Volens nolens

Если в Англии в мае погода была переменчивой, с повышением температуры сохранялись еще дожди и туманы, то на Кипре, куда Гарри прибыл в середине этого месяца под именем Гарольд Блэк, было тепло и солнечно. Средиземноморское солнце щедро заливало своими лучами белоснежную виллу, которую гоблины арендовали для него на берегу моря недалеко от Лимассола. Первое, что поразило Гарри, когда он переместился прямо в сад виллы, — это яркость красок. После серых английских замков и туманных пейзажей Британии здесь все словно светилось изнутри. Бирюзовое море простиралось до самого горизонта, сливаясь с безоблачным небом цвета лазури. Белоснежный песок пляжа контрастировал с темно-зелеными кипарисами и серебристыми оливковыми деревьями. Воздух был наполнен ароматами цветущих лимонных деревьев, жасмина и морской соли. Но не все было так просто. Первые дни вдалеке от магической Британии дались Гарри тяжело. Он просыпался в незнакомой комнате, под мелодичный шум прибоя и пение цикад, но инстинктивно тянулся мыслями обратно, туда, где он оставил самое дорогое. Умом он понимал, что никто его там не ждет, но на душе была все та же пустота, а сердце сжималось от боли. Однако, солнце, море и полная смена обстановки начали потихоньку действовать. Под теплыми средиземноморскими лучами ему как будто становилось легче дышать. Впервые за последние месяцы начал возвращаться аппетит. Особенно ему нравилась стряпня здешней домовушки Тессы, готовившей для него традиционные кипрские блюда. Свежая рыба с лимоном и оливковым маслом, ароматный сыр халлуми, выпеченные на углях лепешки и многие другие вкусности — все это медленно возвращало его к жизни. К Гарри для занятий приходил Николас Афендулис — местный волшебник-полиглот, нанятый для обучения греческому языку. Это был мужчина средних лет с добрыми карими глазами и седеющими висками, который свободно говорил на восьми языках. — Для магов процесс изучения языка на порядок проще, чем для маглов, — объяснил он в первый день занятий, усаживаясь на террасе с видом на море. — Особенно с помощью зелья «Скульптор разума». Оно позволяет запомнить множество слов и правила языка за короткое время. Остается только практическая отработка. Зелье действительно оказалось эффективным. После первой порции Гарри почувствовал, как в его голове словно открылись новые отделения для хранения информации. Греческие слова укладывались в стройную систему, связываясь с уже известными ему языковыми конструкциями. — Καλημέρα, Γιάρολντ, — приветствовал его Николас на второй неделе занятий. — Πώς είσαι σήμερα? — Καλημέρα, δάσκαλε Νικόλα. Είμαι καλά, ευχαριστώ, — ответил Гарри, удивляясь тому, как естественно греческие слова слетали с его языка. Неподалеку от виллы жила семья Константину — пожилая пара магов, которые выращивали магические травы и варили целебные зелья по древним рецептам. Мария Константину, полная жизнерадостная женщина с седеющими волосами, заплетенными в косу, сразу же взяла Гарри под свою опеку. — Αγαπημένο μου παιδί, — говорила она, угощая его домашним вареньем из лепестков роз, — ты слишком худой! И эти тени под глазами... Что-то случилось с твоим сердцем, да? Гарри удивился ее проницательности, но Мария только погладила его по руке: — Я магичка-целительница, дорогой. Умею читать ауру. Твоя душа ранена. Но здесь, под нашим солнцем, рядом с морем, она заживет. Время и любовь лечат все раны. Ее муж, Андреас, был мастером по изготовлению магических амулетов. Его мастерская была полна удивительных артефактов — от простых оберегов от сглаза до сложных защитных талисманов. — Кипр — особое место, — рассказывал он Гарри. — Здесь пересекаются линии силы Европы, Азии и Африки. Посмотри на наши камни — они впитали энергию тысячелетий. Вот почему здесь так сильна магия души. *** С другой стороны от виллы располагалась небольшая гончарная мастерская семьи Михаэлидов. Костас, отец семейства, был мужчиной лет пятидесяти с мозолистыми руками художника. Его жена Мария специализировалась на росписи керамики традиционными кипрскими узорами. Их дочь Андреа, девушка лет двадцати с вьющимися каштановыми волосами и заразительным смехом, была талантливым гончаром. — Ты англичанин? — спросила Андреа, когда Гарри впервые заглянул в их мастерскую, привлеченный звуком гончарного круга. — Приехал на Кипр жить или учиться? — И то, и другое, — ответил Гарри, завороженно наблюдая, как под ее руками бесформенный кусок глины превращается в изящную вазу. — А вы... как вы это делаете? — Хочешь попробовать? — Андреа улыбнулась. — Отец всегда говорит, что глина — лучший учитель терпения. В первый раз глина совершенно не слушалась Гарри. Она расползалась между пальцев, принимала уродливые формы, словно насмехалась над его попытками. Но Андреа терпеливо показывала, как правильно держать руки, как чувствовать материал. — Не торопись, — тихо говорила она, направляя его пальцы. — Почувствуй глину. Она живая, понимаешь? Она хочет стать красивой, но ты должен ей помочь, а не заставлять. И постепенно что-то начало получаться.  «Странно, — думал Гарри, погружая руки в прохладную глину, — как это похоже на магию, только без палочки». Под его пальцами материал начинал откликаться, поддаваться, принимать форму.  «Наверное, именно так чувствовал себя первый маг, когда понял, что может изменять мир одним лишь желанием». Но главным было то, что впервые за месяцы в голове Гарри наступила тишина. Не болезненная пустота, появившаяся после потери, а спокойная, созидательная тишина сосредоточенности. Он был весь поглощен тем, насколько ровными получаются стенки, что он делает сейчас, что нужно делать дальше. Все остальные мысли отступали. «Вот так, — с удивлением понял он, наблюдая, как под его руками рождается нечто похожее на кувшин. — Вот как, пожалуй, можно жить дальше. Не забывая прошлое, но не позволяя ему поглотить настоящее. Как глина — она помнит, что была землей, но становится сосудом». Руки в глине, вращение круга, медленное рождение формы — это было почти медитативно. И впервые за долгое время Гарри почувствовал нечто похожее на покой. — Смотри! — воскликнул он однажды, когда под его руками действительно получился приличный кувшин. — Я сделал это! — Конечно, сделал, — смеялась Андреа. — У тебя есть и талант, и терпение. Это главное в гончарном деле. «И в жизни», — подумал Гарри, но не сказал этого вслух. Костас, наблюдавший за уроками дочери, кивал с одобрением: — Хорошо, когда молодой человек умеет работать руками. Это учит понимать, что красота рождается не из ничего, а из труда, терпения и любви к тому, что делаешь. «Любви, — эхом отозвалось в груди Гарри. — Да, наверное, именно в этом дело. Я потерял свою любовь, но это не значит, что не могу найти другую. Не сердечную привязанность, другое:  любовь к жизни, к красоте, к созиданию». Когда у Андреа бывали выходные, она вместе со своим парнем Панайотисом, веселым молодым человеком, работавшим гидом, — возили Гарри на старенькой голубой машине по местным достопримечательностям. Особенно Гарри понравилась поездка к древним руинам Куриона, античного города-государства, расположенного на высоких утесах над морем. Стоя среди древних колонн и мозаик, он впервые почувствовал связь с историей, которая не была связана с войной или болью. — Видишь мозаику с Ахиллесом? — показывала Андреа. — Мастер создавал ее в третьем веке. Представляешь, сколько времени он потратил, укладывая камешек за камешком? Но его работа пережила империи и войны. «Вот, что остается на века, — подумал Гарри, разглядывая древние узоры. — Не войны, не политика, не власть. Красота. То, что создано с талантом и любовью, переживает всё остальное» Панайотис добавил с улыбкой: — А я всегда думаю о том, что такой же вид открывался отсюда и древним грекам. То же самое море, те же скалы. Время меняет людей, но не меняет красоту. Не менее впечатляющей оказалась поездка в горы Троодос, где среди сосновых лесов и горных ручьев прятались маленькие византийские церкви с удивительными фресками. В монастыре Киккос Гарри впервые в жизни зажег свечку. Он сделал это не из религиозных соображений, а просто потому, что ему хотелось помолиться о том, чтобы боль в сердце наконец утихла. Пламя свечи дрожало в его руках. «Если души не умирают, а уходят в другой мир, в другое время, надеюсь, что там он тоже помнит обо мне».  Выходя из монастыря, Гарри почувствовал облегчение. *** — На Кипре все намешано, — объяснял Панайотис, когда они сидели в тени древних платанов возле горного источника. — Греки, турки, венецианцы, британцы... Но остров всех принимает. Может быть, поэтому здесь так легко дышится? Андреа кивнула: — Отец говорит, что Кипр — это место, куда души приходят лечиться. Солнце, море, древняя земля... Они помогают забыть плохое и найти что-то новое. «Не забыть, — поправил мысленно Гарри. — Принять. Есть разница между забвением и принятием».

