порядок цвета/между приступами

«Иногда я думаю, что нас придумали не для любви, а для столкновений. Чтобы боль оживляла, а прикосновения резали.»

Иногда кажется, что притяжение — это не сила, а болезнь. Медленная, хроническая, неизлечимая. Она живёт где-то под кожей, тихо, почти нежно, пока не встретит того, кто дышит в том же ритме. Тогда два мира начинают смещаться. Один к другому. И пространство между ними становится тоньше, словно ткань воздуха рвётся. Всё, что раньше казалось стабильным — вера, страх, собственное «я» — растворяется в этом движении. И ты больше не можешь остановиться. Миры не соединяются — они проникают друг в друга. Один приносит холод, другой жар. Один — тьму, другой — свет, и там, где они касаются, воздух становится вязким, почти живым. Иногда это похоже на спасение, иногда на расправу. Но суть одна: никто не уходит целым. Когда два мира тянутся навстречу, они всегда знают, чем это закончится. Один сгорит, другой обрушится. Но пока между ними остаётся хотя бы дыхание — они всё равно движутся. Потому что в этой точке между — где боль встречает жажду, а страх касается желания — рождается что-то, что люди привыкли называть любовью. Он сидел на мотоцикле, будто мир вокруг перестал существовать. Дым из сигареты медленно растворялся в холодном воздухе, тянулся вверх — тонкой линией, как связь между небом и землёй. Юнги слушал тишину через музыку: в наушниках играла мелодия без слов, набросок, черновик — тот самый трек, который он писал для мальчика с письмом, что пахло наивностью и чистым воздухом. Он закрывал глаза и чувствовал, как бас отдаётся в теле, будто сердце бьётся не в груди, а где-то глубже — под рёбрами, где начиналась боль. Он открыл глаза и снова встретился с ангелком. Тот сидел у окна, почти не моргая, и всё это время — пока Юнги курил, пил воздух и слушал собственные мысли — не сводил с него взгляда. Город тек вокруг: машины, ветер, мокрый асфальт, шум улицы — всё было где-то вне, далеко. Но между ними, сквозь стекло, будто возникла та самая тонкая связь, которую невозможно разорвать ни словами, ни логикой. Он мог бы уехать. Это было бы правильным решением — уехать, закрыть, забыть. Но вместо этого он сбросил окурок, раздавил его носком ботинка и толкнул дверь кофейни. Воздух внутри был тёплым, пах корицей, кофе и чем-то сладким, липким, домашним. На фоне играла тихая музыка — ровная, бесконечная, будто саундтрек к чему-то обычному, что вдруг стало важным. Юнги подошёл к кассе, заказал американо, и только тогда позволил себе повернуться. Чимин всё так же смотрел, не отводя взгляда, — и Юнги тихо цокнул, направляясь к нему. — Глаза выпадут, ангелок, — сказал он, плюхаясь на стул напротив и снимая перчатки. Голос был спокойным, усталым, но в нём звучала тень усмешки. Чимин моргнул, будто очнувшись, и опустил взгляд, смутившись. — Не ожидал тебя здесь увидеть, — тихо сказал он, крутя ложку в чашке. Юнги пожал плечами — чуть, лениво, и сразу скривился, будто движение отозвалось болью в рёбрах. — Решил голову проветрить.  Чимин кивнул, не зная, как реагировать, и перевёл взгляд на официантку, что подошла и поставила перед Юнги чашку. Девушка улыбнулась, слишком широко, слишком сладко, чуть пригладила волосы. Чимин ощутил, как по телу пробежала волна жара. Непрошеная, раздражающая. Он сам не понял, откуда это — ревность или досада, просто голос сам сорвался чуть громче, чем нужно, прежде чем девушка смогла открыть рот: — Спасибо, вы можете идти. Официантка замерла, смущённо кивнула и быстро отошла к стойке. Юнги, чуть приподняв бровь, перевёл взгляд на Чимина и ухмыльнулся, тихо, хищно. — Спокойнее, ангелок, а то мне начнёт