C'est la vie

***

      В горле пересохло, словно она долгое время шла по пустынным дюнам. Голова раскалывалась от гула, похожего на затихающий вой тысячи сирен. Ливетта с трудом разлепила веки, тяжёлые, как свинец, и с усилием поднялась с продавленной больничной койки. Белые, голые стены давили со всех сторон. Узкое окно, прорезанное высоко под потолком, было перечёркнуто чёрной решёткой, за которой клубился готэмский туман.       Она попыталась встать. Её взгляд упал на собственную одежду — безликую серую больничную пижаму из грубой ткани. Она сунула ноги в белые одноразовые тапочки и побрела к столу. На нём у окна её ждал металлический поднос с остывшей овсянкой и чашкой чая. А рядом — единственный яркий акцент: идеально круглое, глянцево-красное яблоко, словно сошедшее с иллюстрации к сказке о Белоснежке.       Ливетта взяла яблоко и бутылку воды, затем устроилась на холодном подоконнике. Надкусила хрустящую кожуру. Кисло-сладкий сок брызнул и потёк по её пальцам. Она медленно слизала липкие капли и продолжила свой скудный ужин. Паника отступила, уступив место ледяной, расчётливой ясности. Её не убили на месте. Значит, она нужна живой. А раз так — значит, будет диалог.       Дверь в палату открылась беззвучно. Вошёл он. Тот самый мужчина в белом халате, с аккуратно зачёсанными волосами и очками в тонкой оправе. Его лицо было поразительно красивым и абсолютно бесстрастным, знакомым. Именно он напал на неё вчера. Она вспомнила как его пальцы впились в её горло, а в глазах горело любопытство и холодный огонь.       Ливетта чётко понимала: просто так он бы ею не заинтересовался. У похищения должна быть причина. Даже для сумасшедшего учёного. И эта причина — она сама. Магистр биологии. Лив Шрайбер. Значит, у него на меня свои планы.       Его яркие голубые глаза, холодные, как горные озёра, строго сверкнули из-под стёкол очков. Он придвинул стул и поставил его прямо напротив неё, нарушив личное пространство.       «Так, так. Кажется, кто-то хочет поговорить. Ну что же, послушаем его «предложения», — пронеслось в её голове.              Психиатр прочистил горло. Звук был сухим и громким. — Добрый день, Ливетта.       Девушка лишь прищурилась, не удостоив его ответом. Она продолжала методично доедать яблоко, демонстративно игнорируя психиатра. Крейн недовольно поджал тонкие губы, окинул её пренебрежительным взглядом и раскрыл папку с её именем на обложке. — Работаете в ботаническом саду и оранжерее. Ботаник по профессии. Учитесь на первом курсе магистратуры Готэмского университета. — Крейн многозначительно взглянул на неё из-под очков. — Двадцать шесть лет, но выглядите моложе своих лет. — Мужчина вернулся к чтению. — Снимаете квартиру на юге Готэма. Самая старшая дочь… — Кто вы? — её голос прозвучал тихо, но чётко, перебивая его. — Не припомню, чтобы встречалась с вами до вчерашнего дня. — Мисс Шрайбер. Я ваш лечащий психиатр, меня зовут доктор Крейн. Вы сейчас находитесь в Аркхемской психиатрической больнице. — Он с нескрываемым интересом наблюдал, как её жёлто-зелёные, кошачьи глаза начали темнеть, наполняясь гневом с каждым его словом. — Вы шутите? — она фыркнула, и в её смехе прозвучала издёвка. — Поместили меня в больницу с психопатами и другими преступниками? Уж кому-кому, а вам здесь, точно место, мистер Крейн! Но не мне. — Доктор Крейн, — поправил он её, и в его голосе впервые прозвучала стальная нотка. — Я ваш лечащий врач на ближайший год, милая Ливетта. — Да, конечно, — девушка театрально закинула ногу на ногу, изображая задумчивость. — И какой же у меня диагноз? Не припомню, чтобы мы встречались с вами до сегодняшнего дня. Хм… — она окинула его хитрым, оценивающим взглядом. — И чего вы хотите от меня на самом деле, доктор Крейн? У всего есть цена. И у моей свободы — тоже. Я вас слушаю.       