C'est la vie

***

      Следующие несколько недель прошли в напряжённом, почти молчаливом сотрудничестве. Лив работала в отведённом ей углу лаборатории Пугало, окружённая своими спасёнными растениями и приборами. Ей было душно в этих стерильных стенах, каждый скрип двери заставлял её вздрагивать. Она ненавидела его методы, его холодную жестокость, но вынуждена была играть по его правилам, продолжая тайком работать над своей собственной сывороткой и вынашивая план мести.       Однажды, случайно подслушав разговор Крейна с одним из его головорезов, она узнала ужасающие подробности: он тестировал ранние версии «Фобоса» на студентах из университета, на бездомных, на тех, кого общество не заметит. Не защитит. Это переполнило чашу её терпения.       Когда Крейн поручил ей усовершенствовать новую партию «Фобоса» для «деликатной операции», у Лив созрел отчаянный план. Она не стала усиливать токсин. Вместо этого, под видом улучшения формулы, она создала его полную противоположность — безопасный газ, быстро выводившийся из организма и вызывавший лишь временную лёгкую дезориентацию и сонливость,       Крейн, доверяя её гению (или своей власти над ней), взял этот «улучшенный» Фобос для операции. Ему нужно было нейтрализовать двух первоклассных наёмных убийц, подосланных по душу Кармайна Фальконе. План был прост: токсин страха, а затем быстрая расправа.       Но в заброшенном складе, где должна была состояться засада, всё пошло наперекосяк. Газ не подействовал. Наёмники, вместо того чтобы впасть в парализующий ужас, лишь кашлянули и открыли шквальный огонь. Трое людей Крейна были убиты на месте. Сам он, отстреливаясь, чудом избежал пули, отделавшись лишь порванным рукавом, подпаленными волосами и царапиной. Преступник бежал через запасной выход, оставив своих людей умирать.

***

      Дверь в его убежище захлопнулась с такой силой, что стеклянная витрина с коллекцией старинных колб задрожала. Грязь, пороховая гарь и запах крови смешивались на его одежде в ужасающий смертельный парфюм. Первым порывом было немедленно найти Ливетту, схватить за горло и потребовать ответов.       Пугало уже сделал шаг в направлении лаборатории, но его взгляд упал на большое зеркало в прихожей. В отражении на него смотрел не хладнокровный преступник, а разъярённый, бежавший с поля боя человек. Это зрелище заставило его замереть. — Нет, — прошептал он себе под нос. — Я устрою этой девчонке взбучку, но не в таком виде.       Пугало медленно снял испачканный пиджак, повесил его на спинку деревянного стула. Прошёл в маленькую тёмную ванную и включил воду в душевой кабине. Он умылся, привёл себя в порядок. Сменил одежду на безупречно чистый коричневый костюм и лабораторный халат. Только когда последняя дрожь ярости утихла, сменившись леденящим, безмолвным гневом, мужчина направился в лабораторию.       Доктор Крейн вошёл бесшумно. Ливетта сидела на низком табурете у своего стола, в таком же белом халате. Она сконцентрировано, почти нежно, поливала из пипетки крошечные зелёные ростки особым питательным раствором. На её губах играла лёгкая, довольная улыбка — ей удалось оживить считавшиеся мёртвыми семена белладонны из его старой коллекции.       Пугало остановился в нескольких шагах, окинув её пренебрежительным, тяжёлым взглядом. Он безумно хотел проучить девчонку. Заставить её почувствовать хотя бы тень того унижения и ярости, что испытывал он. Его голос, когда психиатр заговорил, был ровным и холодным, как скальпель. — Мои поздравления, мисс Шрайбер, — произнёс психиатр. — Ваша последняя формула оказалась поистине… революционной. Она продемонстрировала полное отсутствие какого-либо полезного эффекта. Трое моих людей мертвы.       