нравиться твоя ревность. Чимин отвёл взгляд, почувствовав, как сердце ударило сильнее. — Это не ревность, — бросил он, и голос звучал чуть глухо, будто слова застряли в горле. Юнги кивнул, не споря, и сделал глоток кофе, оставив кружку на столе. — Как скажешь. Он смотрел прямо, спокойно, но в этом спокойствии чувствовалось что-то гораздо большее — не ирония, не интерес, а тихое, тягучее ожидание. Будто он ждал, когда Чимин перестанет врать даже себе. Юнги провёл пальцем по краю чашки, чувствуя, как тепло кофе пробивается сквозь фарфор. Он поднял глаза, разглядывая Чимина — спокойно, не торопясь, будто сам процесс наблюдения был для него отдельным удовольствием. — Чем ты тут занимаешься? — спросил он, слегка наклонившись вперёд. Чимин моргнул, выпрямился, отвёл взгляд к окну. — После лекций обычно захожу сюда, — ответил он тихо. — Иногда делаю задания, иногда просто сижу. Мне нравится тут, спокойно. Я хожу сюда уже… ну, полгода, наверное. Юнги кивнул, сделал очередной глоток, и уголок губ чуть дрогнул. — Даже кофе у тебя ангельский, — заметил он, скользнув взглядом на чашку с латте, украшенную аккуратным сердцем из молочной пены. Чимин прищурился, наклонился чуть ближе и заглянул в чашку Юнги. — А у тебя чёрный, как твоя душа, не так ли? — Клише, ангелок, — усмехнулся Юнги, едва заметно, но в улыбке было что-то живое, мягкое, человеческое — редкое. Между ними повисла тишина, не неловкая, а плотная, вязкая, наполненная чем-то, что не требовало слов. Чимин хотел спросить, куда тот направляется потом, как проводит дни, но не успел. — Как твоё самобичевание? — вдруг спросил Юнги, глядя прямо, и голос его был ровным, будто между делом. — Что? — Чимин нахмурился, не сразу понимая, о чём он. Юнги пожал плечами, облокотился на стол, не отводя взгляда. — Ну, ты вроде не гей, по твоим словам. А поцеловал меня. Вот и спрашиваю, как ты себя потом успокаивал. Щёки Чимина вспыхнули мгновенно, будто кто-то поднёс к ним огонь. Он опустил взгляд, чувствуя, как пальцы сжимаются сами собой. Юнги подпер рукой голову, наблюдая с ленивой усмешкой — не злой, скорее заинтересованной. — Я не особо думал об этом, — выдохнул Чимин, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ах вот как, — притворно протянул Юнги. — Ты делаешь мне больно, когда говоришь, что не думал о нашем поцелуе. Чимин вскинул голову, закатил глаза. — Ты понял, о чём я. — Не понял, — ответил Юнги, почти спокойно, будто это и правда нужно уточнить. — Так ты не думал о том, что поцеловал мужчину, или не думал обо мне? Чимин сжал губы, щёки снова налились жаром. — О том, что поцеловал мужчину. У меня нет паники по этому поводу. — А насчёт меня? — тихо спросил Юнги, не отводя взгляда. Чимин сглотнул, облизнул губы, стараясь не моргать. — Паника… не подходящее слово. — А какое подходящее? — Юнги чуть наклонил голову, голос стал мягче, но от этого только опаснее. Чимин почувствовал, как поднимается то самое знакомое ощущение — что-то между страхом и влечением, будто в груди тесно, а под кожей шумит электричество. — Наверно, жажда, — сказал он едва слышно. Юнги медленно улыбнулся, уже не издеваясь. Просто наблюдая. — Жажда чего? Чимин отвёл взгляд, провёл пальцем по краю своей чашки, будто искал спасения в простом движении. Воздух между ними стал плотнее, горячее. Он чуть повёл плечом, чувствуя, как спина прилипает к спинке стула, и тихо ответил: — Жажда большего. Юнги выдохнул коротко, тихо, будто смех застрял где-то в горле. — Осторожнее с желаниями, ангелок. Некоторые из них исполняются слишком буквально. Юнги сделал ещё один глоток кофе, будто давая им обоим короткую передышку от странного напряжения, которое застряло между взглядами, дыханием и невысказанным. Чимин опустил глаза на свои руки, покрутил ложку, а потом всё-таки перевёл разговор в сторону, чтобы не сойти с ума. — Чем ты вообще занимаешься? — спросил он как можно спокойнее, но голос выдал лёгкую неуверенность. — Работаешь где-то? Или клубы тоже твои? Юнги лениво повёл плечом, взгляд остался на чашке, словно ответ не требовал особого значения. — Клубы — Хосока, — сказал спокойно. — Я купил их ему и не намерен получать прибыль с труда Хоби.  