Крейн молчал несколько секунд, изучая её. Он давно понял, что девчонка не столь проста, как кажется на первый взгляд. Мужчина снял очки, тщательно протёр их платком и, облизнув губы, тихо ответил: — Что же, тогда перейдём к делу. Две недели назад вы совершенно нагло подменили один пакет на другой и украли у меня семена очень редкого и ценного растения. Они нужны мне для экспериментов… — С токсинами? — устало протянула девушка, сделав глоток холодной воды. — Раз вы разбираетесь в растениях, то, судя по всему, понимаете, о чём речь. Я не удивлён, — на его губах играла холодная, безжизненная улыбка. — Верните мне то, что забрали. И я отпущу вас. — А где гарантия, что вы не врёте? — парировала она, скрестив руки на груди. — Гарантий нет, — развёл он руками, и в этом жесте была театральная искренность, которая пугала больше любой угрозы. — Только моё слово. — В таком случае мой ответ будет отрицательным... — Твой анализ крови, — резко перебил её Крейн, его голос приобрёл металлический оттенок. — У тебя есть уникальные антитела. Устойчивость к многим… высокотоксичным алкалоидам. Можешь мне это объяснить? — Не понимаю, о чём вы, — Лив сглотнула, чувствуя, как в горле встаёт комок страха. — Моё оружие, — он встал и медленно, как хищник, подошёл к ней ближе, — которое вызывает у людей парализующий ужас, на тебя действует слабо. Эффекта почти нет. Проще говоря, тебя крайне сложно убить посредством отравления. — Он наклонился так, что ей пришлось высоко задрать голову, чтобы не прерывать зрительный контакт. — В связи с этим мне стало интересно… как ты среагируешь на концентрированную кислоту?       Лив почувствовала, как её ладони становятся ледяными и влажными. Испытывать на себе его «любопытство» она, конечно же, не планировала. — Если вы захотите на мне это проверить, — Начала она собрав всю свою храбрость в кулак, а её глаза вспыхнули зелёным огнём вызова, — то не узнаете, где находятся необходимые вам семена. Никогда.       Крейн замер, склонив голову набок. Он смотрел на неё, не моргая, его голубые глаза были пусты и бездонны. В них читалось не раздражение, а нескрываемое, жгучее любопытство. Он нашёл не просто воришку. Он нашёл идеального подопытного. — Ты не можешь мне ставить условия, — его голос прозвучал тише, но от этого стал лишь опаснее. В нём не было крика, лишь ледяная уверенность в своём превосходстве. — Завтра утром отдашь украденное, и мы вернёмся в Аркхем. — Он сделал ударение на слове, давая понять, что её безмятежное пребывание здесь — лишь временная передышка. — О, и поверь мне, милая Ливетта, — он наклонился так близко, что она увидела свои искажённые отражения в его очках, — я начну на тебе ставить такие опыты, которые ты не смогла бы себе и представить в самом жутком кошмаре.       Угроза висела в воздухе, густая и осязаемая, как запах озона перед грозой. Но Ливетта, стиснув зубы, нашла в себе силы парировать. — Тогда я никуда не поеду, и вы никогда не найдёте «нужный ингредиент», — она пожала плечами с напускным безразличием, но её пальцы бессознательно сжали край рубашки.       На её удивление, лицо Крейна озарила не злоба, а самая что ни на есть лучезарная, почти детская улыбка. Она была страшнее любой гримасы. — Хорошо, — прошептал он, и его голос приобрёл сладковатый, ядовитый оттенок. — В таком случае я попробую с помощью химической реакции добыть нужные вещества из твоей крови. — Он сделал паузу, давая ей осознать сказанное. — Буду держать тебя здесь, как подопытного кролика, до самого конца. Пока не выжму из тебя всё, что можно.       Он наклонился вперёд, почти касаясь её уха губами, и перешёл на шёпот, от которого кровь стыла в жилах. — А потом, когда ты совсем ослабнешь, начну травить Фобосом. Снова и снова. Без перерыва. Как думаешь, сколько твой разум протянет в аду, который я для тебя создам, м?       Его слова были не просто угрозой. Они были прогнозом, основанным на его безупречных расчётах. По коже девушки побежали ледяные мурашки. Она тяжело сглотнула, чувствуя, как ком страха застревает в горле. Лив не выдержала его пристального, холодного взгляда — взгляда хирурга, видящего перед собой лишь подопытную мышь, — и отвернулась к решётчатому окну. Крейн словно видел её насквозь. Считывал каждое движение, каждый прерывистый вздох. И он попал в самую точку, найдя её главный страх — не боль, не смерть. Страх потери себя, растворение в бесконечном кошмаре.       Крейн, удовлетворённо наблюдая за её реакцией, вернулся к стулу. Сел, плавно закинул ногу на ногу и откинулся на спинку, приняв позу полного контроля. — Хорошо, — выдавила она, наконец, голос её был тих и прерывист. — Договорились. Я отдам то, что вы просите…       Психиатр довольно улыбнулся, словно учёный, получивший долгожданный результат. Он быстро, почти небрежно, щёлкнул застёжкой на папке и поднялся, чтобы уйти. Его шаги по бетонному полу были уверенными и быстрыми. Но у самой двери он остановился, не оборачиваясь. Крейн понимал, что девчонка пошла на этот отчаянный шаг неспроста. Вряд ли тут было место чистому интересу исследователя. Возможно, дело в другом. — Зачем тебе понадобились эти семена? — его вопрос прозвучал неожиданно мягко, почти по-человечески. — Ты лечишься от какого-то заболевания? — Нет, — коротко бросила Лив, глядя в тёмное стекло, в котором отражалась его высокая, стройная фигура.       Он не стал настаивать. Лишь кивнул про себя, как будто поставил ещё одну галочку в невидимом отчёте, и вышел, оставив её наедине с тяжёлым запахом больницы, вкусом яблока и горьким осознанием того, что её свобода куплена ценой, которую ей ещё только предстоит осознать.       Лив не сомкнула глаз всю ночь. Тело ломило, веки слипались, но в горле стоял едкий привкус, а по венам будто бежали мурашки — не страх, а что-то иное, на клеточном уровне. Ощущение, будто под кожей ползают невидимые насекомые.       Она поднялась с койки и в слабом свете, пробивавшемся сквозь решётку, принялась вновь изучать палату. Голые стены, прикрученный к полу стол, глухая дверь. И здесь её взгляд уловил едва заметный блеск в самом углу у потолка, над окном. Крошечная, почти незаметная линза объектива, замаскированная под вентиляционную решётку. Камера. Он наблюдал за ней. Всю ночь. Лив прищурилась и показала средний палец на камеру. Передала своеобразный привет Крейну. Укуталась в плед и села на подоконник встречать рассвет. Лучики солнца падали на её руки. Она подставляла лицо теплу, прогоняя усталость и холод, погружаясь в сладкую дрёму. Нужно сбежать. Любой ценой.       Когда солнечные лучи уже во всю играли в догонялки в бездушной комнате, дверь открылась. В проёме стоял Крейн. Безупречный, как всегда. Тёмный, дорогой костюм сидел на нём безукоризненно, галстук был завязан идеально. От мужчины пахло дорогим парфюмом. Лив понравился аромат. Кардамон, кедр и что-то ещё. Аромат свежий, будто он гулял в хвойном лесу.       Его взгляд, острый и оценивающий, медленно скользнул по ней с ног до головы, задерживаясь на её бледном, невыспавшемся лице, на тёмных кругах под глазами. Он тихо цокнул языком, и в его глазах вспыхнула искра неподдельного, профессионального интереса. Лив нахмурилась, сжимая кулаки в карманах пижамы. — Честно говоря, я приятно удивлён, — произнёс он, его голос был ровным, но в нём слышалось лёгкое любопытство.       Девушка вопросительно вскинула брови, не понимая подвоха. — Я думал, ты будешь мучиться кошмарами всю ночь, — продолжил он, делая шаг вперёд. — Большая дозировка ксантотоксина в кожуре яблока… она должна была вызвать определенные последствия. А ты… ты просто не спала. — Он снова посмотрел на неё, и в его взгляде читалось не разочарование, а растущий, жгучий интерес. — Ни одного ожога на лице. Твоя метаболическая резистентность… она поразительна. Ты не просто невосприимчива. Ты нейтрализуешь яд. Это происходит осознанно или на уровне инстинктов?       Он не ждал ответа. Он смотрел на неё, как на самую увлекательную головоломку в своей жизни, и Лив с ужасом поняла, что её необычность не отпугнула его, а лишь сильнее приковала к ней его внимание. Она была для него не просто вором. Она была уникальным образцом. И это было гораздо, гораздо страшнее.       Крейн подошёл к ней, и его пальцы сомкнулись на её плече с такой силой, что девушки зашипела, болезненно выгнулась. Его хватка была не просто физической — она была символом, напоминанием: ты в моём плену. — Пойдём, — бросил он коротко, направляя её к выходу.       Они шли по длинным, выкрашенным в зелёный цвет коридорам, и Лив чувствовала на себе взгляды других «пациентов» — пустые, безумные или полные отчаяния. Девушка шла опустив голову, но её ум лихорадочно работал. План был прост и дерзок. Она приведёт его в заброшенную оранжерею на окраине южного района. Это было её убежище, её территория. Горы хлама, проросшие сквозь трещины в бетоне растения, лабиринты из сломанных стеллажей — идеальное место, чтобы затеряться. Ливетта знала там каждый уголок. Он — нет. Достаточно будет на секунду вырваться, скрыться в зелёной чаще, и она исчезнет, как призрак.       Крейн открыл дверь своего «Астон-Мартина» — элегантного, тёмного, как и его костюм. Лив не удержавшись присвистнула. Интересно, откуда у врача кукухи такие дурные деньги? Психиатр указал ей на пассажирское сиденье. Она послушно опустилась и щёлкнувший замок прозвучал как приговор. Машина рванула в места. Дорогу он провёл в молчании, лишь изредка бросая на неё быстрый, оценивающий взгляд. Лив смотрела в окно, повторяя в уме маршрут к запасному выходу, который она проложила в голове.       Машина остановилась у ржавых ворот, которые девушка ещё будучи студенткой колледжа сама же и подпилила. Оранжерея зияла пустыми, старыми окнами, словно череп гигантского зверя. — Ну что же, — Крейн вышел и распахнул ей дверь. — Показывай.       Они вошли внутрь. Воздух был густым и влажным, пахло землёй и гнилью. Лив повела его вглубь, к заросшей папоротниками нише, где, по её словам, был спрятан цветок. Сердце её колотилось, но она старалась дышать ровно. Вот этот поворот… ещё несколько метров… И здесь он остановился. — Знаешь, — его голос прозвучал громко в звенящей тишине, — я всегда восхищался способностью человеческого разума к самообману.       Лив замерла. — Ты думала, я не заметил? — он медленно обвёл рукой пространство. — Вела меня по самому сложному маршруту. Избегала открытых пространств. Твой взгляд постоянно скользил к тому проходу за сломанным стеллажом. Ты планировала бежать именно там.       Лёд пробежал по её спине. Он не просто шёл за ней. Он читал её как открытую книгу. — Ты ошиблась в главном, милая Ливетта, — он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла её. — Я не просто преследую тебя. Я изучаю. А чтобы изучить поведение подопытного, нужно думать, как он. Предсказывать каждый твой шаг… было несложно.       Он был прав. Она пыталась обмануть мастера иллюзий, того, кто превратил страх в науку. Её план, такой ясный и надёжный, рассыпался в прах, стоило ему произнести несколько фраз. — Семена, — его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Сейчас. Или я продемонстрирую тебе, что происходит с теми, кто решил обхитрить меня. Не с тобой, нет. Ты слишком ценна. — Он достал свой телефон. — Я знаю всё о твоей семье. Один мой звонок и с любым твоим родственником может случиться что-то нехорошее. Например. Несчастный случай.       Лив сглотнула, глядя в его пустые, холодные глаза. Бежать было бесполезно. Он был не просто преследователем. Он был тюремщиком её разума, и его тюрьма не имела стен. — Я дам тебе выбор. — Голос Крейна был мягким, почти ласковым, и от этого каждое слово обжигало сильнее любого яда. — Мама или папа? Или, может быть, твои сёстры? У младшей как раз только что закончились уроки. Трое моих людей сейчас наблюдают за каждым их шагом.       Он стоял неподвижно, его безупречный костюм резко контрастировал с окружающим их хаосом заброшенной оранжереи. На его губах играла тонкая, безжизненная улыбка, а в глазах читалось холодное любопытство — он изучал её реакцию.       Ярость, острая и слепая, вспыхнула в Лив. Она почувствовала, как по всему телу разливается адреналин, сжимаются кулаки, а в висках стучит один-единственный импульс: уничтожить. Испепелить его на месте, стереть с лица земли это бесстрастное, чудовищное существо. Её дыхание стало частым и прерывистым. — Признайся, ты солгала мне, — Крейн сделал медленный, неспешный шаг вперёд. Его туфли громко стучали по бетону, и каждый звук отдавался в её сердце тяжёлым ударом. — Это всё было уловкой. Такая жалкая, наивная попытка выиграть время.       Ливетта, не отрывая от него горящего взгляда, машинально отступала. Её пятки наткнулись на груду разбитых горшков, и она чуть не упала, но успела опереться о покрытую мхом стену. Путь к отступлению был отрезан. Он наступал на неё, как тень, неизбежный и безжалостный. — Я не… — начала она, но голос предательски дрогнул. — Не ври мне! — его голос не повысился, но в нём появилась стальная, не терпящая возражений твёрдость. Он оказался в сантиметре от неё, и она чувствовала исходящий от него холод. — Я вижу правду в твоих глазах. Вижу страх за семью. Это твой главный рычаг. И я готов его использовать. Скажи мне, где семена. Сейчас. Или твоя сестра узнает, что такое настоящий кошмар, ещё до того, как успеет выйти из школы. Выбор за тобой, Ливетта. Цветок… или семья. Решай.       Нет. Нельзя ему верить. Это всё уловка. Нужно выбираться отсюда. Лив рванула с места. Слепой, животный ужас вытеснил все мысли, кроме одной — бежать! Она пронеслась мимо него, чувствуя, как его пальцы лишь скользнули по рукаву её пижамы. Её тонкие тапочки шлёпали по холодному бетону, цепляясь за осколки и острые стебли сорняков.       Она нырнула в первый же попавшийся проход — узкий лаз между ржавыми стеллажами, ведущий в сердце оранжереи. Здесь, в полумраке, среди буйства её же детищ — ядовитых растений с липкими листьями и острыми шипами, — она надеялась найти спасение.       Задыхаясь, студентка прижалась к стволу огромного, мутировавшего растения, стараясь слиться с тенью. Тишина. Лишь капли воды, падающие с прогнившей крыши, нарушали мёртвый покой.       И тогда она услышала его шаги. Медленные. Размеренные. Они не выражали ни спешки, ни раздражения. Они были… предсказуемыми. Он шёл прямо к ней, словно у него был встроенный GPS-навигатор.       «Невозможно… Как?» — пронеслось в её голове. — Терновник ядовит, Ливетта, — его голос донёсся из темноты, спокойный и лекционный. — Но его сок, попав на кожу, вызывает лишь местное раздражение. Не лучший выбор для укрытия.       Она замерла, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди. Крейн был уже близко. Слишком близко. С отчаянным криком она рванулась вперёд, к запасному выходу, который вёл в соседний павильон. Всего несколько метров и я спасена.       Но она оступилась о корень дерева и с грохотом полетела вниз, в груду пустых мешков из-под грунта. Прежде чем Лив успела вскочить, на неё навалилась тяжёлая тень. Крейн стоял над ней, не дыша, не выражая ни гнева, ни триумфа. В его руке блеснул маленький шприц. — Предсказуемо, — произнёс он с лёгкой досадой в голосе, как учёный, констатирующий очевидный результат эксперимента.       Его холодные пальцы впились в её шею, прижимая к полу. Шприц с мутной жидкостью был в сантиметре от её шеи. В глазах Крейна — холодная уверенность хирурга. Но в глазах Лив вспыхнула не ярость, а ясность. Она не стала вырываться. Вместо этого её свободная рука рванулась не к нему, а в карман его собственного пиджака, где торчала ручка.       Резким движением она выхватила её и с силой ткнула шариковый стержень ему в бедро. Это был не смертельный удар, но достаточно болезненный, чтобы заставить мужчину дёрнуться и на мгновение ослабить хватку. Шприц выпал и покатился по пыльному полу.       Они оба бросились к нему. Лив была ближе. Она не стала поднимать его. Вместо этого с размаху бросила как можно дальше. Шприц, описав дугу, вылетел в разбитое окно и исчез в зарослях сорняков снаружи.       Крейн, хромая, с тёмным пятном, проступающим на брючине, поднял на неё безумный взгляд. Никакой театральности. Только чистая, бездонная ярость. Лив, метнулась в соседнее помещение, в самую гущу буйной растительности. Она знала, куда ведёт этот путь. К «Саду Удушья» — её личному, запретному уголку, где она несколько лет культивировала самые редкие и опасные экземпляры.       Крейн, хромая, поспешил за ней. Ослеплённый гневом, не заметил тонкую, почти невидимую паутину корней, опутавших проход. Он ворвался в небольшую каменную нишу, где воздух был густым и сладковатым.       И тут его тело сковала судорога. Психиатр замер, широко раскрыв глаза, и схватился за горло. Его лёгкие отказались вдыхать. Ядовитые испарения парализовали дыхательные центры, вызывая ощущение мучительного удушья без реальной нехватки кислорода. Он рухнул на колени, беззвучно хватая ртом тяжёлый, отравленный воздух.       Лив, стоя всего лишь в нескольких шагах, молча наблюдала. Её сердце бешено колотилось. Оставить его? Пугало получил по заслугам. Он бы так и поступил со мной.       Она видела, как его стройная фигура согнулась в спазмах, как его пальцы впиваются в каменный пол. Пугало не издавал ни звука, лишь его плечи дёргались в такт судорожным попыткам вдохнуть.       И тут студентка поняла. Поняла, что станет такой же, как он, если оставит его умирать. Хладнокровной убийцей. Та часть в ней, что боготворила жизнь во всех её формах, взбунтовалась.       С проклятием, вырвавшимся из самой глубины души, она рванулась к нему. Схватила подмышки и, напрягая все силы, потащила мужчину прочь из смертоносной ниши, назад, к относительно чистому воздуху.       Он был тяжёлым, обмякшим. Лив, вспомнив приёмы из студенческого курса первой помощи, запрокинула его голову, проверяя дыхание. Подложила под голову холщовую маску, которую нашла в кармане его пальто. Губы психиатра были синеватыми. Он частично потерял сознание. — Дыши, чёрт тебя дери! — прошипела она, ударяя его ладонью по щеке. — Дыши!       