Верни мое завтра

      Частицы пепла обжигают кожу, разрываемую открытой раной, что нанесена брошенным факелом. Воин прибыл к ним с Востока, приведя за руку саму Смерть. Она дышит не в спину, дышит в грудь, пуская в легкие яд, называемый ненавистью. Запах гари застревает в ноздрях, в горле стоит вкус собственной крови, на руках — чужая.       Ее любовь, ее сердце, жизнь и счастье — все это умирает, увядает, словно ветка магнолии на ветру. Дрожащие пальцы касаются его лица, такого холодного, навсегда застывшего в одно мгновенье. Губы шепчут: «Очнись», а в ушах отдается лишь топот конных копыт. Звук этот предвестник приближающейся гибели.       Она поднимает взгляд и впервые смотрит ему в глаза. Он над ней, на своем коне, лицо его не выражает ничего настолько остро, что горящая доселе бледная кожа покрывается холодными мурашками, которые готовы проколоть все естество. Он черств, как земля от засухи, беспощаден, как Ци Вэнь Сюань-Ди. Рука не дрогнула, когда меч пронзил тело ее возлюбленного, не дрожит и сейчас, когда вокруг не осталось ничего живого, кроме цветов в корзине, которую лишь некоторое время назад она намеревалась взять на базар для торговли.       Он смотрит на цветы, вспоминает сегодняшнее утро, вновь переводит взгляд на девушку, загнанную в угол приведенной им Смертью, размыкает пухлые губы с ней в унисон.       «За что?» — хочет спросить.       «Живи», — собирается сделать одолжение.       Произнесено безмолвно.       Конь с силой бьет копытом о землю, показывает мощь, заставляет холодный ветер пронзительно засвистеть, и — как по команде — несется прочь.       Только тогда девушка позволяет себе закричать - надрывно, со всей болью, с отчаянием, ни с чем не сравнимым. Слезы обжигают покрасневшие глаза.       Любовь похоронена на этом месте, она волочит свое изодранное тело к лесной тропинке, спотыкаясь о свежие трупы.       Она одна среди них. С выжженной на сердце яростью.

***

      Красный шелк обволакивает нежное девичье тело, высокую прическу украшают витиеватые гребни, а на лице видны отблески жемчужной пудры. Служанка подносит зеркало, и губы госпожи Лю расплываются в самодовольной улыбке. Мэйлин прекрасна, с этим не смеет спорить никто.       — Генерал Хэ еще не вернулся?       Служанка учтиво уведомляет о его продолжительном отсутствии, и Мэйлин приходит к закономерному выводу: их уединенная прогулка вновь откладывается.       — Госпожа, позвольте сообщить, что Ваш дражайший брат, принц Бэ, сегодняшним утром изъявил желание сопроводить Вас на берег «Великого озера».       — Так скажи ему, дорогая Ифэй, что сестра с превеликим удовольствием приняла его предложение и в нетерпении ожидает этой прогулки.       Не в характере Мэйлин расстраиваться из-за такой мелочи и лишать себя иных удовольствий. В конце концов, встреча с генералом Хэ перед его отъездом по срочному поручению императора явно не была их последней.       Девушка кланяется и, получив разрешение, покидает покои своей госпожи, а оказавшись за дверью, мчится по длинным коридорам настолько быстро, насколько ей позволяет статус. По пути она осмотрительно здоровается и отдает дань уважения каждому встречному, стараясь скрыть волнение, возникающее всякий раз, когда Ифэй направляется к принцу. Сердце бешено стучит, и она понимает, что дело не в спешке, а в чувствах, которые она испытывает по отношению к этому человеку.       Ифэй знает, что табу, знает, что такое карается худшим будущим, но не может контролировать свои эмоции и тягу к принцу Бэ. Каждый момент, проведенный с ним, каждое слово, сказанное им, каждый жест в ее сторону значит так много, что кажется, нет на свете силы, способной сравниться с этим чувством.       Первая их встреча состоялась много лет назад, когда Хао Ифэй привели ко двору совсем девчонкой с намерением отдать в императорский гарем.       Кандидаток было так много, что в первый день ее очередь не наступила, и, моля небеса, она надеялась, что удастся избежать участи наложницы ранга выше самого низшего. Пусть на ней будет самая грязная работа, нежели та жизнь, что предстояла девушкам, угодным Сыну Неба.       