Он говорил ровно, без показного превосходства, просто как человек, который давно привык распоряжаться жизнями и деньгами, будто это нечто обычное, не требующее объяснений. — А прибыль у тебя тогда откуда? — не удержался Чимин. Юнги чуть улыбнулся. — От другого. Пока не стоит тебе знать, от чего именно. — На гонках? — Чимин поднял взгляд, вспоминая его мотоцикл, ту скорость, с которой он летел в темноту. Юнги тихо засмеялся, сипло, низко, как будто изнутри. — Нет, там я денег не получаю. Хотя мог бы, конечно. — Я надеюсь, это что-то легальное, — сказал Чимин, стараясь сохранить иронию, но получилось чуть мягче, чем он хотел. — Ах! — Юнги изобразил оскорблённое удивление. — Ты так обижаешь меня, милый. Думаешь, я бандит? От слова «милый» у Чимина по коже прошёл ток, и он невольно поёжился, стараясь скрыть, что дыхание сбилось. — Нет, просто выглядишь как гангстер, — буркнул он. Юнги усмехнулся и медленно провёл взглядом по себе, нарочно задержавшись на рваных джинсах и кожанке. — Может, немного на байкера смахиваю, — прокомментировал он, затем поднял глаза обратно. — Но вернёмся к насущной теме. — К какой ещё теме? — нахмурился Чимин, чувствуя, что снова ступает в ловушку. — Которую ты так мягко перевёл, — сказал Юнги с тёплой ухмылкой, откидываясь чуть назад. — Ты же сам сказал, что жаждешь большего. Чего именно? Члена? Чимин вздрогнул так резко, что чуть не расплескал кофе. Щёки мгновенно залились алым, а Юнги громко засмеялся, глядя на его выражение. — Блять, наверное, это лучшее в тебе — твоё смущение, — выдохнул он сквозь смех. Чимин насупился, сжал губы в тонкую линию, но покраснел ещё сильнее. Юнги снова наклонился вперёд, положив руки на стол, и Чимин поймал себя на том, что смотрит на его десны, которые видны, когда он широко улыбается. Нелепо, мило и чертовски не сочетается с его внешностью. — Так вот, — сказал Юнги, медленно, смакуя каждое слово, — будет проблематично, поскольку ты причиняешь мне боль. Давай подумаем над этим. — О чём… подумаем? — спросил он, хотя уже знал, что лучше бы промолчал. — Как ты сможешь взять мой член, не причиняя мне боли, — спокойно, почти лениво произнёс Юнги. — Прекрати, — выдохнул Чимин, закрывая лицо рукой. — Не хочу я твой… ты понял. — Не, не понял, — отозвался тот невинно, но глаза блеснули от удовольствия. Чимин резко выдохнул, красный до корней волос, раздражённый и сбитый с толку. — Не хочу я твоего члена, ясно? Юнги расширил глаза, делая вид, будто поражён до глубины души. — Как это? Ты думаешь, он у меня маленький? — Ох, уверен, что он огромный, мудила! — выпалил Чимин, и Юнги рассмеялся так громко, что на них обернулась половина кофейни. Он качнул головой, наклонился ближе, в упор, и прошептал с той самой ленивой усмешкой, от которой внутри всё плавится: — Думаю, твоя дырка примет его идеально, ангелок. Чимин закрыл лицо руками, чувствуя, как пульс бьёт в висках. Хотелось исчезнуть, провалиться под землю, но смех Юнги был заразительным, тёплым, почти домашним. И, как бы ни старался он отрицать, в груди всё равно становилось легче — будто это странное безумие между ними было единственным, что дышит по-настоящему. Юнги