Наложница

Следующие несколько дней стали для Ширин временем терпеливого, методичного картографирования своего маленького мира. Она была тенью, эхом, отражением в зеркале — всегда улыбчивой, всегда безмятежной, всегда занятой лишь своей внешностью и мимолетными впечатлениями. Аиша постепенно оттаивала. Теперь она не просто выполняла обязанности, а с нетерпением ждала утра, чтобы поделиться с госпожой новыми крохами дворцовых сплетен, которые ей удавалось собрать. Ширин никогда не требовала, лишь мягко подталкивала, задавая наводящие вопросы, словно случайно. — О, эта бедная Лейла! — вздыхала она, когда Аиша рассказала об очередной опальной наложнице. — Наверное, ее сердце разбито. А что с ней теперь будет? Ее отправят в прачечные? Тебе не страшно, что однажды и с тобой так поступят? — Мне нечего терять, госпожа, — честно отвечала Аиша, и в ее глазах читалась горькая правда. — Мы, слуги, как пыль на ветру. Сегодня здесь, завтра — там. — Не говори так, — ласково журила ее Ширин, протягивая ей одну из своих сладостей. — Ты для меня как сестра сейчас. Я бы очень грустила без тебя. Это была ложь, но ложь, подкрепленная действиями. Ширин научилась искусно симулировать легкие недомогания — головную боль, меланхолию, — которые заставляли Аишу чувствовать себя нужной и важной, когда она готовила успокаивающие травяные настои или читала вслух стихи. Ширин делилась с ней духами, дарила ленты для волос, и с каждым таким жестом стена между госпожой и служанкой становилась все тоньше. С Фаруком дело обстояло сложнее. Он был крепким орешком. Ширин продолжала свои «случайные» прогулки по саду в то время, когда он там работал. Она не заговаривала с ним напрямую, но ее присутствие было всегда ощутимо. Она могла громко восхищаться его работой, обращаясь к Аише, но так, чтобы он непременно слышал: «Смотри, как ловко Фарук подрезал эти кусты! Наверное, нужно иметь большую силу и терпение, чтобы быть садовником». Она оставляла на камне рядом с ним, где он обычно ставил свой кувшин с водой, спелый персик или горсть фиников, словно невзначай. Сначала он игнорировал эти дары. Но однажды Ширин заметила, что персик исчез. Ее следующим шагом стала кухня. Через Манижу она узнала, что прислуживает там — пожилой, молчаливый мужчина по имени Абдул, бывший солдат, получивший ранение в ногу и нашедший пристанище у плиты. Он был известен своим скверным характером и нелюдимостью. Однажды утром Ширин, накинув простой шелковый халат, сама направилась на кухню — место, куда особы ее статуса никогда не заходили. Это было царство жары, пара и звонко бьющейся посуды. Воздух был густым от ароматов специй, жареного мяса и свежеиспеченного хлеба. Абдул, хромая, переставлял тяжелые медные котлы. Его лицо было покрыто шрамами, а взгляд исподлобья был колючим и недружелюбным. Увидев Ширин, он не выказал ни страха, ни почтения, лишь нахмурил свои седые, кустистые брови. — Ты ошиблась дверью, госпожа, — прохрипел он. — Здесь не место для наложниц. Ширин сделала свой самый беззащитный и виноватый вид. — О, прошу прощения, уважаемый Абдул! Я знаю, что мне не положено здесь быть. Но… — она опустила глаза, играя складками своего халата. — Мне так полюбились те лепешки с медом, что ты готовишь по утрам. Они напоминают мне о доме. Я хотела лично поблагодарить тебя. Ты — настоящий мастер своего дела. Лесть была грубой и очевидной, но она была произнесена с такой искренностью в голосе и с таким восхищением во взгляде, что Абдул оторопел. От него ждали ворчания, а не благодарностей. Он пробормотал что-то невнятное и повернулся к плите. — Я не задержусь, — поспешно сказала Ширин, но не уходя, а сделав шаг ближе, будто зачарованная процессом. — О, смотри, Аиша, как он мешает этот соус! Ни одна женщина в нашем гареме так не умеет. Это же требует мужской силы, да, Абдул? Она говорила с ним не как с слугой, а как с уважаемым ремесленником. Она задавала ему простые, почтительные вопросы о его работе: сколько нужно сандаловой коры для этого аромата, как добиться такой хрустящей корочки на лепешках. Сначала он отвечал односложно, но Ширин видела, как его плечи понемногу расправляются. Ему, старому солдату, льстило это неожиданное внимание от такой красивой женщины, пусть даже и находящейся в немилости. Вскоре ее утренние визиты на кухню стали ритуалом. Она приходила не каждый день, но достаточно часто, чтобы это вошло в привычку. Она приносила с собой маленькие «подарки» — коробочку с дорогими финиками из своего пайка, флакончик розовой воды. «Это для тебя, Абдул. Ты так много работаешь в этом жару, должно же что-то охлаждать воздух вокруг тебя». Однажды, застав его за чисткой огромной рыбы, она воскликнула: —Боже мой, какие у нее огромные, стеклянные глаза! Они напоминают мне глаза того карпа в нашем садовом фонтане. Тот тоже всегда смотрит на меня так, будто что-то знает. Ты не находишь? Абдул, увлеченный работой, на