***

Дни на Кипре текли размеренно и спокойно. Утром — занятия греческим с Николасом, днем — изучение местной магической культуры, работа в гончарной мастерской, пляж, море. Вечерами чтение на террасе. Впервые за долгое время он чувствовал себя кем-то обычным, свободным от любых планов на его жизнь со стороны других. Особенно Гарри нравились вечера. Солнце медленно опускалось к горизонту, окрашивая море в золотисто-розовые тона. Цикады начинали свою вечернюю песню, а воздух наполнялся ароматом жасмина. Юноша сидел на террасе с чашкой местного горного чая, наблюдал за игрой света на воде и чувствовал, как болезненный узел в его груди постепенно расслабляется. Боль от потери никуда не исчезла. По вечерам он, время от времени, по привычке тянулся к пустоте, где больше никого не было. Но теперь эта боль изменилась. Из острой, разрывающей, она стала тупой, ноющей — как боль в сросшейся кости. Все еще болит, но уже можно жить. «Может быть, — думал Гарри, наблюдая, как звезды одна за другой зажигаются в темнеющем небе, — может быть, я не перестану чувствовать боль, но научусь жить с ней». Под ласковым средиземноморским солнцем, в окружении людей, которые принимали его таким, какой он есть, Гарри начал верить, что жизнь может продолжаться. Что он может стать кем-то другим, найти новый путь. И, возможно, даже найти ответы на мучающие его вопросы. Но пока что было достаточно просто жить. День за днем. Вдох за вдохом. Кувшин за кувшином.

***

Если на Кипре жизнь текла размеренно и спокойно, то в Магической Британии время словно застыло в тревожном ожидании.  Учебный год в Хогвартсе заканчивался в атмосфере неопределенности. Никаких значимых событий не произошло за прошедшие месяцы. Замок погрузился в странное оцепенение, как будто сама история задержала дыхание. Дамблдор стал все более раздражительным. Его почерневшая рука, скрытая под перчаткой, причиняла постоянную боль, а невозможность использовать магию делала его практически беспомощным. Профессора замечали, как он мечется по кабинету, словно постоянно строя какие-то планы и отбрасывая их один за другим. — Где он?! — кричал он на очередном собрании Ордена Феникса. — Как шестнадцатилетний мальчишка может просто исчезнуть?! Но поиски продолжали давать нулевой результат. Члены Ордена обыскали в Британии все места, где мог скрываться Гарри Поттер. Даже Гермиона и Рон, используя все свои знания, не смогли найти ни малейшего следа своего бывшего лучшего друга. — Куда он пропал, и почему? — спрашивала сама себя Гермиона. — Должно быть этому какое-то объяснение! Все были в смятении. Главное оружие в борьбе против Волдеморта исчезло, оставив лишь пустоту и растерянность. Сам Темный лорд между тем неспешно готовился к захвату власти, удивленный пассивностью старого врага. — Где Поттер? — шипел он на Снейпа во время встреч. — Почему Дамблдор не предпринимает никаких действий? — Мой лорд, — осторожно отвечал Северус, — Дамблдор слаб, проклятие пожирает его. А Поттер исчез еще в феврале. Я докладывал вам. Никто не знает, где он. Снейп слушал, отвечал на вопросы, кивал, но в глубине души чувствовал растущее беспокойство. Что-то было не так со всей этой ситуацией. 