сидел пару секунд, глядя на смущённого Чимина, и допивал кофе. Кофе в кружке уже остыл, но он всё равно сделал последний глоток — горечь будто оставляла след внутри, тянулась к горлу, царапала. Так всегда бывает после долгих дней: боль замирает где-то под рёбрами, и её почти не чувствуешь, пока не двинешься. Сейчас она просто гудела в теле — тихо, привычно, как работающий мотор. Только странное ощущение облегчения мешало: будто кто-то на секунду выключил шум в голове. Сейчас эта боль растворялась в тишине, в тепле кофейного воздуха, в взгляде мальчишки напротив, который не умел прятать ни мысли, ни чувства. — Я иду заплатить за кофе, — сказал он, поднимаясь. — Тебя подвезти? Чимин тут же убрал руки с лица и вскочил. — Да, если можно! — слишком быстро, слишком торопливо, будто боялся, что предложение исчезнет. Он неловко собирал свои вещи: закрыл ноутбук, сунул блокнот в рюкзак, чуть не уронил ручку. Юнги наблюдал краем глаза, пока шёл к кассе, и почему-то улыбался. Без причины. Просто потому что это движение, эта суета — отвлекала. Дала передышку. Чимин подошёл к стойке, достал кошелёк. — Я заплачу. Латте и круассан, — сказал он. Девушка за кассой чуть смущённо улыбнулась. — За вас уже заплатил ваш друг, — она кивнула куда-то за спину, и Чимин обернулся. Юнги уже выходил из кофейни. Тот же ленивый шаг, руки в карманах, волосы блестят. Мокрый свет фонаря ложился на него как тонкая дымка — будто город сам обвивал его. Чимин быстро кивнул, пробормотал «спасибо» и поспешил за ним. На улице пахло дождём и бензином. Воздух был влажным, скользким, и капли с крыш падали прямо на асфальт, оставляя круги. Юнги стоял возле мотоцикла, облокотившись на седло, с тем видом, будто мир вокруг — просто декорации, а он один здесь настоящий. — Не нужно было, у меня есть деньги, — выпалил Чимин. Юнги поднял на него взгляд — короткий, без выражения, просто резкий. — Я знаю. — Он цокнул языком, будто отметая возражения. — Надевай куртку. Я жду. Чимин поставил рюкзак на землю и начал натягивать рукава, возясь с молнией. Юнги вздохнул, наклонился, поднял сумку двумя пальцами за ремень — так, будто держит что-то слишком чистое, чтобы касаться. — Здесь мокро, — сказал он тихо. — Не клади больше вещи на землю. Чимин коротко кивнул. — Я живу в Хондэ. Тут недалеко. — Отлично, — ответил Юнги, протягивая ему рюкзак. Он достал из кофра два шлема. Перчатки уже были на руках, мокрые от дождя, и он чуть отряхнул пальцы, прежде чем аккуратно надеть шлем на голову Чимина. Застегнул ремешок под подбородком, не спеша, с вниманием — движение почти интимное, но уверенное, без тени сомнения. Его пальцы задели кожу под челюстью, и Чимин замер, чувствуя, как от лёгкого касания по телу прошёл ток. Юнги ничего не сказал. Просто надел свой шлем, опустился на байк и снял подножку. Мотор зарычал низко, как зверь, проснувшийся от долгого сна. Чимин сел близко, осторожно, будто боялся задеть что-то невидимое, и всё же обнял — крепко, почти инстинктивно. Сквозь плотную ткань куртки тепло его тела пробивалось как ток. Воздух вокруг будто стал плотнее, тише. Юнги завёл двигатель — низкий рокот прокатился по их телам, будто внутри тоже завёлся мотор, и пульс стал таким же гулким. Юнги слегка склонил голову, будто что-то слышал сквозь рев мотора. Может, стук сердца за спиной, может — собственную притихшую боль. Уголок губ чуть дрогнул под шлемом. Да, он точно слышал. Юнги тронулся. Колёса шуршали по мокрому асфальту, огни отражались в лужах, город будто дышал рядом — влажный, пахнущий бензином и кофе, теплом и озоном. Он ехал быстро, но без привычного безрассудства. Не ради скорости. Просто чтобы