КИНКТОБЕР 2025. ВИН

Саске сидел на коленях и смотрел в пол. Со стороны могло показаться, что он глубоко погружен в себя, но внутри он был натянут как струна — он ловил каждое слово, малейшее движение Господина, готовый к выполнению приказа. В помещении было просторно. Приглушенное освещение выхватывало из полумрака темно-бордовых стен отсветы хрусталя и лака. В воздухе висели густые клубы дыма от кальяна, смешиваясь с ароматом дорогого коньяка и кожи. Слышался перестук бокалов и приглушенный гул бесед. Вокруг были такие же, как и он сам. Он не мог многого увидеть, так как Господин приказал смотреть ему только в пол. Но при входе сюда, в начале вечера, Саске мог видеть других — много латекса и цепей, много обнаженной кожи на контрасте с безупречными костюмами, белыми воротниками. Сам Саске был практически обнажен, только изящные ремни портупеи из натуральной кожи обхватывали его бледное тело — грудь, торс, бедра, испещренные тонкими полосками и пятнами шрамов, оставляя кожу чувствительной к каждому прикосновению воздуха. Пах прикрывала кожаная полоска в виде стрингов, высоко посаженных. На шее был массивный ошейник из грубой кожи, с острыми шипами. От него тянулась цепь, которую держал Господин. Тот всегда говорил, что шипы на ошейнике Саске такие же острые, как и он сам — их длина и острота была соразмерна его непомерному эго. Обито далось нелегко его перевоспитание. Потребовалось больше года, чтобы Саске усвоил правила. Молчать, пока ему не разрешат говорить. Не делать никаких движений, пока ему не позволят. Обращаться к Обито никак иначе, как «господин». И еще много других правил, которые Саске пришлось буквально вбивать в голову. Он наступал на одни и те же грабли, нарочно, с какой-то мазохистской настойчивостью, пока наконец не сдался. Для Обито его вид сейчас был триумфом. Саске был идеален — покорный, собранный, тихий. И все это принадлежало ему одному. Обито сделал несколько шагов вперёд, потянув цепь за собой. Саске едва заметно вздрогнул и пополз за ним на четвереньках, покачивая бедрами, низко опустив голову с отросшими чёрными волосами. — Какаши, какая неожиданная встреча, — раздался сверху хорошо поставленный голос Обито. Он остановился, и натяжение цепи ослабло, позволив Саске замерть в своей позе на коленях. Взгляд, устремленный в полированный бетон пола, уловил на периферии движение — пару мужских лакированных туфель, черных, как смоль, с безупречными носками. — Сказал бы, что я рад тебя видеть, Обито, но, ты знаешь, я не склонен ко лжи, — послышался ответный голос. Он был бархатным, низким, и в нем чувствовалась легкая, почти ленивая усмешка, словно его владелец был слегка позабавен всей этой ситуацией. — Вывел, наконец, в свет своего знаменитого питомца? Весь клуб только и говорит, что о твоем новом приобретении. — Да, сегодня у нас действительно важный день, — ответил Обито, и Саске уловил в его тоне знакомые нотки горделивого удовлетворения. — Это его первое появление в столь многолюдном собрании. До этого мы оттачивали дисциплину в более камерной обстановке. — Говорят, ты добился поистине выдающихся успехов в его воспитании, — продолжил Какаши. Его голос был вежливым, но в нем сквозила легкая, нарочитая скептическая нотка. — Не то, чтобы я слабо верил в твои педагогические таланты, но… объект приложения сил, надо признать, был выбран не из простых. Тот стальной взгляд, что мелькал в газетах, вряд ли сулил покорность. Обито тихо хмыкнул, и Саске почувствовал, как цепь в его руке чуть дернулась. — Для тебя, старый друг, я могу сделать исключение и продемонстрировать. Уверен, даже твой изысканный вкус будет удовлетворен. Потом, конечно, с интересом посмотрю, на что способен твой собственный питомец. Говорят, он обладает редким даром — послушанием, идущим от сердца, а не от страха. Какаши положил руку на голову Ируки, что сидел на коленях рядом с ним, прижимаясь к его ноге. Его сабмиссив был одет в простые, но элегантные кожаные бриджи, его покорность была иной — более мягкой, почти нежной, но от этого не менее полной. Никаких шипов, никакого латекса. Покорность Ируки, которую Саске улавливал по едва слышным звукам его дыхания и по тому, как его щека коснулась ноги Какаши, была иной — более мягкой, почти нежной, идущей изнутри, но от этого не менее полной и глубокой. — Не смею даже вступать в соревнование с тобой, — парировал Какаши с той же легкой усмешкой в голосе. — Мои методы куда более старомодны. Я предпочитаю наблюдать, как другие прилагают титанические усилия. Это куда менее утомительно. — Скромничаешь, как всегда, — отозвался Обито, и в его голосе зазвучал вызов. Он слегка дернул цепь, и это был приказ внимать. — Саске. Поприветствуй господина Хатаке. Покажи, как ты усвоил уроки этикета. Повинуясь без малейшей задержки, Саске плавно подполз вперед, двигаясь на коленях. Он приблизился к лакированным туфлям. Наклонив голову, он по очереди прикоснулся губами к холодной, идеально отполированной поверхности сначала одной туфли, затем другой. Прикосновение было легким, почти церемониальным. — Здравствуйте, господин