегка усмехаешься, явно намекая на полнейшую невозможность для тебя думать о чем-либо слишком много. — Ну, с другой стороны, — добавляю я, подавляя возобновленное желание рассмеяться, — к концу недели я закончу твою садовую решетку. Вообще-то, я забыл спросить — у тебя была возможность купить те саморезы для террасной доски, которые я хотел? — К сожалению, нет, — отвечаешь ты. — В Сабине не было нужной длины, — я издаю отчетливо театральный вздох, ты снова ухмыляешься и делаешь вид, что взъерошиваешь мои волосы. — Я планировал завтра поискать их подальше. И, по крайней мере, ты будешь удовлетворен тем, что я буду наказан за это, потому что мне придется ехать на твоей ужасной машине. Я прищуриваюсь, глядя на тебя из-под волос. — Ты только что оскорбил мою машину? — Да, определенно, — отрывисто отвечаешь ты. — Она едет как лошадь со связанными ногами. — Это не так. — Боюсь, мне придется тебе возразить, любимый: если бы у тебя была хоть капля милосердия, ты бы уже давно избавил ее от страданий. — Ну, ты всегда можешь просто взять такси, — говорю я с весельем. — Раз уж она для тебя недостаточно хороша. В любом случае, я думал, твоя машина будет готова к утру? — Я тоже, — отвечаешь ты. — Только оказалось, что необходимые запчасти до сих пор недоступны. Это утомительно, но, к сожалению, неизбежно — одна из нескольких опасностей вождения винтажной машины. — Да, я же тебя предупреждал, — говорю я. Я говорю почти так же самодовольно, как и ты, но ничего не могу с этим поделать, потому что я правда тебя предупреждал (используя, признаться, неудачную метафору, связанную со схемой донорства органов). — Вероятно, им придется заказать их в Германии. — В Австрии, если быть точным. — Хм, — говорю я, а затем повторяю «а я говорил» взгляд — не в последнюю очередь потому, что на самом деле довольно редко удается сказать тебе подобное, а следовательно, жаль упускать возможность, пока она есть. — Это значит, что нам придется поехать в Рим на моей. При мысли об этом ты слегка морщишься от отвращения (что было ожидаемо), хотя и не предлагаешь отложить поездку (что неожиданно), и в целом это предполагает, что ты гораздо больше заинтересован в поездке, чем я даже думал. В этом смысле кажется, что твое первоначальное предложение: «На хуй грубиянов, теперь у меня есть муж (мангуст/землеройка/мальчик/шлюха)» было совершенно искренним, потому что, несмотря на то, что я не просил тебя от этого отказаться, нельзя отрицать, что ты стал гораздо мягче, чем когда-либо прежде. Хотя, надо сказать, ты, несомненно, все еще ты, так что, возможно, неудивительно, что ты все же предпочтешь быть за рулем моей Машины Публичного Унижения, чем вообще никуда не ехать. Пока я думаю об этом, ты продолжаешь сидеть и улыбаться, и твой вид в целом настолько соблазнительный и озорной, что я тут же тоже начинаю улыбаться, прежде чем послушно подняться с дивана, беря тебя за руку, чтобы ты отвел меня в сад. Сейчас уже приближаются сумерки, которые, думаю, являются одним из моих любимых времен дня с тех пор, как я здесь живу — мягкое, маслянистое сияние омывает все вокруг полосами розовато-золотистого цвета, тишину нарушает лишь сонный шелест листьев или редкое жужжание пчел, возвращающихся с последнего сбора нектара. Может, мне стоит построить нам улей? Да, пожалуй, стоит: это не так уж сложно, и вокруг так много цветов, что пчелиная колония быстро бы обосновалась. В этом будет умиротворенное ощущение новизны, и, думаю, тебе понравится использовать мед, который я сам собрал… Все это время ты держишь меня за руку, и я в ответ слегка сжимаю твою, а затем снова поворачиваюсь, улыбаясь тебе. Дом позади словно дремлет в вечернем солнце, отражение от кирпичей под определенными углами окрашивает их в тот же бледно-желтый цвет, что и шерсть щенков лабрадора. В такие моменты одного лишь вида этого места достаточно, чтобы осчастливить меня, просто потому что оно такое