чувствовать, как ветер срывает остатки мыслей. Чимин закрыл глаза. Всё, что он ощущал — вибрация под телом, горячая спина Юнги, запах кожанки, приглушённый рев мотора и пульс где-то в горле. Мир сузился до одной линии: он, Юнги и дорога, чёрная, бесконечная. Они подъехали к общаге, и двигатель затих — глухо, будто выдох. Воздух сразу стал тише, плотнее. Только редкие капли падали с деревьев, стекали по шлемам, по рукавам. Чимин всё ещё сидел, прижимаясь к Юнги, и не решался отпустить. Мотор уже молчал, но вибрация ещё оставалась в теле — будто кровь под кожей всё ещё ехала куда-то, не зная, что уже можно остановиться. Он хотел остаться. Ещё секунду. Ещё вдох. Просто побыть в этом. Юнги дернулся чуть вперёд, и движение было почти незаметным, но для Чимина — как команда. Он медленно разжал руки, отпуская талию, и соскользнул с байка, будто боялся спугнуть что-то хрупкое. Воздух стал холодным без этого контакта. Юнги снял шлем, волосы прилипли к вискам, дыхание всё ещё тяжёлое. Он перекинул ногу и остался сидеть, лениво, будто не спешил уезжать. Чимин снял свой шлем, пригладил волосы, которые торчали в разные стороны, и попытался улыбнуться. — Спасибо, что подвёз. Юнги кивнул, коротко, с тем самым лицом — неподвижным, будто его ничто не трогает. — Не за что. — До скорой встречи, — сказал Чимин и сделал шаг назад. Голос дрогнул, и он сам это услышал. Юнги усмехнулся. — Это твоё прощание? — Что? — Чимин моргнул, не поняв. — Прощание, — повторил тот, чуть наклоняясь вперёд. — Вот так просто? Он даже не успел осознать, что происходит, как рука в чёрной перчатке схватила его за край куртки и потянула ближе. Рывок был коротким, уверенным. И вдруг он оказался между колен Юнги, так близко, что чувствовал тепло, исходящее от него. Сердце тарабанило, грудь стягивало, дыхание стало частым, неглубоким. Руки Юнги легли ему на бёдра — тяжело, с нажимом, будто проверяя, настоящий ли он. Сквозь ткань джинсов жар пронзил кожу. Голос Юнги был низким, почти шепотом, но каждое слово звенело в воздухе. — Я рассчитывал хотя бы на поцелуй. Чимин моргнул. Губы разом пересохли, дыхание запуталось. Он хотел ответить, но слова не шли. Он просто поднял руки — осторожно, будто касался чего-то опасного, — и положил ладони на плечи Юнги. Скользнул взглядом по его шее, по линии ключицы, где под светом фонаря поблёскивал пот, потом — на губы, сухие, чуть приоткрытые. — Я не хочу делать тебе больно, — тихо сказал он. Юнги чуть повёл плечом, будто это был смешной аргумент. — По-другому никак, ангелок. Цена твоих касаний — боль. Я должен принять это. От этих слов по спине пробежала дрожь, как электрический ток. Он не хотел этой цены, не хотел, чтобы каждое прикосновение было наказанием. Но между ними было что-то такое, от чего не уйти. Как зависимость, которая пахнет страхом. Чимин посмотрел в глаза — зрачки Юнги дрожали, отражали свет от фонаря, а потом просто исчезли в темноте. Он наклонился. Медленно. Осторожно. Как будто приближался к чему-то священному и запретному одновременно. Касание вышло мягким, почти неуверенным — до первого вздоха. А потом Юнги сжал его бёдра так резко, что воздух вышибло из лёгких, и Чимин простонал прямо в его рот. Сам. Без контроля. От этого звука Юнги будто потерял самообладание — впился в губы глубже, сильнее, разрывая поцелуй на дыхание и боль, на хрип и жадность. Язык вошёл в рот, горячий, требовательный, — и всё внутри Чимина растворилось. Он сдерживал себя. Старался не двигать руками. Пальцы сводило, как от ожога. Хотелось тронуть — волосы, щёку, всё. Но он держался. Крепко. Впивался пальцами в плечи, чтобы не причинить вреда, чтобы не дать себе сорваться. На