Найти тебя снова

1871 год. Париж. Золото и бархат британского особняка, разноголосый гул бала — всё это было для Влада чуждым фоном, декорацией, в которую он забрёл сам не зная зачем. Внутри него тикали последние песочные часы ожидания, он знал — их встреча близка. И всё же, когда его взгляд упал на неё, древнее сердце, казалось, пропустило удар. Её звали Вильгельмина. Пряди её волос были тёмными, как его собственная вечная ночь. Но глаза… Боги, эти глаза. В них читалась та же бездонная глубина. И цвет — тот самый, невозможный, существовавший лишь в его памяти. Цвет лесов Валахии, где изумрудная хвоя смешивается с рыжиной опавшей листвы и тёплой коричью влажной земли. Смотря в них, он видел не просто женщину — он видел отзвук потерянной родины и отблеск давно утраченного утра. Когда он приблизился, её взгляд был не испуганным, а изучающим. «Простите, месье, — тихо сказала она, — мы знакомы?» «Едва ли, — он мягко улыбнулся, и в его глазах мелькнула тень давно забытой нежности. — Но у этой ночи свои правила. Позвольте мне исправить эту ошибку». Он склонился в изящном поклоне. «Влад. И я прошу чести пригласить вас на этот вальс». Её рука легла в его ладонь. С первых же тактов музыки что-то неуловимо изменилось. Лёгкость, с которой их движения совпадали, была неестественной. Она не смотрела ему в глаза, её взгляд был обращён внутрь себя. «Странно, — прошептала она, больше себе, чем ему. — Танец… но не здесь. И музыка была иной…» Обрывки чужих воспоминаний всплывали в сознании, как пузыри со дна тёмного озера. Платье из грубого полотна, а не из шёлка. Запах дыма и полевых цветов вместо духов. Рука того же мужчины на её талии, но одетая в кожу, а не в лайковую перчатку. Голова у неё слегка закружилась. Музыка смолкла. Вильгельмина резко, почти бесцеремонно, отстранилась, её лицо побледнело. «Мне нужно… прошу прощения, мне нехорошо». И, не глядя на него, она, скомкав подол платья, почти побежала прочь из бального зала. Влад не стал её преследовать. Он отошёл в самую густую тень у колонн. Тихим, но повелительным шёпотом, неразличимым в общем гуле, он произнёс одно имя: «Мария». Из кружащейся толпы, будто сама случайность, к нему подошла молодая женщина с живыми, добрыми глазами и медными завитками, выбивавшимися из модной причёски. Её лицо, украшенное веснушками, было милым и открытым. «Господин, — её голос был тихим и мелодичным. — Вы звали?» «Мария, — обратился к ней Влад, не сводя взгляда с удаляющейся фигуры Вильгельмины. — Этой даме нужна подруга. Она чувствует себя здесь одиноко. Подойди к ней, помоги освоиться. Стань тем человеком, с которым она сможет быть откровенна». Он на мгновение перевёл на неё взгляд. «Помоги ей... привыкнуть ко мне». Мария легко кивнула, тёплая, понимающая улыбка тронула её губы. «Я поняла. У неё вскоре появится преданная подруга, которая с радостью расскажет, какой вы замечательный собеседник». Повернувшись, она растворилась в толпе, направляясь в ту же сторону, куда ушла смущённая Вильгельмина. Пока Влад наблюдал из тени, Мария с лёгкостью, отточенной веками, подобралась к Вильгельмине. Та стояла у высокого окна, пытаясь отдышаться после странного приступа смятения. «Кажется, этот вальс был слишком быстрым для кого-то из нас, — раздался рядом мягкий, сочувствующий голос. Вильгельмина обернулась и увидела улыбающуюся рыжеволосую девушку. — Мария де Верн, к вашим услугам. Вы не первая, кого эти балы доводят до лёгкого головокружения. Со мной в прошлый раз случилась настоящая истерика!» Искренний, немного самоироничный тон подействовал мгновенно. Напряжение в плечах Вильгельмины ослабло, и она невольно улыбнулась в ответ. «Вильгельмина. И да, должно быть, что-то в воздухе...» Мария оказалась прекрасной собеседницей. Она говорила о последних парижских сплетнях, смешных случаях на балах, и в её компании тревога Вильгельмины растаяла, сменившись весёлым, почти девичьим смехом. Они просидели в укромном уголке почти до конца бала, и Вильгельмина, возвращаясь домой в карете, ловила себя на мысли, что это был самый приятный эпизод всего вечера. Однако сквозь лёгкость общения с новой знакомой и смех над её остротами, в памяти с навязчивой ясностью всплывало другое — пронзительный, почти невыносимый взгляд незнакомца. Синие глаза Влада, холодные, как горное озеро, но с искрой какого-то невысказанного жара, прожигали её насквозь. Это не была влюбленность — нет, пока ещё нет. Но это было впечатление, глубокое и тревожное, от которого по спине бежали мурашки. Она ловила себя на том, что мысленно искала его в толпе, и смущённо отвергала это чувство, приписывая его странной магии вечера и собственному смятению. Дома, когда служанка помогла ей снять бальное платье и она осталась одна в своей изящной, но тесной будуарной комнате, странное чувство опустошения вернулось. Она медленно обвела взглядом кружевные шторы, фарфоровые безделушки, резное дерево кровати. Всё было мило, уютно... и чужое. Возникло стойкое, иррациональное ощущение, что её спальные покои должны быть иными — с высокими сводчатыми потолками, что её кровать должна стоять в нише под балдахином из тёмного бархата, а за окном должны быть не парижские крыши, а бескрайние леса, залитые лунным светом. Эта мысль была такой яркой и такой абсурдной, что она с силой тряхнула головой. Усталость взяла своё, и она погрузилась в беспокойный сон. И тогда он пришёл. Не изящный аристократ во фраке, а тот, другой — в одеждах, пахнущих дымом и ветром. Во сне он смеялся, его руки, сильные и уверенные, обхватили её талию, и он закружил её на просторной поляне, усыпанной полевыми цветами. Звучала не музыка оркестра, а мелодия, которую напевал он сам, низким голосом, и шелест листьев в кронах деревьев. Она смеялась, запрокинув голову, глядя на проплывающие облака, чувствуя себя невесомой, защищённой и... дома. Проснулась она с его именем на губах и с щемящим чувством потери, от которого в солнечной комнате стало холодно.