C'est la vie

***

      Переступив порог старенькой квартиры, биолог почувствовала себя не в своей тарелке. Обычная рутина — душ, чай, подготовка ко сну — прошли как в тумане. Она механически выполняла действия, в то время как её разум снова и снова прокручивал один и тот же момент.       Его руки. Его губы. Вкус кофе и чего-то ещё, неуловимого, запретного, сладкого. Она легла в постель, уставившись в потолок. «Пугало. Джонатан Крейн. Психиатр, который играет в Бога с человеческим страхом. Мужчина, который только что поцеловал меня так, будто искал во мне ответ на сложнейшее уравнение».       Она ворочалась до самого утра, пытаясь загнать навязчивые воспоминания обратно в самый «дальний ящик». Но у неё не получалось. Слишком живым было ощущение его прикосновений, слишком громким — эхо его шёпота.       «Чего он хочет через это добиться? — терзал её навязчивый вопрос. — Мои записи химических формул? Или…»       И этот вопрос «Или…» висел в темноте, пугающий и манящий одновременно. Она ненавидела эту неопределённость. Ненавидела ту лёгкость, с которой он вскрыл её защиту. Но больше всего она ненавидела ту маленькую, предательскую часть себя, которая, закрывая глаза, снова и снова возвращалась к тому поцелую, несмотря на все разумные доводы и горький опыт прошлого.       Следующие несколько дней в лаборатории прошли в странной, натянутой атмосфере. Джонатан Крейн удивил девушку своим поведением. Он стал нежным лезвием, завёрнутым в бархат.       Пугало начал проявлять заботу, но эта забота имела системный, почти лабораторный характер. Утром на её столе уже стояла чашка того самого кофе, который она однажды принесла с собой. Когда Ливетта углубилась в сложный расчёт и пропустила обед, Джонатан поставил перед ней тарелку с сэндвичем, даже не прерывая своего монолога о нейротрансмиттерах.       Психиатр следил за безопасностью коллеги с удвоенным рвением. Он даже поправил вентиль на газовой горелке, заметив, что тот подтекает. Но параллельно с этой заботой сквозила холодная отстранённость. Доктор Крейн не упоминал тот вечер ни единым словом, жестом или взглядом. Их разговоры вращались исключительно вокруг работы. Пугало не подходил к ней ближе, чем того требовала необходимость, и любое случайное прикосновение он пресекал, отступая на шаг.       Это сводило Ливетту с ума. Она чувствовала себя объектом его нового, самого изощрённого эксперимента. Крейн давал ей ложку тепла, чтобы тут же обдать ледяным душем. Он демонстрировал свою власть не через угрозы, а через чувства.       Передавая ей папку с результатами, их пальцы едва соприкоснулись. Лив инстинктивно вздрогнула, встревоженная вспышкой памяти. Крейн заметил это. Его глаза на мгновение встретились с её взглядом, и в них мелькнула та самая знакомая тень. Интерес, тепло и азарт. Но через мгновение это всё исчезло, сменившись привычной ледяной маской. — Тебе следует быть осторожнее с хлорсодержащими реагентами, — сказал он ровным голосом, отводя руку. — Твоя реакция сейчас замедлена. Признак усталости.       Сказав это Джонатан уехал оставил её одну с бьющимся сердцем и чувством полнейшей растерянности. Крейн видел её смятение. Он читал её как открытую книгу. И эта смесь заботы и холода была хуже любой насмешки или откровенного давления. Она заставляла девушку постоянно быть начеку, постоянно анализировать каждый его жест, каждое слово. Доктор Крейн не позволял ей забыть о том, что произошло, но и не давал этому развиться, держа её в подвешенном состоянии между страхом быть отвергнутой и надеждой на развитие во что-то большее.       Ливетта понимала — это была его форма контроля. Самый эффективный способ держать «ценный материал» в стабильном и предсказуемом состоянии. И самая мучительная пытка для неё.       Спустя две недели, Ливетта с ужасом начала ловить себя на мысли, что она оправдывает его. Когда в новостях сообщали о дерзком ограблении инкассаторской машины, где жертвам явились кошмарные видения, она мысленно отвечала: «Но никто не погиб, это была только психологическая атака. Джонатан ведь не убивает без необходимости». Узнав, что один из подручных Фальконе, терроризировавший восточный район и мешающий делам Крейна, был найден в панике полицией, бормочущим о пугалах, она почти одобрительно хмыкала: «Сам напросился. Доктор просто… провёл воспитательную работу».       Это рационализация предавала все её принципы, но она цеплялась за неё, как утопающий за соломинку. Иначе пришлось бы признать, что её тянет к монстру. А так — он был просто сложным, непонятым гением, использующим свои методы для… исправления несовершенств системы. Мысль была настолько абсурдной, что она сама над собой смеялась, но остановить это никак не могла.