Крейн сделал шаг вперёд, и его тень накрыла девушку и её хрупкие ростки. — У меня есть к вам лишь один вопрос, коллега. Это была бездарная ошибка… или намеренный саботаж?       В воздухе повисла тишина, густая и звенящая, как натянутая струна. И в его ледяных глазах горел уже не просто гнев, а обещание неотвратимого возмездия. Лив, всячески избегая его взгляда, сжалась изнутри. Пустой желудок от страха завязывался в тугой узел.       Безупречный халат мужчины не мог скрыть мельчайших деталей: подпалённые волосы, крошечная царапина на скуле, неестественная бледность и та напряжённая усталость в уголках губ, что выдавала колоссальное нервное потрясение. Его явно непросто потрепали — его план потерпел сокрушительное поражение. Ливетта не смогла сдержать короткий, печальный вздох, который вырвался сам собой. — Но вы же собирались провести испытания на студентах, — парировала она, пытаясь найти оправдание в его же собственной чудовищности. — Я не могла позволить…       Крейн в ответ закатил глаза с таким видом, будто объяснял что-то невероятно глупому ребёнку. — Я уже не провожу такие опыты, мисс Шрайбер, — сквозь стиснутые зубы, с шипящим звуком выдохнул он. — Сейчас это… контрпродуктивно. Риски перевешивают научную ценность. — Его голос был тихим и оттого ещё более опасным. — Мы с вами работаем над новыми видами токсина ужаса. По крайней мере, так я наивно полагал до недавнего происшествия.       Джонатан окинул её хищным, медленным взглядом с головы до ног, словно оценивая каждый сантиметр своей внезапно взбунтовавшейся собственности. — Итак, — мужчина продолжил, и в его голосе зазвучала ледяная, неумолимая логика палача. — Ты не только саботируешь операцию, стоившую мне людей и репутации. Ты делаешь это, руководствуясь устаревшими и, как выяснилось, ошибочными данными. Ты действовала не из прагматичных соображений, а из сентиментальных. — Психиатр покачал головой с видом глубокого разочарования. — Как ты считаешь, что я теперь с тобой сделаю, м? Наш договор был нарушен. Ты переступила черту, Ливетта. Не мою. Свою собственную. — Но я… Я… — попыталась было найти оправдание Лив, но её голос дрогнул и затерялся в гнетущей тишине лаборатории. — Мне сто́ит закрыть тебя без еды в одной из комнат, чтобы ты подумала о своём поведении? Забрать у тебя телефон. Не допускать к занятиям в университете. Запретить работать в ботаническом саду. — Он сделал театральную паузу, наслаждаясь её страхом. — Ты этого хотела? Что же, я могу тебе устроить такой «отпуск».       Девушка резко, почти отчаянно, мотнула головой и опустила взгляд, уставившись на безупречно вымытую плитку терракотового цвета. Унижение и бессилие жгли студентку изнутри.       Крейн поддался внезапному порыву. Его рука, быстрая и резкая, вцепилась девушке в подбородок, грубо заставляя поднять голову и посмотреть ему в глаза. Пальцы впились в её кожу с такой силой, что, казалось, вот-вот оставят синяки. — Не нравится такая перспектива, м? — прошипел он, и его дыхание, пахнущее ментолом, обожгло её лицо. — Тогда, может быть, старые и добрые пытки? Я позову одного из своих наёмников… Уверен, он найдёт, как развлечься с такой строптивой девчонкой.              Ливетта попыталась вырваться, отвести взгляд, но его хватка была железной. Пугало не отпускал её. — Посмотри на меня, Лив! — его голос резко повысился, превратившись в ледяной рык, от которого по её коже побежали мурашки.       Она вздрогнула и, побеждено, послушно подняла на него глаза. Но в них не было страха. Там бушевала чистая ненависть. Такая интенсивная, что, казалось, воздух в лаборатории стал слишком наэлектризован. — Очень интересно, — Крейн медленно сощурился, изучая её взгляд, как учёный изучает редкий, опасный штамм вируса. В его озёрных глазах вспыхнул холодный, почти восхищённый интерес. — Я хотел отпустить тебя домой, но, похоже, придётся научить уму-разуму.       