C'est la vie

***

      Машина Крейна мягко въехала в ночной Готэм. Фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, блестящий под дождём, и редкие фигуры прохожих, что кутались в воротники и торопились по своим делам, не желая задерживаться в этой части города ни на секунду.       Воздух был тяжёлым, пропитанным сыростью и запахом прелых листьев, которые ветер сгребал в кучи у сточных решёток. Где-то вдалеке мигала неоновая вывеска круглосуточной закусочной — багрово-синяя, с перегоревшими буквами, отчего название «Open» читалось как «pen». Витрины закрытых магазинов ловили отражения луж, и в этих чёрных зеркалах иногда мелькали собственные тени — искажённые, пугающе длинные.       Пугало вёл автомобиль с привычной аккуратностью: плавный газ, выверенный поворот руля, никаких резких движений. Но мысли его были далеко, за гранью запотевшего стекла и убаюкивающего шума шин. Он думал о человеке, который костью в горле застрял на протяжении пары месяцев. Представлял, как старик откидывается в кресле, как его высохшая рука с синими венами тянется к стакану с виски. Сколько раз он сидел напротив, слушая этот низкий, пробирающий до косточек голос, чувствуя запах дорогого табака и чего-то ещё… Медленного, но верного разложения плоти.       Кармайн давно перешагнул черту. Чувствую свой скорый уход, он накинул удавку на шею Пугало и медленно затягивал её. Почему Крейн? Из всех преступников, только Джонатан представлял для него наибольшую опасность. Это произошло в том числе и благодаря Ливетте. Фальконе понимал, что с Пугало теперь шутки плохи. А, Крейн осознавал, что нужно избавиться от старика как можно скорее. Пока он на тот свет не утащил и его вместе с собой.       Бжж! Вибрация раздалась по салону, вырвав доктора Крейна из череды мыслей. Звонок. Звук был резким, чужим, как предсмертный крик в больничной тишине. Крейн взглянул на экран, и губы его тронула усмешка, лишённая тепла. Лёгок на помине, старый ублюдок. Он взял трубку. — Кармайн. — Доктор Крейн. — Голос Кармайна звучал маслянисто, почти дружелюбно, но Джонатан знал цену этому дружелюбию. — Рад, что вы ответили. Подъезжайте к старому порту сейчас. Пакгауз номер семь. Есть разговор. — О чём нам говорить? — холодно осведомился Крейн. — О вашем будущем, доктор. И о том, как вы мне задолжали за три месяца тишины.       Связь прервалась. Крейн сжал руль. Три месяца. Три месяца он прятал её, отводил подозрения, выставлял Ливетту обычной студенткой, не связанной с ним. И всё это время Фальконе молчал. Ждал. Готовился нанести удар.       Пакгауз номер семь встретил его запахом сырости, рыбы и гниющих водорослей. Тусклые фонари освещали бетонный пол, груды ящиков, и в центре этого полумрака — тяжёлая фигура Фальконе в дорогом пальто, с неизменной сигарой в зубах. Рядом с ним стояли двое громил с каменными лицами. — Доктор, — Фальконе раскинул руки в приветственном жесте, — проходите, не стесняйтесь. Чувствуйте себя как дома. Хотя — он оглядел убожество пакгауза, — домом это назвать сложно. В отличие от вашего замка.       Крейн остановился в нескольких шагах, держа дистанцию. — Чего вы хотите, Кармайн? — Прямота. — Кармайн усмехнулся. — Люблю прямоту. Хорошо, доктор, без предисловий. — Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым к потолку. — Мне нужен ваш новый препарат. Тот, над которым вы работали с вашей маленькой помощницей. Тот, что погружает людей в коллективные галлюцинации. Синхронизация сознаний кажется так? Красиво звучит.       Крейн молчал, обдумывая ответ. Откуда он узнал? В моём убежище есть крыса. — Я не знаю, о чём вы говорите, — чётко ответил Пугало. — О, бросьте. — Фальконе рассмеялся — густо, хрипло. — У меня везде люди, доктор. Даже в вашем замке. Не так много, как хотелось бы, но достаточно, чтобы знать: ваша студентка недавно синтезировала нечто интересное. И вы сами сказали, что это можно запускать в производство.       Крейн похолодел, но вида не подал. Кто-то из охраны? Из прислуги? Он быстро перебрал в голове всех, кто имел доступ к лаборатории. — Мои разработки не предназначены для… коммерческого использования, — ответил психиатр ровно. — Жаль. — Фальконе развёл руками. — Потому что я мог бы хорошо заплатить. Очень хорошо. Но раз вы не хотите по-хорошему… — Он сделал знак одному из громил.       Тот достал из ящика папку и протянул боссу. — Знаете, доктор, что у меня здесь? — Фальконе помахал папкой в воздухе. — Полная документация на ваши поставки в Аркхем за последние два года. Названия препаратов, объёмы, даты. И знаете, что интересно? — Он открыл папку, пробежал глазами по страницам. — Половина этих веществ не числится в официальных реестрах. Ни в медицинских, ни в каких других. То есть, по сути, вы производите и распространяете запрещённые вещества. Под видом лекарств для душевнобольных.       Крейн сжал челюсти, прожёг старого мафиози ненавистным взглядом. Он пожалел, что явился сюда один. Ему жутко хотелось уничтожить Фальконе раз и навсегда. За то, что смеет указывать ему. За то, что вызывает его на ковёр как шавку. — Это ложь. У меня есть все лицензии и разрешения. — Которые можно аннулировать за один день, если нужные люди получат нужную информацию, — сладко улыбнулся Фальконе. — А нужные люди у меня есть. В полиции, в суде, в городской администрации. Одно моё слово — и завтра к вам в замок нагрянут с обыском. Найдут то, что нужно. Арестуют вашу девчонку как соучастницу. И пока вы будете сидеть в камере, ваши формулы уплывут в хорошие руки.       