Внимательно наблюдая за тем, как императорский евнух вызывал каждую, Ифэй заметила на лице одной из них грязный, уродливый шрам. Вышла девочка с трудом сдерживая слезы, и Ифэй не удержалась от вопроса, куда же ее определили.       Домой.       Ее отпустили домой.       Какой позор.       Судя по тому, как шептались за спиной другие, ни для кого не было секретом, что в гарем не попадет та, чье лицо боле нечисто. Ифэй же слышала об этом впервые.       Родители отдали ее с радостью и почестями, и даже если бы им было грустно, они бы не посмели показать этого. Быть в гареме Императора равно уважение и авторитет. Все желают такой судьбы своим дочерям, но Ифэй не желала этого себе сама.       Ночью, когда оставшихся девочек распределили по циновкам по три человека, она не могла сомкнуть глаз. Рядом лежал острый камушек, тронь — порежешься. И хотя никакого убеждения, что все уснули, не было, надежда горела в ней ярким пламенем, когда девчушка схватила камень и, осторожно поднявшись с циновки, тихими шажками ушла в тень.       В другой руке у нее немаленький платок, который она взяла из дома. Его Ифэй предусмотрительно сунула в рот на случай сильной боли. Усугубляло положение и то, что нечем обработать, но это для тогда еще ребенка являлось проблемой второстепенной.       Для ребенка, который был готов навсегда остаться ребенком, но не ложиться под императора.       Мысли, которые страшно озвучивать. Мысли, с которыми многие могли поспорить.       Мечта каждой — попасть в гарем, ведь неизвестно, на какой должности ты окажешься. Не всякой стать фавориткой, кто-то может быть прислугой, а по достижению двадцати пяти лет — вернуться домой и получать хорошее обжалование. Если доживет до этого.       Сплетни, интриги и заговоры — неотъемлемая часть жизни во дворце. Ифэй понимала и не хотела этого, поэтому сжала камень так крепко, что острие впилось в кожу. Зубы сжались от боли о ткань платка, но останавливаться поздно. Глубже, до крови. Капельки пота выступили на лбу, который стал следующей целью.       Она приложила острие и резким движением полоснула над бровью.       Сторожевой услышал, как кто-то заскулил.       Ифэй прижала окровавленную ладонь ко рту. Отдышавшись, чуть спустила ткань с плеча и резким движением провела по левой стороне груди. До мяса. На глазах выступили слезы, Ифэй прислонилась головой к стволу деревца и опустилась на землю. Тело горело, каждая рана жгла, силы покидали ее, но рядом с ней, под деревом, лежал булыжник.       «Наша Ифэй такая красивая!»       «Ох, женихов-то будет!»       «Это ваша дочь? Невероятная красота!»       «Ее точно возьмут в фаворитки, у других нет шансов!»       Она слышала это все детство, а потом увидела, как девчушку, с которой они играли, забрали от семьи в дань Сыну Неба. Дикость эта казалась ей несравнимой с тем, к чему она пришла, чтобы избежать такой участи.       Ее вернут домой, нужно больше, ее точно вернут домой.       Она так хотела домой. К маме и папе.       Ифэй вознесла булыжник над правой ногой и зажмурилась, готовясь сдерживать крик настолько, насколько способна.       — Что ты делаешь?       Сердце пропустило удар. Вопреки опасениям, это всего лишь мальчик ее возраста. Должно быть, сын одной из наложниц.       Он появился из ниоткуда, сел напротив, не брезгуя земли, и всмотрелся в ее лицо.       — Зря ты так, — мальчик достал из кармана жилета платок и протер испарину на ее лице. — Красивая же все равно.       Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба.       Мало. Она сделала слишком мало.       — Принц Бэ, — на сей раз точно сторожевой.       Испуганный взгляд карих глаз и подрагивающие губы сказали ему больше любых слов.       — Давай за дерево, быстро, — скомандовал мальчик, и инстинкт самосохранения сработал моментально.       — Принц Бэ, — наконец нашел того сторожевой. — Ваша матушка беспокоится, прошу, вернитесь во дворец.       В другой ситуации он бы поспорил, но в этот раз послушно последовал за мужчиной, предварительно оглянувшись. Из-за ствола показалась макушка незнакомки, и принц резко прервал шаг, попросив сторожевого подождать, пока он наберет матушке немного лечебных листьев в знак своего раскаяния.       