Ливетта наклонилась к нему, зажала мужчине нос и накрыл его полуоткрытые губы своими. Выдох. Затем снова набрала воздух в легкие. Выдох. Грудь мужчины судорожно вздрогнула. Выдох. Крейн сделал хриплый, свистящий вдох, закашлялся и слабо упёрся руками в пол. Лив мгновенно встала и отошла подальше от него.       Пугало сидел на полу, опираясь на руки, его спина выгнулась, а тело сотрясал мучительный кашель. Когда приступ прошёл, он поднял на неё взгляд. В глазах мужчины не было благодарности. Не было и ненависти. Был шок. Глубокое недоумение. Он, Джонатан Крейн, Пугало, король страха, был спасён своей же жертвой. Спасён от последствий своего же преследования. — Почему? — его голос был хриплым шёпотом, царапающим горло.       Лив, всё ещё тяжело дыша, смотрела на него. — Потому что я не ты, — просто ответила она. И в этих словах была не слабость, а сила.       Он продолжал смотреть на неё, и впервые за долгие годы его ледяная картина мира дала трещину. Джонатан сидел на холодном бетоне и смотрел на неё. Не как на пациентку, не как на подопытную. А как на нечто, которое он не мог объяснить. Его разум, всегда работавший с безжалостной логикой, отказывался постигать этот парадокс. Она должна была бежать. Или добить его. Любой разумный человек на её месте поступил бы именно так. — Это был… Метопиум ядоносный? — его голос всё ещё был хриплым, но в нём вновь зазвучали нотки учёного, цепляющегося за знакомые категории. — Нет… Слишком быстрый эффект. Больше похоже на гибрид.       Лив, стоя в нескольких шагах, медленно вытирала ладонью губы. Она не отвечала. Её молчание было красноречивее любых слов. Она хранила секреты своего сада также, как он хранил секреты своих формул.       Крейн попытался встать, но его нога, проколотая ручкой, подкосилась, и он с подавленным стоном снова осел на пол. Боль, острая и унизительная, пронзила мужчину. Пугало был уязвим. Беспомощен. И она это видела. — Ты должна была меня оставить, — повторил он, и на этот раз в его голосе не было вопроса. Был попытка анализа, попытка втиснуть её поступок в свою систему. — Это было бы… логично. Устранить меня. Устранить угрозу. — Я ботаник, Крейн, а не киллер, — её голос прозвучал устало. Она подошла к разбитому стеллажу и стала рыться в обломках, пока не нашла небольшую аптечку — её собственный запас на случай «несчастных случаев». — И, в отличие от тебя, я не считаю всё живое вокруг лишь набором химических реакций.       Она достала оттуда антисептик, вату и бинт. Затем, не глядя на него, швырнула всё это Крейну под ноги. — Обработай рану. Если, конечно, твой чистый и холодный разум не сочтёт заражение крови «оптимальным исходом».       Он смотрел то на аптечку, то на неё. Молча подобрал предметы. Его движения были медленными, осторожными. Снял пиджак, закатал окровавленную штанину и начал обрабатывать рану. Воздух наполнился резким запахом антисептика. — Ты понимаешь, — наконец произнёс он, не поднимая глаз, — что это ничего не меняет. Я всё равно найду тебя. И я всё равно получу то, что мне нужно. — Знаю, — тихо ответила Лив, глядя на него со странной смесью отвращения и чего-то ещё, что могло бы сойти за жалость. — Но теперь ты будешь знать, что ошибаешься. Не всё в этом мире укладывается в твои формулы. И не каждый человек сломается от твоего токсина.       Пугало закончил перевязку и поднял на неё взгляд. В его ледяных глазах что-то изменилось. Исчезла ненависть. Появилась трещина. Маленькая, почти невидимая. Но она была там. Он видел перед собой не просто цель. Он видел загадку. И Джонатан Крейн, всю свою жизнь посвятивший разгадке тайн человеческой психики, не мог просто так отпустить самую увлекательную головоломку из всех, что ему встречались. — В следующий раз, — сказал он, и его голос вновь приобрёл привычные металлические нотки, но теперь в них слышался иной, более сложный оттенок, — я буду готов к твоим… сюрпризам.       