***

Наступил июнь. Студенты отправились на каникулы, но Снейп еще оставался в замке. Сегодняшняя ночь была теплой и тихой. Северус лежал в своей постели, безуспешно пытаясь заснуть. Голова раскалывалась от боли — те странные сны, которые мучили его последнее время становились все интенсивнее. Мелькали неясные образы, слышались голоса... но ничего конкретного, только ощущение того, что он не может вспомнить что-то очень важное. «Северус...» Вот опять. Зельевар резко сел в постели. В комнате никого не было, но голос прозвучал так отчетливо, словно кто-то стоял рядом.  «Северус, где ты? Ответь мне, пожалуйста...» — Кто здесь? — прошептал Снейп, но ответа не последовало, стояла привычная тишина. Он встал, прошел к окну. Этот голос преследовал его уже долго. Он бы и рад был ответить тому, что его так упорно зовет и ищет, но где? Кому? Боль в голове усилилась. Снейп сжал виски руками, пытаясь справиться с ней, когда внезапно... ВЗРЫВ! Словно в его черепе рванула бомбарда. Агония пронзила каждую клеточку мозга. Северус рухнул на колени, его тело сотряслось от боли и давления: что-то огромное прорывалось наружу, ломая барьеры. Поток воспоминаний обрушился на него с силой цунами. Война. Смерть Дамблдора от его руки. Старик падает с башни, его распластанное тело на земле, собственные руки, дрожащие от ужаса содеянного. Побег с Драко Малфоем — мальчик рыдает в его объятиях, оба они изгнанники теперь. Он директор Хогвартса. А Поттер со своими друзьями где-то бродят по Британии в поисках крестражей, отчаянная надежда сделать всё, чтобы искупить грехи. Битва за Хогвартс. Визжащая хижина. Нагайна. Клыки, пронзающие шею. Кровь! Так много крови. Боль. Холод. Темнота. Смерть. Затем — пустота, бесконечная темнота, и вдруг... свет. Тянущая сила. Возвращение. Но не в собственное тело. Возвращение в виде духа, поселившегося в голове... Поттера! — О Мерлин, — простонал Северус, хватаясь за голову, которая раскалывалась от потока образов. — Нет... нет... ГАРРИ! Воспоминания продолжали литься потоком, каждое из них ярче и реальнее действительности. Первое пробуждение в чужом сознании. Растерянность, страх, отчаяние — и его собственный голос, эхом отзывающийся в чужой голове. — Где я? Что происходит? — Профессор Снейп? Это... это действительно вы? Голос мальчика — удивленный, напуганный, но не враждебный. Не презрительный. Просто... человечный. Месяцы, которые последовали за этим. Мысленные беседы. Сначала настороженные, потом все более доверительные. Снейп узнавал юношу с совершенно новой стороны. Гарри оказался умнее, чем он думал. Добрее. Сильнее. И он был таким одиноким... Таким же одиноким, как он сам. Северус не замечал, что из его глаз начали течь слезы, когда воспоминания хлестали его, каждое болезненнее предыдущего. Постепенное сближение.  Привязанность. Он начал с нетерпением ждать их общения, впервые чувствуя себя не одиноким. Медленно, осторожно, привязанность переросла в нечто большее. В нежность. В заботу. В... Тихо произнесенное: «Я люблю тебя, Северус»... — Как же так вышло? — Снейп закрыл лицо руками, вспоминая начало ритуала и последнее, что он слышал, отчаянное: — Северус! Ответь мне! СЕВЕРУС! А дальше он просто всё забыл. Забыл самое важное, что у него было. Теперь всё встало на свои места. Понятно, почему Гарри выглядел таким потерянным в последние дни перед исчезновением. Те взгляды, полные боли и надежды, которые мальчик бросал на него. Стало ясно, почему Гарри перестал посещать его уроки. Мальчик потерял того, кого любил. Потерял ЕГО! Единственного, кто понимал его. И при этом он вынужден был каждый день смотреть на того, кто его больше не помнил. — Прости меня, — шептал Снейп, впиваясь ногтями в лицо. — Прости меня, Гарри. Мой бедный, бедный мальчик. Что ты пережил? Как тебе было больно? Он представил одинокого, потерянного Гарри, пытающегося докричаться до него. Представил, как мальчик приходил на уроки в надежде увидеть хоть искру узнавания в глазах того, кого любил, и получал только привычную холодность и презрение. Физическая боль от возвращения памяти медленно утихала, но душевная агония только нарастала. Снейп чувствовал, как каждая клетка его тела горит от осознания потери, от ужаса того, что он причинил самому дорогому человеку. — Я должен его найти, — Северус резко поднялся, его глаза загорелись лихорадочным блеском. — Немедленно. Я должен найти его и все объяснить. Сказать, что я помню. Что я люблю его. Что я никогда его не забывал. Просто не мог вспомнить! Он метался по комнате, не замечая, что порезал босые ноги об осколки разбитого во время припадка стакана. Поисковые заклинания? Но Дамблдор уже все перепробовал. Он придумает что-то еще. Любые средства будут хороши, лишь бы найти Гарри. Но главной проблемой было время. Сколько месяцев прошло с тех пор, как мальчик исчез? Февраль, март, апрель, май... — Мерлин, уже июнь! Четыре месяца. Четыре месяца, которые Гарри провел в одиночестве, страдая от потери, а он...  — А что, если Гарри думает, что я никогда его не любил? Что все было ложью? Что, если он решил, что лучше забыть и жить дальше? — прошептал Снейп, хватаясь за стену, чтобы не упасть. — Нет. Ты не можешь просто меня забыть. То, что есть между нами... это оно, настоящее. Для нас обоих. Я найду тебя! Зельевар поклялся пустой комнате, и его голос звенел от отчаяния и решимости. — Я найду тебя, где бы ты ни был, что бы ни случилось — я найду тебя. И докажу, что ты не потерял меня. Никогда не потеряешь. Мысли о том, как начать поиск закружились в голове. Северус Снейп, чья память, наконец, стала единой, сейчас был готов перевернуть мир, чтобы найти Гарри.

***

Где-то далеко, под звездным небом Средиземноморья, Гарри лежал в гамаке на террасе своей виллы, наблюдая за созвездиями. Древние греки верили, что звезды — это души умерших героев, которые продолжают светить живым.  «Может быть, — думал он, — где-то среди них есть и его звезда?» Он не знал ни о чем, что сейчас происходило в Британии. Но, возможно, любящие сердца все-таки связаны невидимыми нитями, потому, что именно в эту ночь Гарри почувствовал волну облегчения, словно какая-то важная часть вселенной встала на свое место.