Крейн молчал. В голове лихорадочно просчитывались варианты. Убить Фальконе прямо сейчас? Слишком рискованно — охрана, свидетели, последствия. Согласиться? Означает отдать разработки в руки мафии, которая использует их для контроля над городом. — Я вижу, вы размышляете, — продолжил Фальконе. — Это хорошо. Умные люди всегда размышляют. Но давайте я добавлю ещё один факт для размышления. — Он сделал шаг ближе, понизил голос: — Ваша девочка сейчас не одна, доктор. Тот парень, со шрамом… Кажется, они нашли общий язык. Мои люди видели, как она вошла к нему в комнату час назад. И не выходила. Дело молодое, знаете ли.       Удар пришёлся точно в цель. Крейн почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Ливетта снова с Тайлером. С этим глупым, никчёмным мальчишкой?! — Вижу, информация вас задела, — довольно констатировал Фальконе заметив быстро проскользнувшую эмоцию в его глазах. — Тем лучше. Значит, вы будете сговорчивее. Итак, доктор, моё предложение. Вы передаёте мне формулу «воскрешающего» препарата и право первого выкупа всей продукции галлюциногенов. Взамен я забываю о ваших маленьких секретах. И более того — я гарантирую безопасность вашей сотруднице. Потому что, скажу честно, у меня на неё тоже виды. Талантливые химики на дороге не валяются. — Она просто обычная девчонка. Лишь выполняет то, что я ей говорю. — Выдохнул Крейн, и в голосе его впервые за вечер прорезалась настоящая угроза. — Однако она помнит все формулы. И сможет изготовить препарат по моему заказу. А если не сможет… В таком случае вам должна быть безразлична её дальнейшая судьба. — Усмехнулся Фальконе. — Если вы согласитесь, это закроет все наши разногласия. Если нет… — Он развёл руками. — Тогда она может пострадать. Случайно, конечно. В ходе следствия. Или от рук вашего нового врага Джокера, который, кажется, совсем с катушек слетел. Мало ли что может случиться с ней или же её семьёй, верно?       Крейн стоял, плотно сжав челюсти, чтобы не сказать чего лишнего. Пугало чувствовал, как ярость закипает в крови. Он ненавидел Фальконе. Ненавидел Тайлера. Ненавидел себя за то, что запутался. В своих расчётах и формулах. В амбициях. Он жаждал славы, хотел до скрипа в зубах занять место этого старика. Стать новой главой мафии Готэма. — У вас есть время до завтрашнего вечера, — сказал Кармайн, заканчивая разговор. — Послезавтра я пришлю людей за формулой. Если её не будет — вы знаете, что случится. Всего хорошего, доктор. Берегите себя и свою… помощницу.       Он развернулся и, сопровождаемый громилами, прихрамывая, скрылся в темноте пакгауза. Крейн долго провожал его взглядом. Вернулся к машине.       С каждой новой улицей, которую фары вырывали из сырой темноты, в голове билась одна мысль, пульсирующая тяжелее, чем стук дождя по крыше: Ливетта. Фальконе. Сыворотка. Эти три слова вращались в такт дворникам, которые монотонно стирали водяную плёнку со стекла. Крейн ненавидел эту карусель. Ненавидел то, как имя «Ливетта» прорастало в сознании колючей проволокой, раздирая привычный, выверенный порядок мыслей.       Психиатр знал, что определённо не испытывает к ней чувств. Ему это чуждо. Абсолютно. Чуждо и также невозможно, как существование здоровой психики у пациента Аркхема. Все эти человеческие эмоции — липкие, неконтролируемые, глупые — он давно спрятал их внутри себя. Зарыл в том холодном подвале души, куда не доходил ни один луч света. Покрыл бетоном. Поставил сверху печать, чтобы даже не вспоминать.       Он уже давно стал олицетворением страха, он уже не мальчик, пишущий стихи под светом луны на чердаке. Но один раз он дал слабину. Три месяца назад. В ту ночь, когда остался у неё. Когда чувствовал тепло её сбившегося дыхания у своего плеча. Крейн помнил как предательски ровно стучало его собственное сердце — то самое сердце, которое он считал мёртвым. Как его пальцы, всегда такие точные и безжалостные, дрогнули, когда он убирал прядь волос с её лица.       Сразу после их последней встречи он заставил себя возненавидеть Лив. Люто, научно, обоснованно. Как биолог ненавидит вирус, который не вписывается в классификацию. Он перебирал в голове сотни способов сделать ей больно — не физически, нет, это было бы слишком просто. Он хотел раздавить в ней то самое тепло, которое едва не пробудилось в нём самом. А теперь… теперь всё рушилось.       Крейн сжал руль так, что пальцы онемели от боли. Готэм за стеклом расплывался в мазню из фонарей и теней, но он не замечал красоты этого хаоса. Он чувствовал, как хрупкая конструкция его мира — мира без чувств, мира чистой логики и страха — пошла трещинами. Из-за неё. Из-за Фальконе, который неожиданно решил, что играть с ним в шахматы — скучно, и предпочёл сжечь доску вместе со всеми фигурами. Пугало не знал, как это остановить. Это осознание висело в салоне таким же плотным, как запах озона перед грозой. Доктор Джонатан Крейн, человек, который научился управлять чужими страхами, впервые боялся по-настоящему — не того, что за окном, а того, что творится у него внутри.