Наложница

Первая ночь в новых покоях прошла для Ширин на удивление спокойно. Она спала глубоким, почти животным сном, которым спят только те, кто научился беречь силы перед надвигающейся бурей. Это был не сон беспечности, а сон стратега, сознательно отключающегося для перезарядки. Ее тело, привыкшее к мягким толчкам дорожного экипажа, сначала не могло поверить в абсолютную неподвижность и тишину. Но постепенно оно смирилось, расслабилось, набралось скрытой энергии, в то время как подсознание, словно опытный управитель, раскладывало по полочкам вчерашние впечатления: холодную маску Эрика, уродливую ухмылку шаха, перекошенное страхом лицо Джавада. Ее разбудили не привычные звуки просыпающегося караван-сарая или дворцовой суеты, а пение каких-то невидимых птиц в ее маленьком, застенчном садике. Звук был чистым, колокольным, словно капли хрусталя падали в серебряную чашу. И второе – робкое, почти невесомое прикосновение. Ширин открыла глаза, не делая резких движений. Перед ней на коленях стояла Аиша. — Госпожа, уже почти полдень, — прошептала девушка, глядя на Ширин со смесью страха и неутолимого любопытства. В ее глазах читался немой вопрос: как можно так спать после того, что произошло? Как в этих стенах можно дышать полной грудью? Ширин потянулась на шелковых простынях, с наслаждением кошки, греющейся на солнце. Ее гибкое, тренированное тело выгнулось в сладостной, почти чувственной лени, каждый мускул наполнялся силой. Она зевнула, прикрыв рот изящно согнутой ладонью с тонкими, алебастровыми пальцами, и улыбнулась Аише своей самой безмятежной, глуповатой и лучезарной улыбкой, той самой, что свела с ума пол-Исфахана и почти вскружила голову самому шаху. — О, какой восхитительный сон мне приснился! — воскликнула она, и голос ее звенел, как те самые невидимые птицы. — А здесь, знаешь, так тихо и спокойно. Совсем-совсем не страшно, как мне казалось вчера. Воздух такой мягкий, пахнет жасмином и покоем. Она встала, и тонкая шелковая рубашка, в которой она спала, лишь подчеркивала плавные линии ее бедер и тонкую талию. Не надевая халат, босиком, она подошла к низкому столику, где на серебряном подносе, инкрустированном перламутром, уже был сервирован завтрак. Все было просто, но изысканно: свежие лепешки, еще теплые, с золотистым медом и маком, белоснежный овечий сыр в оливковом масле с травами, спелый инжир, лопающийся от сладости, и высокий хрустальный кувшин с гранатовым шербетом, по стенкам которого стекали рубиновые капли. — М-м-м, как же вкусно пахнет! — снова воскликнула Ширин, с наслаждением вдыхая аромат. — Ты не хочешь разделить со мной трапезу, милая Аиша? — она посмотрела на служанку с поддельным, трогательным простодушием, расширив свои изумрудные глаза. Та отшатнулась, будто ей предложили не лепешку, а раскаленный уголь. На ее лице застыла маска ужаса. — О, нет, госпожа! Это совершенно не подобает! — Как жаль, — надула губки Ширин, с детской обидой беря в руки спелый инжир. Он был теплым, будто его только что сорвали с ветки под южным солнцем. — А мне так одиноко в этой большой комнате. Расскажи мне что-нибудь, пока я завтракаю. Скрась мое одиночество. Например, о нашем господине. Он всегда такой… молчаливый и загадочный? Аиша замерла, словно превратилась в соленый столп. Ее глаза, и без того круглые, стали похожи на блюдца. — Госпожа, умоляю вас… о Мастере… нам, слугам, не положено говорить. Никогда. Это строжайший запрет. — Ах, вот как? — Ширин надкусила инжир, и капля липкого, янтарного сока осталась на ее нижней губе. Она лениво, с наслаждением слизала ее кончиком языка, наблюдая, как Аиша краснеет. — Ну, что ж, ладно. Не буду тебя смущать. Тогда расскажи о себе. У тебя есть возлюбленный здесь, во дворце? Должно же у такой милой девушки, как ты, быть сердце, полное тайны? Она видела, как по лицу Аиши разливается густой, алый румянец. Девушка опустила голову, смущенно теребя грубый край своего простого холщового платья. Ее пальцы дрожали. — Госпожа, что вы… какие могут быть возлюбленные у служанки… — О, я вижу, есть! — весело воскликнула Ширин, с наигранным восторгом хлопая в ладоши. Звон браслетов сопровождал этот жест. — Не скромничай! Мужчинам это нравится, знаешь ли, когда девушки краснеют и опускают глазки. Это делает нас такими беззащитными, такими… управляемыми. Правда? Она встала и плавно, словно двигаясь в незримом танце, подошла к огромному зеркалу в серебряной раме. Взяла в руки резную костяную расческу и начала медленно расчесывать свои