Психиатр схватил её под руку. Его пальцы настолько сильно сомкнулись на её предплечье, что студентка готова была взвыть от боли. Пугало поволок коллегу через лабораторию к массивной металлической двери морозильной камеры. Провёл магнитной картой по замку. Дверь открылась, выпустив волну леденящего воздуха. — Температура здесь минус пятнадцать. Наслаждайся, — бросил он с излишне наигранной вежливостью и грубо втолкнул девушку внутрь.       Дверь с грохотом захлопнулась, и мир Лив сузился до тесного, освещённого одинокой лампочкой пространства, заставленного стеллажами с химикатами и биологическими образцами. Воздух обжёг лёгкие холодом. — Выпустите меня! Доктор Крейн! Прошу вас! — её крик был полон животного ужаса. Она била кулаками по массивной металлической двери, но в ответ была лишь оглушительная тишина с той стороны.       Первые две минуты она в ярости колотила в дверь, пока руки не онемели. Затем холод начал проникать сквозь тонкую ткань халата и колготки, впиваясь в кожу острыми иглами. Лив всегда была мерзлячкой. Она обхватила себя за плечи, пытаясь согреться, но дрожь становилась только сильнее.       «Больной ублюдок! Насколько он меня закрыл? На час? На два?» — пронеслось в её голове. — «Даже шестьдесят минут в таком аду покажутся вечностью. Я не выдержу».       С новой силой отчаяния она снова принялась колотить в дверь, её крики перешли в хриплые, срывающиеся проклятья в адрес Пугало. Но в ответ — лишь гул морозильной камеры и нарастающий звон в ушах.       Вскоре силы начали покидать её. Лив тихо застонала и присела на корточки, пытаясь согреть ладоши дыханием. Оно вырывалось слабым облачком пара.       «Сукин сын! Крейн. Как ему вообще в голову пришло такое? Он же заживо заморозит меня».       Ливетта зажмурилась, пытаясь представить себя в своей тропической оранжерее, среди влажного тепла и яркой зелени. Но образы расплывались, вытесняемые пронизывающим холодом. Вскоре пальцы на ногах онемели так, что их начало ломить, боль стала острой и невыносимой. Тело сдавалось, мышцы деревенели. Самый страшный враг — сон — начал сковывать её веки, суля ложное, смертельно опасное тепло. Ей уже казалось, что она и правда лежит среди своих орхидей, а не на ледяном полу. Сознание уплывало.       И тут, со стороны, раздался скрежет замка. Металлическая дверь со скрипом отъехала. В проёме возникла высокая, худощавая фигура. Ливетта не могла пошевелиться, она лежала на полу, свернувшись калачиком, в позе эмбриона, её губы посинели. Сильные руки подхватили безвольное тело и вынесли из ледяной тюрьмы. Холод сменялся резким теплом комнаты.       Безразличие, с которым Крейн запер её в морозилке, сменилось чем-то иным. Джонатан вынес её в основную часть лаборатории с нейтральной температурой и уложил на кушетку, обычно использовавшуюся для «подготовки» пациентов.       Его действия были лишены какой-либо нежности. Порвав на ней промёрзший халат, он растёр её онемевшие конечности грубым полотенцем, чтобы восстановить кровообращение, вызывая мучительное, жгучее покалывание в оттаивающей коже. Затем накрыл девушку тёплыми одеялами. Приготовил сладкий, почти обжигающе тёплый чай и, приподняв её голову, влил несколько глотков ей в горло, следя, чтобы она не подавилась. Всё это время его лицо оставалось непроницаемым. Ни тени раскаяния, ни злорадства. Просто устранение последствий неудачного эксперимента.       Первым, что увидела Лив, когда сознание происходящего медленно вернулось к ней, был его взгляд. Строгие, холодные глаза, через стёкла очков, пристально изучали её лицо, фиксируя возвращение розоватого оттенка к её бледной коже. Осмысленности — в затуманенный взгляд. Доктор Крейн сидел на стуле рядом, его поза была прямой, руки сложены на груди. — Ну вот, — произнёс он, и его голос прозвучал громко в звенящей тишине, — вы снова с нами. Температура вашего тела почти в норме. Обошлось без критического обморожения, хотя лёгкая гипотермия на время вам обеспечена.       Пугало сделал паузу, давая ей осознать его слова. — Надеюсь, этот небольшой урок прояснил для вас границы дозволенного, мисс Шрайбер. Следующий проступок будет иметь куда более… необратимые последствия для вашего здоровья.       Крейн не ждал ответа. Он констатировал факт. И в его ледяном, безразличном взгляде она прочитала простую истину: для него она всё ещё была ценным, но чрезвычайно строптивым активом. И Пугало был готов ломать её снова и снова, пока она не научится подчиняться. — Вы могли убить меня, — прошептала она, и её голос был слабым, хриплым от пережитого ужаса. В нём не было упрёка, лишь сухой вывод. — Риск был просчитан, — парировал Крейн, и на его губах на мгновение появилась натянутая, безжизненная улыбка. В его глазах не было ни капли сомнения. Он действительно всё просчитал: время, температуру, порог её выносливости. Для него это был не акт жестокости, а маленький эксперимент.       Ливетта закрыла глаза, чувствуя, как остатки сил покидают её. Спорить с безупречной, чудовищной логикой Крейна было бесполезно. Волна истощения накрыла её с новой силой. Её тело, измученное холодом и стрессом, потребовало свою цену. Меньше чем через минуту дыхание стало ровным и глубоким, а сознание провалилось в тёмные, целительные объятия Морфея.       Крейн не ушёл. Он принялся наблюдать за спящей красавицей. Его лицо в тусклом свете лабораторных ламп было непроницаемым. Он просидел так до полуночи, не двигаясь, лишь изредка поправляя очки. Он не сторожил её. Лишь наблюдал. Фиксировал малейшие изменения в её состоянии, как делал бы с любым другим экспериментальным образцом. Но в этой ночной тишине, в полном одиночестве, его ледяной взгляд иногда задерживался на её лице чуть дольше, чем того требовала наука. В его глазах мелькало нечто неуловимое — не раскаяние, а сложная смесь одержимости, раздражения и того самого, опасного интереса, который она в нём постоянно вызывала. Джонатан вложил слишком много усилий в сотрудничество с ней не для того, чтобы позволить девушке просто сломаться. И теперь ему предстояло решить, что делать с этой строптивой, бесценной коллегой дальше.

***

      Солнечный свет, тусклый и водянистый, пробивался сквозь высокие, узкие окна лаборатории, когда Лив открыла глаза. Сознание возвращалось медленно, тягуче, как сироп. Первым делом она почувствовала глубокую, костную усталость и ломоту во всём теле, будто её переехал грузовик. Горло саднило, а мышцы ныли от вчерашней дрожи. Она медленно села на кушетке, и её взгляд упал на мужчину на другом конце кабинета. Крейн сидел за своим рабочим столом, спиной к ней, склонившись над микроскопом. В лаборатории пахло озоном, спиртом и чем-то горько-сладким. Пугало работал над новой формулой.       С трудом поднявшись, она обняла себя руками. Тонкая чёрная майка промокла от пота. Колготки не приятно липли к пальцам ног. Лив нащупала на соседнем стуле мягкий коричневый плед и, кутаясь в него, как в кокон, бесшумно подошла к преступнику. Ливетта потёрла ладонями сонное лицо, пытаясь стереть остатки тяжёлых сновидений.       Крейн, не оборачиваясь, почувствовал её присутствие. Его рука с пипеткой не дрогнула. Он добавил пару капель мутной жидкости на предметное стекло и, отрегулировав настройки, прильнул к окуляру. — Проснулась, — произнёс он без эмоций, всё ещё глядя в микроскоп. — Подойди. Взгляни.       Лив, всё ещё чувствуя слабость, сделала несколько неуверенных шагов и наклонилась над вторым окуляром, который мужчина предусмотрительно отрегулировал для неё.       