удивление, поддержал разговор. —Рыба — немое создание, госпожа. Она ничего не знает. В отличие от старых стен. Ширин почувствовала, как у нее защемило под сердцем. Это был первый намек на что-то большее. —Старые стены? — она наклонила голову с нескрываемым любопытством. — Они что, умеют говорить? Старый повар фыркнул, проводя острым ножом по чешуе. —Они не говорят. Они помнят. Эти стены видели многое. И не все слепы, как рыба в фонтане. Он больше не сказал ни слова, но для Ширин это было целым откровением. Она поблагодарила его за рыбу и удалилась, понимая, что сделала еще один маленький, но важный шаг. Абдул, с его прошлым и его положением на кухне — узле информации дворца, — мог стать бесценным источником. Тем временем, ее «дружба» с Аишей достигла нового уровня. Как-то вечером, когда та помогала ей готовиться ко сну, Ширин, глядя в зеркало, внезапно сделала грустное лицо. — Знаешь, Аиша, иногда мне кажется, что я здесь никому не нужна. Ни господину, никому. Я как тот карп в фонтане — красивая, но запертая в маленьком мирке. И я даже не знаю, что я сделала не так. Почему шах решил так жестоко поступить со мной? Подарить меня, как вещь… — она позволила голосу задрожать, и на глазах выступили настоящие слезы — слезы обиды и гнева, которые она мастерски выдала за слезы печали. Аиша, стоявшая за ее спиной с гребнем, замерла. Ее собственное лицо в отражении исказилось от сочувствия. —О, госпожа… не плачьте. Это… это не ваша вина. Такова воля шаха. У него… свое чувство юмора. — Чувство юмора? — Ширин фыркнула сквозь слезы, вытирая их краешком рукава. — Это жестоко. Разве он не видит, что наш господин… что он… — она сделала паузу, будто боясь произнести вслух. — Что он даже не смотрит в мою сторону? Может, он ненавидит женщин? Или я ему противна? — Нет! — вырвалось у Аиши, и она тут же испуганно оглянулась, понизив голос до шепота. — Нет, госпожа. Он… он просто не такой. Он живет в своем мире. В мире чисел, чертежей и механизмов. Говорят, он может неделями не выходить из своей лаборатории, не есть, не спать. Для него все люди — это просто… шестеренки в большой машине. И шах… шах просто бросил в его механизм красивый, но ненужный цветок. Это была самая длинная и откровенная речь Аиши. Ширин слушала, затаив дыхание, впитывая каждое слово. — Значит, он не злой? — прошептала она, глядя на Аишу в зеркале. — Просто… отстраненный? Аиша пожала плечами, снова став осторожной. —Кто знает, что такое зло? Он… он не причиняет вреда без причины. Но те, кто мешает его работе… исчезают. Тихо и навсегда. Поэтому все его и боятся. Не потому что он мучает людей, а потому что он… стирает их, как ошибочную строку с пергамента. Ширин медленно кивнула, делая вид, что успокоилась. —Спасибо, что сказала мне это. Мне стало… легче. По крайней мере, теперь я знаю, что дело не во мне. Я просто оказалась не той шестеренкой. Она обернулась и взяла Аишу за руку. —Обещай, что никогда не оставишь меня одну здесь. Ты — единственный друг, что у меня есть. И Аиша, с сияющими от жалости и преданности глазами, кивнула. —Обещаю, госпожа. Я всегда с вами. С Фаруком прорыв случился неожиданно. Ширин, проходя по саду, заметила, что он порезал руку о шип розы. Кровь текла по его ладони, а он лишь хмуро смотрел на нее, словно не зная, что делать. Ширин, не говоря ни слова, подошла к нему. Она была в своем легком платье, и подол его волочился по земле. Достав из складок маленький, изящный платочек из тончайшего батиста, она протянула его ему. — Держи, — сказала она просто, без своей обычной игривости. — Прижми, кровь остановится. Фарук смотрел то на свою окровавленную руку, то на белоснежный платок, который она ему протягивала. В его глазах бушевала война — гордость, недоверие и простая человеческая потребность в помощи. — Я… испачкаю, — хрипло произнес он. — Платок — вещь. Его можно постирать, — парировала Ширин, все еще держа его. — Руку не вернешь. Их взгляды встретились. Впервые он смотрел на нее не как на досадную помеху или объект вожделения, а как на человека. Он медленно, почти нехотя, взял платок и прижал к порезу. — Спасибо, — пробормотал он, глядя в землю. — Не за что, Фарук, — мягко ответила Ширин и, развернувшись, ушла, оставив его наедине с его мыслями и окровавленным батистом. На следующий день, когда она вышла в сад, на том же камне, где она оставляла ему угощения, лежал ее платок. Он был тщательно выстиран, отглажен и сложен в идеальный квадрат. Рядом с ним лежал один-единственный, идеально сформированный бутон белой розы, без единого шипа на стебле. Ширин подняла и то, и другое. Платок пах солнцем и мылом. Роза — нежным, холодным ароматом. Она не улыбнулась. Это был не повод для улыбки. В тот вечер, оставшись одна, она поставила розу в маленькую вазочку у своего изголовья. Она смотрела на ее белые лепестки в лунном свете. Ее сеть была расставлена. Аиша — ее глаза и уши, преданное сердце. