Бессонница

Дверь в их общую комнату закрылась с тихим, но окончательным щелчком, словно отсекая их от всего мира. Внезапно наступившая тишина была почти оглушительной после хаоса раздевалки и гвалта столовой. Она была густой, плотной, наполненной лишь ровным гудением кондиционера и отзвуками собственного сердцебиения в ушах. Сендо, выжатый, как лимон, первым переступил порог. Он молча, с глухим стуком, швырнул свою спортивную сумку в угол, где она безжизненно сползла по стене. Не говоря ни слова, лишь тяжело выдохнув, он поплелся в сторону ванной, чтобы принять вечерние процедуры: умыться, почистить зубы и дополнительно сполоснуться перед сном. Его плечи были ссутулены под тяжестью не столько физической усталости, сколько эмоциональной перегрузки. Айку последовал за ним, но продвинулся дальше, вглубь комнаты. Он не бросил сумку, а аккуратно поставил ее у изголовья своей кровати, чувствуя приятную, сладкую ломоту в каждой мышце. Адреналин постепенно отступал, как морской прилив, оставляя после себя чистое, выстраданное чувство глубокого удовлетворения и странной, звенящей пустоты, которую он инстинктивно стремился заполнить одним-единственным присутствием. Пока из-за двери ванной доносился приглушенный шум воды, Айку подошел к окну. За стеклом, в бархатной тьме ночи, горели огни тренировочного комплекса, словно россыпи холодных алмазов. Он смотрел на них, но не видел. Его внутренний взор был обращен внутрь, к тому, что осталось за спиной. К победе. К триумфу. К нему. К Шуто. Его разноцветные глаза были неподвижны, но за их внешним спокойствием бушевала буря. Он снова и снова переживал тот самый момент: его крик, его имя, вырвавшееся из собственной груди не просто как победный клич, а как нечто большее, как выдох, как признание. И затем – его тело, врезавшееся в него, легкое и горячее, его руки, вцепившиеся в плечи, его голос, хриплый и счастливый, прямо у уха. Это воспоминание было настолько ярким, тактильным, что Оливер почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Дверь ванной открылась, выпустив клубы пара, в которых заиграли отблески тусклого света. Из этого облака появился Сендо, закутанный в белое банное полотенце, наброшенное на плечи. Его рыжевато-лососевые волосы, потемневшие от воды, липкими прядями падали на лоб и щеки, кое-где закручиваясь в мелкие колечки. Вся его гиперактивная энергия, всё его огненное нутро, казалось, были смыты этой водой, оставив после себя лишь умиротворенную, почти по-детски уязвимую усталость. Он выглядел размягченным, беззащитным без своего привычного агрессивного напора. — Ты в порядке? — тихо спросил Айку, не отворачиваясь от окна, его голос прозвучал глухо в тишине комнаты. — Еще бы, — последовал уставший, но безраздельно довольный ответ. — Я же забил победный гол. По идее, я должен чувствовать себя богом, спустившимся с Олимпа. А чувствую себя как выжатая тряпка. Несправедливо. Оливер наконец обернулся и не смог сдержать медленную, теплую улыбку, которая зажглась в его глазах раньше, чем коснулась губ. Сендо уже плюхнулся на свою кровать, откинувшись на подушки и уставившись в потолок. Его ноги болтались с края, босые ступни нервно потирались друг о друга. — А ты? — через паузу, все так же глядя в потолок, спросил Сендо, и в его голосе прозвучала редкая, почти неуловимая нота заботы. — Ты же там, в защите, всю игру, как камешек, на котором всё держится. На тебя вся их атака обрушилась. Наги, Чигири... этот Микаге, в конце, тоже пытался тебя пройти. — Справлюсь, — просто сказал Айку, пожимая плечами. Его мощная грудная клетка плавно вздымалась под темной футболкой. — Для этого я и нужен. Чтобы они разбивались об меня. Чтобы их самые отчаянные атаки заканчивались ничем. Это моя роль. Оливер прошел в душ, и горячие струи воды смыли с него остатки напряжения, травяную пыль, запах пота и чужих надежд. Он стоял с закрытыми глазами, запрокинув голову, и позволил воде омывать его лицо, стекая по густым ресницам и короткой щетине. Его мысли, неумолимо, как бумеранг, возвращались к Сендо. К тому, как он прыгнул ему в объятия, полностью доверившись его силе. К тому, как его сердце билось так часто и громко, что заглушало рев поля. К тому, как он сейчас сидел там, за дверью, тихий и уставший, сбросивший наконец свои доспехи тщеславия. Айку понимал, что его чувства к этому вспыльчивому, невыносимому, невероятно талантливому нападающему давно перешли ту грань, за которой заканчивается просто симпатия, привязанность или даже страсть. Это было что-то большее. Что-то пугающее своей глубиной и необратимостью. Это была потребность дышать одним воздухом, существовать в одном ритме, быть не просто парой, а двумя половинками одного целого, которое обретало свою истинную силу только в единстве. Вернувшись в комнату в одних боксерах, он застал Сендо все в той же позе. Тот уже переоделся в мягкие, потертые спортивные шорты и просторную футболку, но его взгляд по-прежнему был прикован к потолку, словно он видел там бесконечный повтор своего гола. — О чем думаешь? — спросил Оливер, опускаясь на свою кровать рядом. Пружины мягко вздохнули под его весом. — О голах, — честно, без тени иронии, ответил Сендо. — О своих голах. О сегодняшнем. О будущих. О тех, что я еще забью. — Он повернул голову, и его бледно-красные глаза, казавшиеся в полумраке еще более пронзительными, встретились с разноцветным взглядом Айку. — Ты же видел, да? Тот самый момент, когда Баро только занес ногу для удара? Я уже знал. Я уже бежал. Я чувствовал это не головой, а вот здесь, — он ткнул себя пальцем в солнечное сплетение. — Это было как... озарение. Как будто весь мир замедлился, и только я и мяч двигались в одной реальности. Это мой гол. Он был моим с самого начала. Оливер слушал, завороженный. Он всегда замирал, когда Сендо вот так, без прикрас и привычной бравады, говорил о футболе. В эти моменты его высокомерие и шум превращались в чистую, незамутненную уверенность, в саму суть его существа, и это было невероятно притягательно. Это была правда его души, обнаженная и хрупкая. — Я видел, — снова сказал Айку, и его голос прозвучал глубже, бархатистее обычного. — Я всегда вижу тебя на поле. Даже когда мяч на другом конце. Даже когда я отражаю атаку. Краем глаза. Я всегда знаю, где ты. Ты как маяк. Яркий, неугомонный, иногда слепящий, но всегда указывающий путь. Сендо замер на секунду, словно обрабатывая эти слова, такие непохожие на его собственные, но столь же искренние. Затем он медленно сел, скрестив ноги по-турецки, и уперся локтями в колени, подперев подбородок кулаками. — Ладно, хватит о футболе, — неожиданно заявил он, хотя минуту назад сам же о нём начал. — Надоело. Устали мозги. Включи что-нибудь. Только без футбола. Оливер взял пульт и включил телевизор, прокручивая каналы, пока не наткнулся на какой-то старый голливудский боевик с бесконечными погонями, взрывами и деревянными репликами. Звук он убавил почти до минимума, превратив его в мерцающую, почти беззвучную картинку, призрачный фон для их вечера. Сендо перебрался с кровати на небольшой диванчик, стоявший у стены. Айку, не говоря ни слова, последовал за ним. Они сели рядом, сначала не соприкасаясь, просто деля одно пространство, один воздух. Но постепенно, по мере того как на экране сменяли друг друга бессмысленные, красочные сцены, их плечи сблизились. Затем Оливер осторожно, давая тому время отодвинуться, если захочет, опустил голову на колени Сендо. Тот на мгновение застыл. Айку почувствовал, как напряглись мышцы его бедер под тонкой тканью шорт. — Тяжелый, — пробормотал Сендо, но его руки, после секундной нерешительности, медленно поднялись и коснулись тёмных волос защитника. Сначала нерешительно, просто кончиками пальцев, потом все увереннее, погружаясь в густую шевелюру. Его пальцы начали медленно водить по коже головы, запутываться в прядях, слегка почесывать, массировать. Оливер закрыл глаза. Это было одним из величайших, самых сокровенных удовольствий в его жизни – лежать так, полностью отдавшись этому моменту, чувствуя тепло тела Сендо сквозь тонкую ткань, его осторожные, почти невесомые прикосновения, которые были таким разительным контрастом с его обычным поведением. Он слышал, как бьется его собственное сердце – ровно и мощно, как отдаленный барабанный бой. Он чувствовал, как расслабляется каждая клеточка его тела, как уходит последнее напряжение, растворяясь в этой тихой нежности. — Ты сегодня... — начал Айку, его голос прозвучал приглушенно, так как его лицо было повернуто к животу Сендо. — Когда свет падает на тебя под таким углом... твои ресницы отбрасывают тени на щеки. Длинные, как будто их подвели тушью. И эти тени шевелятся, когда ты моргаешь. Я, кажется, мог бы смотреть на это вечность. Прикосновения пальцев в его волосах на секунду замерли. — На мои ресницы? — переспросил Сендо, и в его голосе слышалось неподдельное, детское любопытство, смешанное со смущением. — Да, — Оливер открыл глаза и посмотрел снизу вверх на его лицо, освещенное мерцанием экрана. Тени скользили по его острым скулам, подчеркивая разрез глаз. — И на твоё лицо. Оно такое... милое. И шея. Когда ты поворачиваешь голову, сухожилия напрягаются, и я вижу, как под кожей бьется твой пульс. Это самая совершенная геометрия, которую я когда-либо видел. Ты как живое искусство, Шуто. Искусство, которое дышит. Сендо молчал. Он просто смотрел на него своими большими, немного пугающими в полумраке глазами. Айку видел, как по его щекам разливается легкий, но заметный румянец. Как его губы, обычно складывающиеся в саркастическую усмешку, были слегка приоткрыты от удивления. — А твои руки... — продолжил Оливер, его голос стал еще тише, почти мечтательным. — Когда ты касаешься меня, я чувствую каждую линию на твоих пальцах. Они такие ловкие, такие... выразительные. Иногда я просто смотрю, как ты поправляешь волосы или держишь стакан, и не могу отвести взгляд. В этом есть такая грация. Ты весь – грация и сила, собранные воедино. Это сводит меня с ума. — Оливер... — начал Сендо, его голос дрогнул, и он отвел взгляд, но не убрал руки из его волос. Его щеки горели. — Нет, дай мне договорить, — мягко, но настойчиво попросил Айку. — Иногда я смотрю на тебя и не могу поверить, что ты настоящий. Что ты здесь, смотришь на меня этими невероятными глазами. Что ты позволяешь мне быть так близко. Это самая большая привилегия в моей жизни. Ты – самое прекрасное, что со мной когда-либо случалось. Сендо замер, его дыхание стало чуть слышным и прерывистым. Он сжал пальцы в волосах защитника, не причиняя боли, а просто цепляясь, словно ища опору. — Заткнись, — выдохнул он наконец, но в его голосе не было ни капли прежней колкости, лишь смущенная, растроганная нежность. — Ты сегодня совсем бредишь. Говоришь такое... — Он не смог договорить, снова покраснев и опустив взгляд. — Правду, — тихо закончил за него Айку. — Говорю только правду. Оливер приподнялся на локте, и его тень накрыла застывшее от смущения лицо Сендо. Он мягко, почти невесомо, коснулся его губ своими – короткий, нежный поцелуй, больше похожий на прикосновение крыла бабочки. Шуто аж подпрыгнул на месте, словно его ударило током. По его шее и щекам разлился густой, пунцовый румянец, а глаза стали огромными от потрясения. — Оливер! — вырвалось у него сдавленно, и он тут же закусил губу, словно пытаясь скрыть их внезапную дрожь. – Дурак... Айку лишь тихо посмеялся, его разноцветные глаза сверкнули весельем. Он не сказал ни слова, просто с наслаждением наблюдая за его реакцией, а затем с глубоким, довольным вздохом снова уложил голову на его колени, будто ничего и не произошло. Его плечи еще слегка вздрагивали от беззвучного смеха. Сендо на секунду замер, все еще пылая, а потом его пальцы, будто против его воли, снова медленно погрузились в фиолетово-зеленые волосы, продолжая прерванный массаж, только теперь его прикосновения стали еще трепетнее. Оливер, нежно обняв Сендо за талию, снова закрыл глаза и с наслаждением погрузился в прикосновения его рук. Вскоре, под монотонный гул кондиционера и мерцание телевизора, ритмичные движения пальцев Сендо стали замедляться, терять уверенность, пока совсем не остановились, застыв в гуще темных волос. Его дыхание стало глубоким и ровным. Он заснул сидя, откинув голову назад на спинку дивана, с чуть приоткрытым, беззвучно сопящим ртом. Выражение его лица было абсолютно безмятежным, все морщинки разгладились, исчезла привычная напряженность вокруг глаз. Айку, почувствовав это, аккуратно, чтобы не разбудить, поднялся с его колен. Он нежно, почти с благоговением, погладил спящего Шуто по колышущимся на вздохе рыжим волосам, а затем, без малейшего усилия, как перышко, подхватил того на руки в горизонтальном положении. Сендо, даже во сне, чисто инстинктивно, слабо обвил его шею своими руками и уткнулся теплым носом и губами в место где-то между мощным плечом и ключицей Оливера, тихо, по-детски всхлипнув. Айку с невозмутимым спокойствием донес его до кровати и опустил на прохладные, свежие простыни. Сендо тут же, словно котенок, свернулся калачиком на боку, лицом к стене, его спина вздымалась в такт ровному дыханию. Сам капитан лег на свою кровать, закрыл глаза, и через пару минут его собственное дыхание стало ровным, глубоким и размеренным, выдав полное физическое истощение. Но сон, желанный и целительный, для сознания Айку в эту ночь так и не наступил. Он ворочался на прохладных, шуршащих простынях, чувствуя, как по его жилам до сих пор бегут остатки адреналина, смешанные с тем самым теплым, настойчивым, властным чувством, которое не давало ему покоя. Он снова и снова, как заевшую пластинку, прокручивал в голове весь этот безумный день: триумфальную победу, дикий, счастливый крик Шуто, его стремительный, доверчивый прыжок, его горячее, податливое тело в своих руках, его сияющие, победные глаза, а потом – этот тихий вечер, свою тяжелую, уставшую голову на его коленях, его нежные пальцы в своих волосах, эту хрупкую, почти невыносимую близость и полное доверие друг другу. «Я хочу показать ему. Не словами, не этими дурацкими, пусть и искренними, комплиментами. Слова – это для него, он их любит, он в них живет, он ими питает свое эго. А для меня... для меня важнее дела. Важнее прикосновения. Важнее действия. Я хочу, чтобы он на физическом уровне почувствовал, что он для меня значит. Что он не просто парень, который забил решающий гол. Что он – тот, ради кого я готов был сегодня разорваться в клочья на защите, подставлять свое тело под удары, ломать их атаки. Тот, без чьего сияющего лица, без чьего крика эта победа была бы пустой, неполной. Мой. Только мой». Его навязчивый, горящий взгляд снова упал на спину спящего парня. Тонкая, почти прозрачная футболка мягко обтягивала гибкую, узкую спину, подчёркивая хрупкость плеч и красивую, изящную линию позвоночника. Лунные, серебристые полосы света, пробивающиеся сквозь горизонтальные планки жалюзи, ложились на рыжие волосы, делая их серебреными. Он выглядел таким беззащиным, таким мирным, таким далеким от своего дневного кричащего, огненного «я». Айку бесшумно, с грацией большого, опытного хищника, поднялся с кровати. Его мощная, рельефная фигура, одетая лишь в темные боксеры, в полумраке была похожа на изваяние из темного, отполированного мрамора – каждое движение отдавалось эхом напряженных мышц. Он подошёл к спящему и замер над ним, его огромная тень накрыла Шуто целиком, поглотив его. Он присел на край кровати и тихо, с бесконечной осторожностью, приподнял край легкого одеяла и скользнул под него. Тепло спящего тела, его родное, знакомое тепло, обожгло его кожу, как током. Он прижался обнаженной, горячей грудью и животом к спине Сендо, чувствуя под тонкой хлопковой футболкой каждый позвонок, каждое ребро. Его руки, большие, сильные, с длинными пальцами, мягко, но неотвратимо, как стальные капканы, сомкнулись на тонких, хрупких запястьях Шуто, прижимая их к матрасу. — М-м?.. — сонно, проглатывая звуки, пробормотал Сендо, когда Айку начал с легким давлением переворачивать его на спину. Он проснулся мгновенно, с размытым сознанием, отторгнутый из глубин безмятежного сна этим внезапным, властным вторжением. Его бледно-красные глаза, затуманенные глубоким сном, широко распахнулись от чистого, животного удивления и легкой, инстинктивной тревоги. В тусклом, рассеянном свете он увидел над собой лицо Айку – и это было не привычное, насмешливое или спокойно-уверенное лицо. Его черты были заострены и напряжены похотливым желанием. Полуоткрытые губы обнажали сжатые зубы, а в разноцветных глазах пылал такой интенсивный, почти дикий огонь, что от него перехватывало дыхание. Гетерохромия делала его взгляд пронзительным, почти магическим. — Айку? Что ты... — начал было Шуто, его голос был хриплым и сбитым от сна, но защитник, не дав договорить, уже накрыл его полуоткрытый от удивления рот своим. Поцелуй был не вопросом, а утверждением. Глубоким, властным, безраздельным. В нём был и вкус победы, и вкус долгожданности. Язык Айку вторгся в его пространство, заявляя права. Сендо на мгновение замер в ступоре, его тело ответило первой реакцией – коротким, паническим сопротивлением, попыткой вырваться, оттолкнуть эту тяжелую громаду, но руки, рефлекторно поднявшиеся к мощным плечам Оливера, не отшвырнули его, а, наоборот, впились длинными пальцами в густые волосы спутав их еще сильнее, притягивая его ближе. Оливер с громким, влажным звуком разделил поцелуй, чтобы судорожно глотнуть воздух, его грудь тяжело вздымалась. — Я не могу... просто лежать на своей кровати и слушать, как ты тихо сопишь, — прошептал он хрипло. Его губы, горячие и влажные, скользнули по щеке Шуто к самой мочке уха, которую он зажал между зубов, — когда ты сегодня был таким... божественным. Я не выдержал. — Ты... ты совсем рехнулся, — выдохнул Сендо, но его голос предательски дрожал, и в нем не было ни капли настоящего гнева или отторжения, лишь глубинное смятение, растерянность и уже просыпающееся, отвечающее на его вызов желание. — Возможно, — почти согласился Айку, и снова поцеловал его, на этот раз медленнее, но глубже, проникая, заставляя Шуто всем телом выгнуться навстречу и ответить ему тем же, потеряв остатки сна. Пока их рты были слиты в немом, страстном диалоге, его руки действовали быстро и решительно. Он сильным, но плавным движением задрал футболку Сендо до самой груди, обнажая плоский, напряженный живот и тонкую, изящную талию, а затем, почти не глядя, одним рывком стянул с него легкие спортивные шорты и боксеры, скинув их на пол. Сам он был уже готов, его желание было явным и настойчивым. Он снова оторвался, чтобы посмотреть ему в глаза. — Это тоже часть моей любви к тебе, — тихо сказал Оливер, и в его голосе не было насмешки, лишь хриплая, незнакомая серьезность. — Вся. Без остатка. Сендо что-то пробормотал в ответ, какую-то бессвязную, сдавленную мешанину из звуков, но это уже было неважно. Его взгляд, его покрасневшие, горящие щеки, его расслабленное, податливое тело, его учащенное дыхание – всё, абсолютно всё говорило за него, давало безмолвное, но полное согласие. Айку, не отводя пронзительного, гипнотизирующего взгляда, сильными ладонями раздвинул его упругие ноги и устроился между ними. Его большие, шершавые ладони легли на голую, горячую талию нападающего, пальцы впились в кожу, оставляя белые, а затем мгновенно краснеющие отпечатки. Он наклонился, и их губы снова встретились в жадном, ненасытном поцелуе, пока он медленно, с бесконечной, почти мучительной осторожностью, начал входить в него, давая телу привыкнуть. Сендо резко, сдавленно ахнул прямо в его полуоткрытый рот, его пальцы с такой силой впились в плечи Айку, что тому показалось, будто вот-вот пойдет кровь. По его лицу, искаженному смесью наслаждения и шока, пробежала гримаса настоящей, острой боли. — Больно... Оливер, больно... — прошептал он, и в его голосе прозвучала чистая, почти детская, обида. — Знаю, дорогой. Сейчас пройдет, — обещающе, почти умоляюще прошептал Оливер, целуя его влажные, соленые от проступивших слез веки, сбивая их длинные, темные ресницы. — Доверься мне. Ты же всегда мне доверяешь на поле. Доверься и здесь. И он, не прекращая целовать его – то губы, то шею, то ключицы – начал двигаться. Сначала плавно, выверенно, почти робко, считывая малейшую реакцию тела под ним. Но с каждой минутой, с каждым новым, одобрительным стоном, его ритм ускорялся, становился все более неистовым, требовательным, почти яростным. Стоны Сендо, сначала приглушенные, сдавленные, почти стыдливые, становились громче, отрывистее, откровеннее. Они были дикой, животной смесью остаточной боли, немого протеста и безудержного, всепоглощающего удовольствия. Его тело, сначала напряженное, как тетива лука, постепенно сдалось, распахнулось, полностью откликаясь на каждое движение, каждое касание, каждый толчок, отвечая встречной волной, встречным