шестой секунде он почувствовал дрожь. На пятнадцатой — уже самого Юнги трясло, как в лихорадке. Он всё ещё целовал его, не отстраняясь, будто пытался удержать этот момент дольше, чем может позволить тело. И всё-таки остановился. Разорвал поцелуй. Откинул голову, хватая воздух ртом, как утопающий. Глаза полуприкрыты, кожа побледнела, руки дрожали. Но он сидел. Держался. — Я в порядке, — выдохнул он хрипло. Чимин смотрел на него, будто забыв, как моргать. В груди всё сжалось, сердце било слишком быстро, звук крови в ушах заглушал даже ветер. Вокруг всё замерло — тротуар, бледный свет фонарей, пар от дыхания, медленно тающий в воздухе. В этом крошечном куске мира существовали только они, пока не раздался грубый крик. — Эй, вы чего, педики?! Хриплый, грязный голос. Он разрезал тишину, как битое стекло — резко, болезненно, со звоном. Чимин вздрогнул всем телом, будто его ударило током. Повернулся резко — инстинкт, страх, защита. На краю тротуара, в нескольких шагах, стояли трое. Молодые. Один с банкой пива, другой с сигаретой, третий с такой ухмылкой, как у человека, который за секунду до того раздавил что-то живое — просто потому что мог. Юнги поднял голову медленно. Взгляд у него был уже не тот. Ни растерянности, ни боли. Только тьма. Глухая, злая. Отравленная. Он не просто злился — он вскипел. Как спичка: одно слово стало искрой. Он дрожал по-прежнему, но теперь это была не слабость. — Повтори, — сказал он тихо, без крика, но в голосе звучала угроза, от которой даже воздух вокруг стал плотнее. — Что, блять? — фыркнул один из парней, делая шаг вперёд. — Ты не понял? Я сказал, что ты ебанный педик! — он нарочно выкрикнул это громче, растягивая гласные, будто получал удовольствие. Юнги не ответил. Не дёрнулся. Даже не моргнул. Только повернул голову — медленно, по миллиметру, будто в шее заклинило. Его глаза были абсолютно пустыми, как будто в них внезапно выключили свет. Ни гнева, ни страха, ни желания сказать что-то в ответ — только тупая, застывшая ненависть, похожая на то, как смотрят на грязную подошву ботинка. И всё же, несмотря на кажущуюся неподвижность, в нём было ощущение надвигающейся катастрофы. Его тело дрожало. Едва, почти незаметно, но с нарастающим ритмом, как стол, за которым вот-вот хлопнет кулак. Чимин застыл. Горло пересохло моментально, язык прилип к небу. Чимин даже не успел выдохнуть. Он увидел этот взгляд. Видел, как напряглись плечи Юнги. Как он слегка повёл подбородком вперёд, будто что-то решил — не потому что это было нужно, а потому что он уже не мог не сделать. Это не был срыв. Это была неосознанная реакция. Как выдох. Как щелчок. Как хруст при переломе. Он шагнул. Один — и парень с сигаретой оказался в пределах досягаемости. Удар пришёлся в висок — быстрый, хлёсткий, без заноса, точно в цель, как будто Юнги бил туда уже сотни раз. Звук удара был тупой, будто ударили чем-то мокрым по дереву. Сигарета выпала изо рта, глаза закатились, и парень рухнул на колени, будто у него подрезали струны. Челюсть откинулась, и он застыл, глядя в асфальт, изо рта стекала слюна. Юнги даже не посмотрел на него — будто тот был не человеком, а мешком. Он уже шагал ко второму. Тот рванул вперёд с каким-то грубым выкриком, но это был плохой ход. Слишком прямолинейный. Слишком медленный. Юнги врезал кулаком в челюсть, потом — локтем в скулу, и, когда тот согнулся, схватил его за воротник и ударил головой — с такой злостью, что хрустнуло что-то чужое. Он не бил из спортивной злобы — он бил, потому что не умел иначе, потому что в нём не было запаса на диалог, торможение, разговоры и компромиссы. Он жил в режиме реакции. И сейчас он был этой реакцией. Третий