безопасное, надежное и прекрасное, и — что самое важное — оно наше. Ты продолжаешь улыбаться, а я слегка колеблюсь, моя рука все еще крепко зажата в твоей, а мой взгляд смещается вверх, к окну второго этажа. Сквозь стекло виднеется слабый блеск, и я знаю, что это солнечный свет, падающий на кинцуги, которое я подарил тебе в первый день нашего переезда. Конечно, это значит, что оно там уже достаточно давно, но даже сейчас мне всегда нравится на него смотреть — как будто мой взгляд автоматически скользит в его направлении всякий раз, когда я неподалеку. Иногда я даже просто захожу в твой кабинет, чтобы посмотреть на него (никогда не утруждаясь стуком, потому что ты ясно дал понять, что предпочитаешь, чтобы я просто заходил). На самом деле, это, вероятно, стало частью удовольствия от посещения: полная уверенность в том, что мое присутствие никогда не раздражает, и твой радушный прием всегда будет безусловным. Кинцуги — это чайная чашка (конечно же), и я сделал ее сам из образца старинного Doccia, который стоил мне всех оставшихся денег от продажи книг Локара; я аккуратно разбил его на мелкие осколки маленьким молоточком, а затем с любовью собрал заново, покрыв золотым лаком — кусочек за кусочком. Мне крайне редко доводилось видеть тебя таким тронутым, как когда ты достал ее из коробки: на несколько сюрреалистических секунд я даже думал, что ты вот-вот заплачешь. «Если время повернется вспять, — очень тихо сказал ты. — И чашки соберутся воедино…» Говоря это, ты смотрел на кинцуги, и когда наконец снова поднял взгляд, я увидел всю глубину эмоций на твоем лице. Вероятно, ты думал о своей сестре — возможно, об Эбигейл, — но не было никаких сомнений, что все твое внимание было сосредоточено на мне. «Повреждение не пытаются скрыть, — тихо процитировал ты. — Место починки освещено. Понимаешь, любимый? Иногда можно что-то сломать и сделать еще прекраснее». Помню, ты почти весь вечер нежно держал ее в руках, но сегодня ты хранишь ее на подоконнике в своем кабинете, потому что, как ты говоришь, тебе нравится, что это первое, что ты видишь, идя по подъездной дорожке: неизменное напоминание о том, что нам удалось создать вместе. — Я люблю тебя, — тихо говорю я и тут же чувствую, как ты крепче сжимаешь мою руку. Раньше ты высказывал замечания в ответ на эти заявления, но теперь принимаешь их в довольном молчании, потому что комментарии более не нужны. Это уже не такая редкость, как было прежде, правда? Теперь я говорю это постоянно. — Ну давай, — добавляю я. — Что ты хочешь мне показать? — Это сбоку дома, — говоришь ты, только на этот раз я просто смотрю на тебя, вместо того чтобы ответить. Этот полумрак тебе очень идет: он делает тебя еще выше и шире, одновременно акцентируя внимание на всех плоскостях и углах твоего лица, идеально подчеркивая твое зловещее очарование. Честно говоря, этого достаточно, чтобы мне захотелось толкнуть тебя к стене, но, полагаю, мы все равно скоро отправимся в постель, и это место, несомненно, более привлекательно. В конце концов я просто еще раз сжимаю твою руку, а затем нежно провожу большим пальцем по твоим костяшкам. — Знаешь, ты меня заинтриговал, — говорю я. — Надеюсь, это… — но, прежде чем я успеваю сообщить, на что я надеюсь, мы заворачиваем за угол, и я вижу его своими глазами: огромный мотоцикл Thruxton, черный и блестящий, как пантера, слегка мерцающий в последних лучах солнца в дымке металла и хрома. — О боже, — говорю я, начиная смеяться. — Ты этого не сделал. — И все же сделал, — отвечаешь ты. Ты выглядишь настолько колоссально довольным собой, что я снова начинаю смеяться, прежде чем податься вперед и поцеловать тебя в щеку. Ты тоже улыбаешься, аккуратно устраиваясь позади меня, обнимая меня за грудь обеими руками и прижимаясь лицом к моему. На самом деле, я уже начинаю вспоминать, когда речь впервые зашла об этом, и теперь мне очень неуютно осознавать, насколько неловко я, должно быть, выглядел, когда ты об этом упомянул. Как трудно было признать, что я находил мысль о тебе за рулем мотоцикла такой привлекательной. Или как я не хотел ездить на нем с тобой, потому что образ меня, сидящего позади и цепляющегося за тебя, казался унизительным. В этом есть даже нечто грустное: сколько ограничений я накладывал на себя из-за чувства гордости и самосохранения, которое всегда было совершенно неуместным. Я слегка поворачиваюсь в твоих объятиях, легко бодая твой лоб своим. — Лучше бы тебе купить полную кожаную экипировку, — говорю я. — Я серьезно: считай это официальным предупреждением. Не заставляй меня покупать ее тебе. — Разве это было бы так плохо? — отвечаешь ты, мягко бодая меня в ответ. — У тебя превосходный вкус. — Хм, может быть, — говорю я. — Но, полагаю, главными критериями приобретения должны быть безопасность и комфорт — а не то, в чем, по-твоему, твой муж будет выглядеть максимально сексуально. Ты тут же выглядишь настолько счастливым, что я снова улыбаюсь как идиот, прежде чем положить руку на твою. — Как думаешь, мы сможем доехать на нем до Рима? — спрашиваю я. — В этом и была общая идея. — Без багажа? — В этом нет необходимости. Я куплю тебе все, что понадобится, когда мы туда доберемся. — Тогда, похоже, у нас есть план, — говорю я. — С собаками все будет в порядке пару ночей. Я позвоню в Чампино, чтобы за ними присмотрели. — Ты уверен? — с сомнением спрашиваешь ты. — Ты не будешь по ним сильно скучать? Я задумываюсь на несколько секунд, а затем снова бодаю тебя. — Да, — говорю я. — Буду. Но за ними хорошо приглядят. К тому же, главное, чтобы ты был там. Выражение удовольствия на твоем лице, когда ты это слышишь, неоспоримо: даже с нечеловеческими соперниками ничто не приносит тебе большего удовлетворения, чем доказательство того, что я нуждаюсь в тебе больше всего на свете. Я тоже начинаю улыбаться, а затем, наконец, отпускаю тебя на время, необходимое, чтобы подойти и внимательнее осмотреть мотоцикл. С точки зрения дизайна он поистине потрясающий: изящно компактный и почти мускулистый в своей прочности. Не могу поверить, что мне не хватило ума побудить тебя купить его раньше. — Я никогда на таком не ездил, — говорю я, восхищенно проводя рукой по крылу. — Даже пассажиром. До Рима далеко: мне, наверное, понадобится несколько тест-драйвов, чтобы привыкнуть. — Конечно, — отвечаешь ты. — Я бы и сам посоветовал то же самое. Поначалу это может показаться несколько дезориентирующим. — Ничего страшного, — говорю я. — Я могу держаться. Ты в ответ тут же улыбаешься. — Тебе нужно будет потренироваться наклоняться ко мне, — это все, что ты говоришь. — Важно, чтобы наши движения были синхронизированы. — Звучит неплохо, — отвечаю я. — У нас с этим обычно нет особых проблем. Я наблюдаю, как твоя улыбка начинает смягчаться и превращаться в нечто глубоко нежное и задумчивое. — Нет, определенно, нет, — говоришь ты. — И будь уверен, я буду исключительно осторожен. Я буду помнить о том, что у меня чрезвычайно ценный груз, — ты снова улыбаешься, и когда я улыбаюсь в ответ, ты внезапно делаешь шаг вперед, а затем протягиваешь руку. — Итак, как насчет этого, — говоришь ты. — Импровизированного урока прямо сейчас? Я снова смеюсь, затем неуверенно опускаю взгляд на мотоцикл — на его огромные размеры и мощь — пытаясь представить, каково это: сидеть сзади, полностью доверившись тебе. Для этого потребовалась бы абсолютная уверенность: почти прыжок веры. Что я мог бы взять жизнь и здоровье и передать их тебе на хранение, зная, что ты защитишь их так же основательно, как и свои собственные. Возможно, ты догадываешься, о чем я думаю, потому что ступаешь на шаг ближе, выражение твоего лица, пожалуй, самое нежное, что я когда-либо видел. — Ты мне доверяешь? — спрашиваешь ты с очередной улыбкой. Я тут же улыбаюсь в ответ, встречаясь с тобой взглядом. Тянусь к тебе. Беру тебя за руку. — Я доверяю тебе, — говорю я. — Всегда.