***

      В пятницу, поздно вечером, после изматывающей встречи с Фальконе, где приходилось балансировать между угрозами и ложной почтительностью, Джонатан почувствовал острую, почти физическую потребность в разгрузке. В чём-то простом и предсказуемом. Его машина сама выехала на знакомую улицу и остановилась у её дома.       Крейн поднялся, бесшумно открыв дверь своим ключом. Его люди обыскали всё помещение и сделали дубликат ещё два месяца назад, когда Лив только начала, скрепя сердце, работать на Пугало. В квартире царил уютный хаос. В гостиной, на подоконнике, балансировала Ливетта. На ней была белая пижама и огромные наушники, из-под которых доносился приглушённый ритм весёлой поп-мелодии. Она босиком расхаживала по узкому подоконнику, поливая из маленькой лейки подвешенные на верёвочках хлорофитумы, подпевая себе под нос и покачивая головой в такт.       Пугало замер у двери наблюдая за ней. В этом не было ни капли той собранной, серьёзной студентки-биолога. Это была другая Лив — беззаботная, легкомысленная и абсолютно живая. Мужчина улыбнулся. Бесшумно прошёл вглубь комнаты и остановился вплотную за её спиной. Девушка неуклюже подпевала слова песни:

Jump up and down and move it all around. Shake your head to the sound, put your hands on the ground. Take one step left and one step right. One to the front and one to the side. Clap your hands once and clap your hands twice And if it look like this then you're doing it right.

      Лив совершенно счастливая, ничего не подозревая, повернулась, чтобы дотянуться до следующего горшка, и застыла, уперевшись взглядом в ужасающую маску. — Мамочки! — Раздался оглушительный, искренний визг.       Она подпрыгнула на месте, чуть не выронив лейку прямо на незваного гостя, и инстинктивно закрыла лицо рукой. Из-под маски донёсся его ровный, слегка насмешливый голос: — Да уж. Кто бы мог подумать, что моя маска прекрасно работает и без Фобоса. — Через прорези на неё смотрели не безумные глаза маньяка, а уставшие, почти печальные голубые глаза Джонатана Крейна.       Лив быстро спустилась с подоконника, сдёрнув наушники на шею. Её сердце всё ещё колотилось. «Вот же! Подкрался и стоит смотрит. Пугалёнок, блин!». — Я… я просто была в наушниках, — она виновато забрала прядь волос за ухо. — И маска не страшная. Просто… это было неожиданно.       Ботаник нахмурилась, словно сама себе не веря. Затем, на её лице замелькала хитрая улыбка. Она сделала пару шагов вперёд и, поднявшись на цыпочки, нежно чмокнула преступника в щеку. Её мягкие губы коснулись грубой, пахнущей пылью и химикатами ткани.       Джонатан замер, явно не ожидая такого поворота. Его плечи напряглись под мешковатым пиджаком. Лив, увидев его реакцию, тихо хихикнула, развернулась и упорхнула на кухню, оставив его одного в центре комнаты с часто бьющимся сердцем и призрачным теплом её поцелуя на щеке, которое жгло сильнее любого химического ожога.       Крейн тяжело выдохнул. «Ох, Ливетта. Что ты задумала?». Мужчина беззвучно последовал за ней на кухню как тень. Он застал момент, когда Лив открыла неприметную крышку погреба в полу и, словно Алиса, скрылась в кроличьей норе. Не раздумывая, он спустился по узкой лестнице за ней.       То, что открылось его глазам внизу, заставило его на мгновение забыть о цели своего визита. Это была не кладовая, а настоящая подземная оранжерея. Эдакая лаборатория алхимика. Влажный, густой воздух пах землёй, цветами и чем-то острым, электрическим. Свет исходил от фиолетовых фитоламп, отбрасывающих длинные, танцующие тени.                   Повсюду на стеллажах, в подвесных кашпо и прямо в грунте, росли самые причудливые растения: плотоядные венерины мухоловки с липкими ловушками, исполинская монстера с прорезями-глазницами в листьях, колючие кактусы, чей сок вызывал галлюцинации, и плющ, что оплёл все стены, создавая иллюзию живого, дышащего грота.       Ливетта, словно эльф в этом зелёном царстве, взяла его за руку и повела вглубь, к самому сердцу своей коллекции. Пугало замер. Вот он, священный алтарь: стеллаж, уставленный склянками, колбами и пузырьками с жидкостями всех оттенков — от изумрудного до кроваво-красного. Особое, почётное место занимали яды. Он узнавал их по этикеткам: аконит, белладонна, дигиталис. Выстроенные в ряд, как солдаты, готовые к бою.       Крейн снял маску, чтобы ничто не мешало его восприятию. Его пальцы сами потянулись к флакону с синеватым экстрактом. Ему безумно, до головокружения, хотелось изучить каждый образец, прочесть каждую этикетку, разгадать загадку, которую она так тщательно оберегала. Найти тот самый, единственный эликсир, что подарил ей эту удивительную регенерацию. Но он знал: любая ошибка, один неверный глоток, и самый ценный экземпляр в её коллекции может стать смертельным ядом. Пугало нужно было её разрешение. Её добровольное согласие. — Ищешь особый экземпляр? — её голос, смеющийся и бархатный, прозвучал прямо у его уха.       Лив подошла вплотную, её тело почти касалось его спины. — Я не так глупа, чтобы хранить это здесь, доктор Крейн.       Мужчина обернулся, и на его лице заиграла слабая, одобрительная улыбка. — О, я в этом не сомневаюсь. — Джонатан изобразил задумчивость, склонив голову набок. — Но когда же ты мне его покажешь? Ты должна была предоставить мне формулу, но подменила её на другую. Нарушив наш договор…       Пугало не закончил, потому что Ливетта уже отвернулась от него, полностью переключив внимание на белую кувшинку, плавающую в маленьком импровизированном пруду из разноцветных камушков. Цветок, будто чувствуя её присутствие, красиво раскрылся на поверхности тёмной воды, уходя корнями в таинственную глубину. Её игнор был оглушительным.       Джонатан понял, что логика и угрозы здесь бессильны. Пришло время сменить тактику. Он тихо подошёл сзади и обнял её, его руки сомкнулись на её талии, прижимая её спину к своей груди. Лив вздрогнула, но не вырвалась. Она с трудом сдержала стон, когда ощутила его горячее дыхание на своей шее, а затем — прикосновение его губ к чувствительной коже за ухом.       Он читал её как открытую книгу и знал все её слабые места. Знал, что нежные объятия и ласковые, почти невесомые поцелуи вдоль линии плеча обезоруживают сильнее любого яда в её коллекции.       