густые каштановые волосы, от которых исходил легкий аромат розового масла. В зеркале она ловила отражение смущенной Аиши. — Знаешь, мой прошлый господин, Джавад, часто говорил, что моя глупость – это дар от самого Аллаха. Мужчины, видишь ли, чувствуют себя такими умными и сильными рядом с глупенькими женщинами. Им кажется, что они нас полностью контролируют, что мы – открытая книга. — Она повернулась к Аише, ее глаза блеснули лукавством, и она подмигнула. — А мы ведь можем играть в эту игру, да? Можем делать вид, что мы – именно та книга, которую они хотят прочитать. Аиша смотрела на нее, словно загипнотизированная кобрами факира. Простодушная, бесхитростная болтовня Ширин, ее кажущаяся откровенность и полное, оглушительное отсутствие надменности, свойственной другим наложницам и фавориткам, понемногу растопили первый лед страха. В сердце служанки, привыкшей к окрикам и унижениям, шевельнулось что-то теплое, похожее на надежду. — Я… я не знаю, госпожа, — пробормотала она, но в ее голосе уже не было прежней окаменелой покорности. — Зови меня просто Ширин, когда мы одни, — снисходительно, по-дружески сказала та. — Мы же подружки теперь, верно? Две девушки в этом огромном, холодном месте. Нам нужно держаться вместе. После завтрака, который Ширин съела с демонстративным удовольствием, она объявила, что хочет осмотреть свой сад. Аиша, уже гораздо более оживленная и разговорчивая, кивнула и повела ее через небольшую, почти незаметную стеклянную дверь, скрытую в стене за тяжелой портьерой. Сад оказался крошечным, но прекрасным, как драгоценная миниатюра в лаковой шкатулке. Он был окружен со всех сторон высокими, гладкими стенами из желтого песчаника, увитыми темно-зеленым плющом, в котором то тут, то там поблескивали, как бирюза, ягоды. В центре бил небольшой фонтан в виде лотоса, из которого вода стекала в мраморный бассейн, где плавали золотые и алые рыбки. Воздух был густым и тяжелым от ароматов ночного жасмина, дамасских роз и какого-то незнакомого, пряного растения с серебристыми листьями. Дорожки были посыпаны белым гравием, хрустевшим под босыми ногами Ширин. Это была идеальная, но абсолютно закрытая от всего мира клетка. Рай, границы которого можно было окинуть одним взглядом. Прогуливаясь по узкой, извилистой дорожке, Ширин заметила другого слугу – молодого парня, который с сосредоточенным видом подстригал розовые кусты. Он был высоким, плечистым, с упрямым, резко очерченным подбородком и густыми, темными, колючими волосами, на которые солнце клало медные блики. Его рубашка была расстегнута на груди, открывая загорелую, блестящую кожу. Увидев их, он резко, почти по-военному выпрямился и опустил голову, уставившись на свои грубые, в царапинах и земле, сапоги. — О, смотри, Аиша, садовник! — весело воскликнула Ширин, легко подбегая к нему. Ее босые ноги не ощущали ни колючек гравия, ни жара камней. — Привет! Как тебя зовут? Парень молчал, словно не слышал, уставившись в землю так, будто хотел прожечь в ней взглядом дыру. Мускулы на его скулах напряглись. — Его зовут Фарук, госпожа, — шепотом, словно выдавая государственную тайну, подсказала Аиша. — Фарук! Какое красивое имя! — Ширин подошла так близко, что могла разглядеть каждую капельку пота на его висках и тонкую сетку капилляров на скулах. Она чувствовала исходящее от него тепло и запах свежескошенной травы и земли. — А эти розы… они такие нежные, а шипы такие острые. Они не колются? У тебя такие сильные руки, наверное, шипы им нипочем, да? Она протянула свою руку – ухоженную, с тонкими пальцами и аккуратными ногтями, словно желая прикоснуться к его загорелой, покрытой старыми шрамами и мозолями кисти, сжимавшей секатор. Но остановилась в сантиметре, не дотрагиваясь. Фарук вздрогнул всем телом, будто от удара током, и резко отшатнулся, словно ее пальцы были раскаленным железом. Его уши и шея пылали густым багрянцем смущения и ярости. — Госпожа, прошу вас… — пробормотал он, и его низкий, хриплый голос прозвучал, как скрип ржавых ворот. — Ах, прости, я, наверное, мешаю тебе работать, — с наигранной, сладкой виноватостью сказала Ширин, отступая на шаг и складывая руки на груди. — Ты такой серьезный и молчаливый. Тебе не нравится, когда с тобой говорят? Или просто не нравится, когда с тобой говорю я? Фарук молчал, сжимая рукоять секатора так, что его пальцы, покрытые старой, потрескавшейся кожей, побелели от напряжения. Казалось, еще мгновение – и дерево треснет. — Он… он не очень разговорчив от природы, госпожа, — снова, запинаясь, вступилась Аиша, сама смущенная и взволнованная этой немой сценой. — Я поняла, — Ширин вздохнула с преувеличенной, почти театральной грустью. — Все здесь такие молчаливые. Прямо как наш господин. Ну, что ж, не буду тебе мешать, Фарук. Твои розы… они действительно прекрасны. Продолжай свой труд. Она повернулась и, уходя, нарочито медленно направилась к ажурной беседке из белого мрамора, стоявшей в дальнем углу сада. Она спиной чувствовала его взгляд – пристальный, растерянный, злой – упирающийся ей в спину. Весь день прошел в подобных мелких, почти невидимых стычках. Она заставляла Манижу рассказывать дворцовые сплетни – о том, какая наложница впала в немилость, какой вельможа проиграл в кости состояние, о забавных проделках шутов. Сама же при этом строила из себя непонятливую, восторженную простушку, которая то восхищалась очевидными глупостям, то задавала неудобные, детские, но острые вопросы, на которые у служанки не было ответов. «А почему шах так поступил с той наложницей? Разве он ее не любил? А что она почувствовала?». Вопросы, которые в стенах дворца были не просто неуместны – они были опасны. Она изучала не только людей, но и само пространство, данное ей в удел. Ее покои были безупречны, роскошны, но абсолютно лишены личности. Ни одной личной вещи предыдущих обитателей, ни намека на вкус или характер хозяина. Даже книги на полках – сборники стихов Хафиза и Руми, трактаты по астрономии – были словно казенным имуществом, выданным для создания видимости уюта. Ни пометок на полях, ни закладок, ни случайно оброненных пергаментов с черновиками стихов. Смертельная стерильность. Под вечер, когда солнце уже клонилось к зубчатым стенам, окрашивая сад в багряные и золотые тона, Манижа принесла ужин. На этот раз это были пиляф с бараниной и абрикосами, тушеные баклажаны с гранатовым соусом и легкое вино, разбавленное водой. Пахло корицей и кардамоном. Ширин, сидя на шелковых подушках, решила рискнуть и сделать первый пробный шар, запущенный за пределы своей клетки. — Милая Аиша, — начала она, томно обмахиваясь веером из павлиньих перьев. — У меня к тебе огромная просьба. Не могла бы ты передать нашему господину… мою самую искреннюю благодарность? За эти прекрасные комнаты, за этот восхитительный садик, за такую заботу. Я бы сама хотела лично его поблагодарить, поклониться ему в ноги… но… я не знаю, можно ли. Я не хочу нарушить его покой. Аиша, только что начавшая расслабляться, снова стала похожа на испуганного кролика, застигнутого в капустнике охотничьей собакой. Ее глаза округлились, а пальцы судорожно вцепились в край подноса. — О, нет, госпожа! Умоляю вас, даже не думайте о таком! Мастер… он не любит, когда его беспокоят по пустякам. Никто, абсолютно никто не входит в его личные покои и лаборатории без вызова. Это… это смертельно опасно. — Никто? — Ширин наклонила голову набок, ее зеленые глаза широко раскрылись от детского изумления. — Но это же невозможно! Он же не может сам себе и еду готовить, и постель стелить, и свечи зажигать? Он что, джинн? — Это делает Азад, госпожа. Только он один. Слуги приносят все необходимое до определенной двери, а старик Азад заносит это внутрь. Больше никто. Никогда. — Азад… этот старый, серьезный и молчаливый господин? — Ширин глубоко вздохнула, прикладывая руку к сердцу, словну оно готово было разорваться от сострадания. — Бедный, бедный мой господин. Наверное, он очень одинок. Может, ему нужна компания? Я могла бы его развеселить! Я умею рассказывать смешные истории и петь забавные песенки. Я могла бы танцевать для него здесь, в саду, а он бы смотрел из окна! Аиша смотрела на нее с таким неподдельным, первобытным ужасом, будто Ширин предлагала пойти погладить спящего льва за ухом. — Госпожа, умоляю вас, заклинаю всем святым, даже не думайте о таком! Мастер… он не такой. Он не нуждается ни в чьем веселье. — Не такой? — Ширин подперла подбородок рукой, ее взгляд стал томным, заинтересованным и немного мечтательным. — А какой он? Он, наверное, очень красивый под маской? Я уверена, что да. У него такие интересные, глубокие глаза. Они горят изнутри, как темные угли. Мне кажется, под маской скрывается лицо очень красивого, но несчастного мужчины. Может, он просто стесняется? А на самом деле он прекрасен? Аиша, казалось, готова была провалиться сквозь мраморный пол. Она зашептала, бросая панические взгляды на дверь, будто боялась, что сами стены их услышат: — Госпожа, никогда, слышите, никогда не говорите так! Никто не видел его лица! Никто из тех, кто видел… те не рассказывают об этом. Никогда. Они либо исчезают, либо… они уже не те. Это табу. Самое главное табу во всем дворце. В ее голосе звучала такая искренняя, неподдельная, до костей пропитавшая ее тревога, что Ширин на секунду отбросила маску легкомысленной глупышки. В ее изумрудных глазах, как вспышка молнии в летнюю ночь, мелькнула искра настоящего, живого, жгучего интереса. Не страха, а любопытства охотника, учуявшего след редкого, неуловимого зверя. — Понятно, — тихо, почти про себя, сказала она. — Значит, это его самая большая тайна. Сердце всей этой загадки. Она снова улыбнулась, мгновенно возвращаясь к своей роли наивной птички в золоченой клетке. — Ну, не будем о грустном. Давай-ка лучше подумаем, какое платье мне надеть завтра. Хоть меня никто и не видит, кроме тебя да этого угрюмого Фарука, но нужно же поддерживать красоту, правда? Женщина должна быть прекрасной всегда, даже для самой себя. Она провела остаток вечера, устроив настоящий показ мод перед большим зеркалом. Она примеряла одно одеяние за другим из принесенного ей богатого сундука: струящиеся шаровары цвета утренней зари, облегающие кафтаны из парчи, расшитые серебряными нитями, прозрачные накидки, затканные искрящимися блестками, словно роса на паутине. Она заставляла Манижу восхищаться то одним, то другим, спрашивала ее мнения, болтала о пустяках – о том, какие духи дольше держатся, как лучше подвести глаза сурьмой, чтобы они казались еще больше. Она смеялась своим серебристым, переливчатым смехом, который, казалось, мог оживить самые темные уголки этих бездушных покоев. И понемногу, неуклонно, она превращала свою служанку из запуганной, забитой рабыни в невольную сообщницу, очарованную и плененную этой иллюзией беззаботной, почти сестринской дружбы. Когда Аиша наконец ушла, пожелав ей спокойной ночи с заискивающей, но уже искренней улыбкой, Ширин осталась одна. Тишина, вначале казавшаяся гнетущей, теперь была наполнена смыслом. Она погасила все лампы, кроме одной маленькой, масляной, и подошла к окну. Полная, круглая, как лицо спящего божества, луна заливала серебристым, холодным светом ее сад. Тени от решетки падали на пол черными, четкими полосами, словно барьеры в невидимой тюрьме. На ее лице, освещенном лунным серпом, не было ни легкомысленной улыбки, ни наигранной глупости. Оно было спокойным, гладким, как поверхность горного озера, и столь же глубоким. Глаза, лишенные теперь притворного блеска, стали темными, почти черными впадинами, в которых копилась сосредоточенная, неумолимая воля. Она добилась первого, тактического успеха. Она посеяла первые семена смущения и личной привязанности среди слуг. Она узнала первые, самые важные границы дозволенного – личные покои Эрика были абсолютным табу, неприкосновенным святилищем, охраняемым страхом смерти. И самое главное – она почувствовала подлинный, глубокий, иррациональный страх, который окружал его личность. Это был не страх перед жестокостью, о которой ходят слухи, а нечто более древнее, первобытное – страх перед Непознаваемым, перед Иным. Этот страх был куда более прочным и надежным засовом, чем любые железные двери и решетки. «Он не такой», – сказала Аиша, и в этих словах был ужас перед чем-то, что не укладывается в привычные рамки. «Сладость в моих чертогах долго не живет»,– сказал он сам, и в этом было не предупреждение, а констатация закона природы, вроде того, что огонь жжется, а лед холоден. Ширин провела кончиками пальцев по холодной, идеально гладкой поверхности стекла. За ним был мир, но мир, ограниченный стенами. А за стенами – лабиринт, в центре которого скрывался Минотавр в фарфоровой маске. «Посмотрим, мой загадочный господин.»– пронеслось в ее голове, и в темноте, в отражении окна, ее губы тронула улыбка. Она медленно повернулась от окна и легла в постель. Шелк простынь был прохладным и нежным. Она закрыла глаза, но не для того, чтобы спать, а для того, чтобы планировать. Завтра предстоял новый день. Новый раунд. И она уже придумывала, как сделать свой следующий, более смелый ход. Возможно, стоит отправить ему что-нибудь. Не лично, конечно, через Азада. Цветок. Сорвать тот самый розовый бутон, что чуть не уколол ее сегодня. Или написать смешной, корявый стишок. Что-то абсолютно безобидное, детское и глупое. Просто чтобы напомнить о своем существовании. Просто чтобы увидеть, каков будет ответ из тени. Откликнется ли эхо? Или ее послание канет в бездонный колодец его молчания?