огнем. Айку был потрясен, сражен этим зрелищем. Он смотрел на Шуто снизу вверх, запечатлевая в памяти каждую деталь: его растрепанные, влажные от пота рыжие волосы, разметавшиеся по подушке, его запрокинутую назад голову, обнажающую длинную, изящную, пульсирующую шею, по которой катились крупные, соленые капли пота, его полуприкрытые, закатившиеся глаза с длинными, мокрыми от слез ресницами, его полуоткрытый, беззвучно стонущий рот. — Ты так... чертовски... прекрасен, — вырвалось у него, хрипло, несвязно, с надрывом, как последнее признание перед казнью. — Заткнись... — простонал Сендо, но его бедра сами потянулись навстречу, а его губы, растянутые в блаженной, почти безумной, экстатической улыбке, противоречили этому слову. Оливер, чувствуя, как нарастает та самая, неизбежная, сокрушительная волна, снова, в последний раз, накрыл его рот своим, погребая его всё громче становящиеся, почти вопящие стоны в новом, еще более страстном, глубоком, влажном поцелуе. Ему безумно нравилась эта звуковая волна, этот беззастенчивый, животный шум, доносящийся из его горла, но подсознательная, рациональная мысль о том, что их могут услышать за тонкими стенами, делала все переживания еще острее и запретнее. — Оливер... — вдруг, на самом пике, вырвалось у Шуто, сдавленно, прерывисто, прямо в его горящие губы. – Я... я люблю тебя. Люблю. И от этих финальных, простых, но таких главных слов, произнесенных с обнаженной, искренней мольбой у Айку окончательно, бесповоротно и с грохотом снесло крышу, стерев последние остатки контроля. Они достигли пика почти одновременно. Волна оргазма накрыла Айку с такой сокрушительной, слепящей силой, что у него потемнело в глазах, и он на секунду потерял связь с реальностью. Он услышал собственный, низкий, хриплый, протяжный стон, больше похожий на рык раненого зверя, и почувствовал, как тело под ним вздрагивает в последней, мощной, продолжительной судороге, выжимая из себя все до последней капли. Он на мгновение полностью обмяк и рухнул на Шуто всем своим немалым весом, прижимая его к промокшему матрасу, зарываясь лицом в его мокрую, липкую от пота шею, вбирая в себя, впитывая его запах – едкий запах секса, металлический привкус пота, чистоту недавнего душа и что-то неуловимо родное, знакомое, что было сутью Шуто. Они лежали так, не двигаясь, несколько долгих минут, тяжело, часто, прерывисто дыша, слушая, как их сердца, два отдельных мотора, постепенно сбавляют обороты, сливаясь в один, успокоенный, ленивый ритм. Затем Айку, собрав последние остатки сил, аккуратно, чтобы не причинить дискомфорта, перевернулся на бок, унося Шуто с собой, и оказался внизу, у стены, а Сендо – сверху, растянувшись пластом на кровати, полностью расслабленный, безвольный и безмятежный. Оливер уткнулся лицом в его горячий, влажный живот, чувствуя под губами шевелящуюся на вздохе кожу, и обнял его за спину, крепко-крепко, почти до хруста в собственных костях, как будто боялся, что его унесет утренним ветром, что это всего лишь сон. Шуто, не открывая слипшихся от слез и пота глаз, безвольно, как плеть, опустил руку и с глубоким, блаженным вздохом запустил пальцы в его спутанные, влажные волосы. Это было медленное движение, полное усталой нежности. — Спокойной ночи, засранец, — пробормотал Айку в его живот, голос был глухим и сиплым. — Сам... засранец... — еле слышно выдохнул Сендо, его пальцы слегка сжали прядь волос. — ...любимый. Последнее слово было таким тихим, что Оливер мог его и не расслышать. Но он услышал. И его губы сами собой растянулись в улыбку. И почти сразу же дыхание Сендо снова стало глубоким и ровным. Айку, чувствуя тяжесть любимого тела на себе и легкое пощипывание в корнях волос, закрыл глаза. Последней его мыслью перед тем, как погрузиться в сон, было то, что завтра их ждут разбор полетов, тренировки и, возможно, порция привычного ворчания от Шуто по поводу его «зверского» поведения. Но это было неважно. Абсолютно. Потому что сейчас, в этой тишине, под легким весом его уснувшего нападающего, ему было так хорошо, так целостно и так правильно, как не бывало никогда. Они успеют подумать обо всём завтра. Главное, что сейчас они вместе.