отшатнулся, шаг назад, глаза расширены. Он явно не собирался драться — он просто был в компании, для смеха, для массовки. Но сейчас он судорожно доставал нож из кармана. Складник, дешёвый, со сбитым замком. Рука дрожала, лезвие дрожало вместе с ней. Юнги остановился. На секунду. Просто посмотрел на него. Слишком спокойно, слишком прямо. — У тебя три секунды, чтобы выкинуть это дерьмо, — сказал он тихо, даже не злобно. — Или я засуну его тебе в зад. Открыто или сложено — не важно. Парень попытался что-то выкрикнуть, может, мат, может, угрозу, но не успел. Юнги шагнул, резко, в два движения оказался рядом и ударил кулаком под рёбра, потом — снова, по животу, и, когда тот согнулся, врезал ладонью по лицу — резко, звонко, почти унизительно. Не потому что хотел унизить. Просто потому что хотел поставить точку. Громкую. Однозначную. Трое валялись на тротуаре. Один стонал, второй пытался уползти, третий держался за лицо и дышал, как будто только что вылез из-под воды. Юнги стоял среди них. Дышал тяжело, в плечах — напряжение, пальцы всё ещё сжаты в кулаки. Он не выглядел победителем. Он не выглядел гордым. Он был похож на человека, которого вырвало. Словами. Кулаками. Слишком поздно, слишком сильно. Внутри всё ещё кипело, но снаружи он уже был снова — Юнги. Только с кровью на рукавах и болью в костяшках. Он поднял голову. Посмотрел на Чимина. Не с раскаянием. Просто… посмотрел. Долго. Молча. Как будто сейчас в нём шёл процесс: вернуться обратно в тело, вернуться в реальность, понять, где он и что. Чимин сорвался с места. Подбежал к Юнги, сердце било слишком быстро, язык не поворачивался произнести ни одного слова. Он поднял руку — хотел коснуться, остановить, проверить, не ранены ли руки, не вывернута ли кисть. Но в последний миг — одёрнул себя. Пальцы зависли в воздухе и медленно опустились. Голой кожи касаться нельзя. Ни при каких обстоятельствах. Он сглотнул, посмотрел на его плечо, потом — на локоть. Протянул руку, осторожно, словно прикасается к раскалённому металлу. Ткань под пальцами была горячей, влажной, пульсирующей. Юнги стоял, напряжённый, как пружина, будто всё ещё готов ударить. Но не отстранился. — Пошли, — сказал Чимин тихо, и его голос дрожал чуть заметно. — Помоем тебя. Юнги хрипло, гортанно рассмеялся. Смех короткий, скрежещущий, почти беззвучный — как будто где-то в горле что-то порвалось. Он повернул к нему лицо — всё ещё с грязной, полуразмазанной кровью на скуле — и скалясь, прошептал: — Хочешь, чтобы я разделся? Чимин не думал. Не выбирал слова. Просто выдохнул — слишком резко, слишком остро: — Рот закрой. Голос чуть сорвался. Это было почти как окрик. Даже для самого Чимина — неожиданно. Он не привык кричать. Юнги остановился. Медленно наклонил голову вбок, прищурился. Его взгляд стал совсем другим — скользкий, тяжелый, почти липкий. Он изучал Чимина, как кошка, смотрящая на птицу, у которой сломано крыло. — Возбуждает, — выдал он почти ласково. Чимин толкнул его в живот — резко, не сильно, но достаточно, чтобы сбить с места. — Пошли, — выдохнул он. Без смеха. Без злости. Они шли молча. Пара шагов — через двор, через подъезд. Лестница, покрытая пылью и запахом курева. Чимин шёл чуть впереди, чувствуя Юнги сзади — как горячее пятно между лопатками, даже не глядя. Ни одного слова. Только звук шагов, стук сердца в висках, запах крови на воздухе. Когда они поднялись в квартиру, было почти тихо. Где-то за стенкой, в другой комнате общежития, кто-то кричал — смех, стекло, музыка. А здесь — только они. Только воздух, пахнущий прожитым днём, раменом, пылью и чем-то сладким, приторным, как забытый в кружке алкоголь. Юнги огляделся. Медленно. Он