Хатаке, — произнес он четким, ровным голосом, поднимая взгляд ровно настолько, чтобы видеть пряжку на его ремне. Голос не дрогнул, хотя внутри все сжалось. — Для меня великая честь быть представленным вам. — Встань, — последовал следующий приказ Обито, короткий и не терпящий возражений. Саске медленно, с присущим ему даже в таком положении достоинством, поднялся с колен, выпрямляясь во весь рост. Он позволил себе поднять подбородок, обнажив гордую линию шеи, перехваченную массивным шипастым ошейником. Но взгляд его, как и предписывали правила, оставался опущенным, устремленным куда-то в область груди Какаши. Смотреть в глаза было строжайше запрещено. Он был выставлен напоказ, как живое доказательство триумфа воли его Господина. Обито медленно, почти с нежностью, провел пальцами по виску Саске, поправляя непослушную прядь чёрных волос, выбившуюся из строгой причёски и закрывавшую левый глаз. Его прикосновение было одновременно властным и обладающим — напоминанием о том, кому принадлежит каждую часть его существа. Затем рука скользнула ниже, к шее, к увесистому металлическому карабину. Раздался короткий, звонкий лязг, и цепь, до этого натянутая как струна, тяжело упала к его ногам, оставив на шее только тяжесть ошейника. — Нам с господином Хатаке не помешало бы промочить горло, — произнес Обито, его голос был ровным, но в нем слышалась легкая игра. — Сходи и принеси нам по бокалу выдержанного виски. В тот же миг, едва последнее слово слетело с его губ, Саске изнутри прошила волна вибрации. Массивная пробка, скрытая от посторонних глаз, была сделана из чёрного силикона, с утолщением у основания, и на низких частотах издавала едва слышный, но сводящий с ума гул, а на высоких — болезненно приятно давила на самую чувствительную точку внутри него. Это было внезапно, и по спине Саске пробежала мелкая дрожь, которую он тут же подавил. Обито небрежно держал в руке небольшой чёрный пульт с несколькими кнопками. Его лицо оставалось невозмутимым маской, но в глазах читалось любопытство. Он внимательно наблюдал за малейшей реакцией своего питомца. — Интересная модификация, — заметил Какаши, его бархатный голос прозвучал с одобрительным интересом. Он видел, как напряглись ягодицы Саске, как его дыхание на миг сбилось, прежде чем стало вновь ровным и контролируемым. — Дистанционное управление. Практично. — Эффективность — прежде всего, — парировал Обито, его палец лежал на кнопке, готовый в любой момент усилить интенсивность. — Это отучает от излишней самостоятельности. — Да, Господин, — сказал Саске, низко склоняя голову в поклоне, несмотря на то, что в его заднице гудела и вибрировала пробка, посылая по нервным окончаниям разряды сладкого, унизительного огня. И странно, но в этом унижении, в этой борьбе с собственным телом была своя, извращенная прелесть. Ему нравилось это ощущение — острое, животное, напоминающее, что он жив, что его воля проходит через это испытание, и что в конце его ждет награда — одобрение Господина. Он развернулся и направился к импровизированной барной стойке, что находилась в пятнадцати шагах. Каждый его шаг отдавался эхом в его теле. Вибрация то нарастала, заставляя его внутренности трепетать и сжиматься, то ослабевала, оставляя мучительное, пустое ожидание. Ему хотелось согнуться, просяще простонать, но он лишь глубже впивался ногтями в ладони, стиснутые в кулаки. Когда его пальцы обхватили два тяжелых хрустальных бокала, его прошибла особенно сильная, короткая вибрация, ударяя прямо по простате. Сладкая, почти невыносимая судорога пробежала от копчика до затылка. Бокалы дрогнули в его руке, и золотистая жидкость плеснулась на его пальцы. Он чуть не дернулся, но устоял, застыв на мгновение, сжимая холодный хрусталь так, что тот, казалось, вот-вот треснет. Каждая мышца его тела была напряжена до предела, на лбу выступили капельки пота. Обратный путь казался вечностью. Он чувствовал на себе взгляды — оценивающий, холодный взгляд Какаши и тяжелый, испытующий взгляд собственного Господина. Наконец, он снова опустился на колени, сначала протянув бокал Обито, затем — Какаши. Его руки не дрожали. — Впечатляет, — произнес Какаши, принимая бокал. Его пальцы слегка коснулись пальцев Саске, и это мимолетное прикосновение словно обожгло его. — Выдержка… безупречна. Редкое качество. — Это лишь малая часть того, на что он способен, — отозвался Обито, и в его голосе прозвучало глубокое, безраздельное удовлетворение. — Но и этого достаточно для первого раза. Доволен, Саске? — Очень, Господин, — тихо, но четко выдохнул Саске, уже подползая к его ногам, чтобы пристегнуть цепь обратно после краткого кивка. На его голову легла тяжелая, знакомая рука, одобрительно и почти нежно погладившая его. Это прикосновение было лучшей наградой, смывая все напряжение, всю боль, все усилия. Оно жгло приятнее любой вибрации, наполняя его чувством выполненного долга и странной, гордой радости. Он справился. И в глубине души, там, где еще тлели остатки его гордого «я», он знал — ему нравилось это чувство. Нравилось быть тем, кем гордится его Господин.