Мужчина внимательно наблюдал за её реакцией: как замедлилось её дыхание, как расслабились плечи, как она непроизвольно откинула голову, давая ему больший доступ. Крейн был учёным, а она — его самым увлекательным исследованием. И когда Ливетта наконец не смогла сдержать тихий, сдавленный стон, отдаваясь его ласкам, он с безмолвным торжеством констатировал: крепость пала. А, его имя стало тем самым разрешением, которого он ждал: — Доктор Крейн…       Лив повернулась к нему лицом, её глаза были затуманены желанием и каплей неуверенности. Она робко, почти вопросительно, потянулась к его губам. Крейн не давил на неё, не торопил. Он медленно наклонился навстречу. Взял её руки в свои. Нежные поцелуи обожгли её кожу. Крейн целовал каждый пальчик. Каждый шрам. Лив, закусив губу, затаила дыхание. Девушка чувствовала как с каждым прикосновением теряет связь с реальностью всё больше. Джонатан окинул её пылающим взглядом. Взял за талию и усадил на край пруда. Лив охнула, а он поймал её губы своими, мягко, но настойчиво, ведя этот немой диалог, в котором каждое прикосновение было словом.       Когда она, смущённо и почти незаметно начала развязывать его галстук, Крейн скользнул холодными пальцами под край её пижамных шорт. Нашёл влажную ткань трусиков и легко, но уверенно оттянул её в сторону. Каждое его движение она чувствовала слишком остро — будто не кожей, а струнами своей души.       Его прикосновения были нежными и точными, как хирургический инструмент. Лив едва не соскользнула в воду расслабившись в его руках. Джонатан притянул её к себе, стянул шорты девушки вместе с бельем, освободив себе доступ. Пугало ласкал её, попадая в тот самый ритм, что заставлял бёдра Ливетты непроизвольно двигаться навстречу. С каждым круговым движением его пальцев она раскрывалась всё больше, её щёки заливал румянец, а дыхание сбивалось в прерывистые, горячие вздохи.       Лив сладко стонала прямо в его губы, её тело трепетало в его руках. Крейн, обычно такой собранный, с трудом сдерживал собственную дрожь. Девушка прогнулась немного назад, а его пальцы сильнее впились в её талию. Вскоре их поцелуй стал глубже, языки сплелись в жарком танце, а сладкие, нарастающие волны внутри неё достигли самой высшей точки. Девушка задрожала всем телом, вцепившись в его рубашку и облегчённо простонала. Крейн чувствовал её эйфорию каждой клеткой — как она сжималась вокруг его пальцев, отдаваясь ему полностью. — Джонатан… — снова прошептала она, уже тихо и бессознательно, уткнувшись лицом в шею мужчины.       Это было лучше любой награды. Её затуманенный взгляд, прерывистые стоны, его имя на её зацелованных губах — это был самый ценный трофей для химика. Её полнейшая капитуляция.       Лив, сильно зевнув от нахлынувшей разрядки и усталости, потянулась к ремню на его брюках, пытаясь ответить ему взаимностью. Крейн мягко, но твёрдо остановил её руку. — Ты устала. Пойдём спать, — его голос был низким и неожиданно заботливым. Он поцеловал её в лоб, сметая с него влажные пряди.       Она хотела было возразить, надув губы, но взгляд Крейна был строг, как у врача, предписывающего покой. Однако, уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке. Пугало помог ей забраться по лестнице из погреба и, не дав опомниться, взял на руки. Донёс до спальни, как хрупкую драгоценность. Уложив её в постель, он собрался уйти, но Ливетта слабо ухватилась за рукав его пиджака. — Прошу, останься.       Пугало кивнул. Снял пиджак и галстук. Лёг сзади, обняв её. Джонатан прижался к ней. Он был всё ещё крайне возбуждён, когда почувствовал, как её тело, ещё не остывшее от страсти, полностью расслабилось и погрузилось в сон. Крейн слушал её ровное дыхание, понимая, что эта ночь подарила ему не просто физическую близость, а куда более опасную и ценную вещь — её доверие. И он собирался беречь его, как самый редкий и нестабильный реагент.