То, что она увидела, заставило её застыть. На стекле бушевала микроскопическая битва. Агрессивные, искажённые молекулы его нового токсина атаковали клетку, но её мембрана не разрушалась, а лишь слегка деформировалась, выдерживая натиск. — Я взял немного твоей крови, пока ты спала, — его голос прозвучал у неё над ухом, спокойный и методичный. — Смотри. Даже если ввести тебе концентрированную дозу «Фобоса-2», клетки не лизируются. Они сопротивляются. — Он отодвинулся от микроскопа и повернулся к ней, его взгляд стал пронзительным, почти физически ощутимым. — Скажи мне, Лив. Ты родилась с этой мутацией? Или приобрела её? Закаляла себя, испытывая разные яды?       Он наклонился ближе, его лицо оказалось в сантиметре от её, и его светлые глаза впились в её зелёные. — Когда твой организм активно борется с угрозой, радужка меняет цвет. Как сейчас. — Его губы растянулись в беззвучной улыбке учёного, нашедшего ключевое доказательство. — Твои глаза сильно уходят в жёлтый. Видишь? По краю зрачка.       Лив инстинктивно попятилась, но его рука легла на её кисть, мягко, но неотвратимо удерживая на месте. — Я и не представлял, насколько ты ценна, Ливетта, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучал настоящий, жгучий азарт первооткрывателя. — Мне нужны ответы.       Лив чувствовала себя как под микроскопом — его взгляд был настолько пристальным и аналитическим, что ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе. Его проницательность была невыносимой. Она уже собиралась соврать, выдумать какую-нибудь душещипательную историю о редком генетическом заболевании, но он, словно прочитав её мысли, опередил её. — У меня есть предположение, — его голос прозвучал тихо, почти заговорщицки, но каждое слово било точно в цель. — Всю жизнь у тебя была склонность к ботанике. Но не просто любовь к цветам. Ты интересовалась именно ядами. И изучала их… на себе. Вначале я думал, что это из-за болезни, необходимости в самолечении, но я ошибался. — Он покачал головой, и в его глазах вспыхнуло холодное восхищение. — Это был чистый, ненасытный научный интерес. Жажда познать природу на собственном опыте. На собственном теле.       Доктор Крейн сделал паузу, давая девушке осознать, насколько глубоко он проник в её суть. От этого Ливетте становилось только хуже. Она чувствовала, что он всё сильнее окутывает её своим токсином страха. — Но одни лишь эксперименты с готовыми токсинами не привели бы к такой… мощной, системной мутации. — Он снова приблизился, и его взгляд стал почти пламенным. — Ты создала что-то своё. Новый препарат. Синтезировала его из листьев. И испробовала на себе. Я прав?       Ливетта замерла. Её сердце бешено заколотилось, выстукивая признание. Она не произнесла ни слова, но её молчание, расширенные зрачки и едва заметное напряжение в плечах были красноречивее любого ответа. Пугало не просто угадал. Он вычислил. Видел её насквозь, и это осознание было страшнее любой угрозы.       Крейн медленно выпрямился, и его лицо озарилось торжеством человека, нашедшего недостающий фрагмент пазла. Холодное восхищение в его глазах сменилось хищной, ненасытной жаждой. — Так, я и думал, — прошептал он, и его голос вибрировал от сдержанного возбуждения. — Ты не просто украла цветок. Ты разгадала его главный секрет. Ты совершила прорыв, на который у других ушли бы десятилетия.       Доктор Крейн сделал шаг вперёд, заставляя её инстинктивно отступить к лабораторному столу. — Теперь Ливетта, — его тон стал низким, властным и не терпящим возражений, — ты отдашь мне то, что по праву должно принадлежать науке. Формулу. Весь процесс синтеза.       