Лив ничего не ответила. Она просто стояла и смотрела, как он, превозмогая боль, поднимается на ноги и, хромая, исчезает в темноте оранжереи, оставив девушку одну среди своих ядовитых детей и рухнувших надежд на простое спасение. Война была объявлена. Но правила в ней только что кардинально изменились.       Шрайбер стояла неподвижно, слушая, как его шаги затихают в лабиринте оранжереи. Сердце всё ещё бешено колотилось, а в ушах стоял звон от адреналина. Доктор Крейн уходил. Сейчас. Но она знала — это не конец. Это лишь пауза. Он вернётся. С новой формулой, с новым планом. Её семья всегда будет под прицелом и даже самые сильные яды мира не спасут их.       Мысль, что из-за неё могут пострадать близкие, оказалась сильнее страха перед ним. «Нет», — прошептала она про себя.       Её ноги бесшумно несли девушку по знакомым тропинкам. Она обогнала его, зная каждый короткий путь, и вынырнула из тени прямо перед Пугало, у самого выхода. Крейн остановился, его рука инстинктивно потянулась к пустому карману, где обычно лежал баллончик. Лицо психиатра оставалось маской бесстрастия, но в глазах мелькнуло удивление. — Я передумала, — выдохнула Лив, судорожно глотая ртом воздух. Она протянула ему маленький, вощёный конверт. — Возьмите. Семена Flos Vitae Aeternae. Всё, что я украла.       Он медленно, недоверчиво, взял конверт, не сводя с неё глаз. Его пальцы проверили содержимое через бумагу. — Условия, — твёрдо сказала она, поднимая подбородок. Её голос не дрожал. — Ты забываешь дорогу сюда. Это место… его не существует. И навсегда забываешь дорогу к моей семье. Никто из твоих людей никогда не подойдёт к ним ближе, чем на километр. Крейн изучающе смотрел на неё. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — И что заставит меня соблюдать эти условия? Твои угрозы? — Нет, — Лив покачала головой. — Твоё слово. Слово учёного. Эти семена… Они для тебя не просто инструмент. А часть исследования. Ты человек слова, когда дело касается науки. Поклянись, что оставишь в покое моё убежище и мою семью. И я поверю.       Он замер. Его взгляд, всегда такой пронзительный и оценивающий, смягчился на долю секунды. Лив поразила его ещё раз. Она не угрожала. Студентка лишь взывала к единственному, что ещё оставалось в нём от чести. К его профессиональной этике, пусть и извращённой.       Молчание затянулось. Влажный воздух оранжереи казался густым и тяжёлым. — Вы не перестаёте удивлять, мисс Шрайбер, — наконец произнёс он тихо. — Хорошо. — Он положил конверт во внутренний карман пиджака. — Мы договорились. Ваше убежище и ваша семья… вне игры. Даю своё слово. Слово, Джонатана Крейна.       Он произнёс это с той же формальной точностью, с какой объявлял диагноз. И по какой-то причине она ему поверила. Не потому, что он был добр. А потому что его одержимость наукой была сильнее любой его жестокости. Нарушить это обещание значило бы осквернить святость эксперимента.       Он кивнул ей, коротко, по-деловому, развернулся и вышел, на этот раз уже не оглядываясь. Дверь захлопнулась, оставив её одну в звенящей тишине.       Лив медленно опустилась на корточки, прислонившись затылком к прохладному стеклу двери. Она только что заключила сделку с падшим ангелом. Но дьявол сдержал бы слово. А ангел, возможно, нет. Она отдала самое дорогое, чтобы защитить то, что было бесценно. И в этой тихой, пахнущей землёй и растениями пустоте, она впервые за долгое время почувствовала не страх, а хрупкое, выстраданное перемирие.