стоял у двери, не торопясь. Как будто всматривался в чужое кино, в котором он не участник, а наблюдатель. Глаза скользнули по бутылкам, по полу, заваленному одеждой, по пустым чашкам, где высохли остатки бульона. Где-то под столом валялась тетрадь с вырванной страницей. Уголок дивана был прожжён. Он прошёл в гостиную и опустился на диван — тяжело, с выдохом, будто сел не потому что хотел, а потому что тело больше не держало. Медленно начал снимать кожанку. Потянулся за молнией, стянул её с плеч, оголив руки — бледные, жилистые, исполосованные старыми шрамами. Некоторые из них были не просто порезы — целые линии, как будто выжженные. Свежие, затянувшиеся, размытые, неаккуратные. Он не прятал их. Просто сидел, наклонившись вперёд, опустив локти на колени. Дышал медленно.  Чимин в этот момент уже скрылся за дверью ванной. Свет включился, вода в кране захлюпала, звук перекрыл тишину. Он рыскал по аптечке, достав всё, что было: антисептик, бинты, перекись, ватные диски. Затем — короткий поворот к двери. Комната Тэхена. Он быстро прошёл внутрь, пересек комнату босыми, почти неслышными шагами, открыл ящик у кровати. Где-то там — должны быть. Он знал. Перчатки. Одноразовые. Когда Чимин вернулся из ванной, в руках у него были перчатки, бинты, перекись, ватные диски, бутылка антисептика и старая, потрёпанная футболка — что-то из вещей, что обычно использовали вместо полотенца, когда заканчивались все нормальные. Он шёл по коридору почти беззвучно. Каждое движение отдавалось в теле, как в замедленном сне. Латекс уже тянул кожу на ладонях, скрипел, создавая ощущение нереальности, будто руки теперь не его. Чужие. Мёртвые. Безжизненные. Ненастоящие. Юнги сидел на диване, чуть сгорбившись, с опущенной головой. Пряди волос падали на лицо, почти скрывая глаза. Он не шевелился. Только грудная клетка медленно поднималась и опускалась — как морская волна, спокойная, даже красивая. Тело расслабилось, но в нём всё равно чувствовалась напряжённость. Не готовность к бою — готовность к удару, к боли, к слову, которое снова оттолкнёт. Чимин остановился на пороге и смотрел. Просто стоял и смотрел. И с каждой секундой — ненавидел. Ненавидел этот латекс на своих руках — холодный, вонючий, отталкивающий. Ненавидел, что должен использовать барьер, чтобы прикасаться. Ненавидел, что чужая кожа — опасность. Ненавидел, что этот человек, изломанный, наглый, слишком живой — заставляет его хотеть. И больше всего на свете — он ненавидел себя в эту секунду. За слабость. За невозможность. За то, что он хочет просто быть с Юнги, просто — сидеть рядом, дышать рядом, положить руку на его шею, прижаться лбом к его плечу. И не думать, что за это кто-то умрёт. Но мир не хотел этого. Мир был против. И он чувствовал это буквально — как давление воздуха, как ядовитое жжение под латексом. Он не имел права. Даже на прикосновение. Юнги медленно поднял голову. Веки тяжёлые, под глазами тени, губы потрескались. Но в уголке рта появилась легкая, еле заметная усмешка. Почти небрежная. И всё же — в ней было тепло. — Мне раздеться больше для осмотра? — спросил он, почти лениво, глядя прямо в глаза. Чимин не ответил сразу. Что-то дрогнуло в груди, остро кольнуло, будто что-то живое там рванулось и забилось, как птица в клетке. Он кивнул — медленно, с задержкой, даже не осознавая, что это делает. Как в трансе. Как во сне. Юнги чуть хмыкнул. В уголках глаз собрались крошечные морщинки, взгляд стал ленивым, цепким. Он медленно потянулся к пуговице на джинсах, расстегнул её. Потом — молнию. И начал стягивать ткань, не спеша, спокойно, без намёков, но с той опасной медлительностью, от которой у Чимина пересохло во рту.