Девушка попыталась отвести взгляд, но его пальцы вцепились в её подбородок, мягко, но неумолимо возвращая её лицо к себе. — Не заставляй меня применять… более убедительные методы, — продолжил он, и его глаза холодно сверкнули. — Мы оба знаем, насколько хрупок человеческий разум. Даже твой, усиленный «волшебным» эликсиром. Я могу превратить жизнь в непрекращающийся кошмар, не причинив ни малейшего физического вреда твоей драгоценной семье.       Он отпустил её, оставив на коже неприятное, жгучее воспоминание о своём прикосновении. — У тебя есть время до завтрашнего утра, — объявил свой приговор психиатр, поворачиваясь к микроскопу, как будто только что обсуждал погоду. — Принесёшь мне полные заметки. Все расчёты. Все этапы. И тогда, возможно, мы сможем обсудить твоё… будущее участие в этом проекте на более выгодных условиях.       Джонатан снова наклонился над окуляром, явно давая ей понять, что разговор окончен. Но его последняя фраза повисла в воздухе отравленным обещанием. Крейн предлагал не просто сохранить ей жизнь. Пугало предлагал партнёрство. Участие в величайшем открытии. И это было опаснее любой пытки, потому что часть её, та самая, что когда-то рискнула всем ради знания, отозвалась на этот призыв ледяным, смертоносным любопытством.       Ливетта вернулась домой на ватных, негнущихся ногах, захлопнув дверь и прислонившись к ней спиной, как будто могла таким образом отгородиться от его пронизывающего взгляда. В ушах всё ещё стоял металлический отзвук его голоса. Отчаянно, почти панически, её ум лихорадочно искал выход, как загнанное животное ищет лазейку в клетке. Отдать ему формулу? Нет. Ни при каких обстоятельствах.       Во-первых, это было её детище. Не просто исследование, не диссертация. Это были годы кропотливого, опасного труда. Годы, когда она по крупицам собирала данные, ставила эксперименты на клеточных культурах, а затем, с замиранием сердца, на себе. Это была её кровь, её пот, её риск. Отдать это Крейну — всё равно что отдать ему часть своей души.       Во-вторых, и это было главнее, её успех был уникален. Её организм за годы работы с ядами выработал фоновую устойчивость. Сыворотка из Flos Vitae Aeternae не создала нечто с нуля — она катализировала, усилила и видоизменила уже существующий механизм. Превратила устойчивость в нечто большее.       Лив провела пальцами по едва заметному шраму на запястье — порезу от скальпеля, который она сделала утром в порыве гнева, когда уходила от Крейна. Ещё пару часов назад шрам был красной полосой, а к вечеру превратился в бледную, почти исчезающую линию. Способность к регенерации. Шрайбер не успела провести полноценные испытания, но первые признаки были налицо. И они были пугающими и восхитительными одновременно.       Отдать такое оружие в руки Пугало? Нет. Не ему.       Крейн был гением, да. Но он был и преступником. Его интерес ненаучный, не спасительный. Психиатр видел в этом новый инструмент для контроля, для устрашения, для пыток. Пугало бы нашёл способ обратить её открытие в нечто чудовищное. Он бы не стал лечить пациентов. Доктор Крейн бы начал калечить с невиданной прежде жестокостью.       Ливетта подошла к окну, посмотрела на зеленые листья деревьев. Страх за семью был огнём, жёгшим её изнутри. Но отдать Крейну формулу — значило предать саму себя, предать науку, предать любой принцип, который заставлял её идти вперёд. — Нет, — прошептала она в темноту, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучала не растерянность, а твёрдость своего намерения. — Крейн не получит формулы.       Лив принялась ходить по комнате. Если она не может отдать ему формулу, значит, ей нужно предложить что-то иное. Что-то, что удовлетворит его жажду знаний и власти, но не отдаст в руки психиатра ключ к её величайшему открытию. Нужно было создать иллюзию сотрудничества. Игру, в которой она будет на шаг впереди.