Ифэй чуть ли не вжалась в ствол, когда он подбежал к ней и всучил траву центеллы, которую до этого собирал как раз для матушки.       — Прижмешь хорошенько к ране, хоть обработаешь. А если хочешь довести до ужаса — нужна полынь. Она прижигает до волдырей, после которых образуются рубцы. Но даже это не испортит твою красоту.       Листья центеллы остались в детской порезанной ладошке, и уже в тот момент, оставшись одной, Ифэй почувствовала, как заживают ее раны.       Спустя все эти годы взгляд, которым она провожала его вслед, не поменялся. Она смотрит на него так же до сих пор. И так же вслед.       Как он и говорил, ее все равно взяли во дворец, настолько она красива. Но определили в служанки, что в подобной ситуации не могло не радовать. Она каждый день видит принца Бэ, с каждым разом все больше очаровывается им, ловит каждый миг и ценит каждую минуту, проведенную рядом.       Однако вскоре исполнится двадцать пять, и когда ее отправят домой, сказке придет конец, если он не сдержит слово. Принц Бэ обещал навещать ее, не оставлять свою дорогую подругу, и Хао верит ему, потому что с того момента, как она попала во дворец, он — единственный, кто искренен с ней, кто оберегает, дарит ощущение необходимости рядом с собой.       Она ему нужна. Он всегда так говорил.       Принц Бэ никогда не был скуп на чувства, чего нельзя сказать о генерале Хэ, известным своей сдержанной и холодной натурой. Он рос, как воин, воспитан воином, приручен выполнять приказы Императора, какими бы жестокими они не были.       Когда вчерашним днем Сын Неба вызвал генерала в тронный зал, тот не подозревал, что речь пойдет об уничтожении немалого поселения, и на лице поначалу заиграли желваки.       — Нам было дано пророчество придворным астрологом, — продолжил Император, — в день дождя они восстанут и тьмой окрасят злато одеяния Нашего. Опасны силы их и колдовство, мирной покой они нарушат и окрасится кровью небо, под которым Мы процветаем.       Поселение Шань известно тесной связью с магическими ритуалами, обрядами и всем, во что генерал Хэ всегда отказывался верить. Но другие признают, что обитают в нем колдуны и ведьмы. Их боятся, но обращаются с вопросами о жизни, смерти, чарах, исцелениях. Говорят, что ведьма из поселения Шань может навсегда избавить от порчи или эту порчу нанести, может изменить облик, превратить обыкновенное в неземное. Большинство из этого лишь слухи, да и ведьм не так много, но генералу не дозволено выяснять, поручено — истребить. Слово Императора — закон, приказ, неукоснительное повиновение. Что бы ты не чувствовал — отключи. Жалость — отключи. Человечность — отключи.       — Мы знаем о твоих намерениях по отношению к Нашей дочери, — продолжал Император, — и Мы готовы дать позволение на скрепление ваших уз. Но это — часть Нашего веления.       Ни один мускул не дрогнул на лице воина, но в груди его разлился трепет.       Его Мэйлин. Расплачиваться за один из всех грехов будет после смерти, при жизни же его ждет будущее с возлюбленной.       Приказ был исполнен той же ночью. Хэ Исин закрывал глаза на чужие слезы, его слух игнорировал истошные крики, пока рука уверенно владела пяньдао, с невероятной режущей силой пронзая каждое тело, не оставляя ничего живого.       Там, среди огня и крови, он вновь встретил ее — торговку цветами. Узнал.       Еще утром она улыбалась ему, теперь же в на лице у нее ничего, кроме ледяного страха.       В черных волосах шпилька из нефрита. Она действительно надела ее, как и было обусловлено утром, когда они впервые встретились на небольшом базаре. Он искал подарок для дорогой Мэйлин, она торговала чудесными цветами, и это должно было стать единственной встречей.       Той ночью же юная Вэй Шу смотрела на него совсем иначе, словно это была еще одна первая встреча. Но теперь не единственная, нет. Ей предстояло узнать его.       И первым шагом к этому знанию стала надпись, выжженная на клинке убийцы: «不忘初心 方得始终».       Это первое, что о нем узнала Шу. Это последнее, что она пронесет с собой через года, сохранив в сердце новое начало, которое будет сжигать изнутри, пока она не встретит конец.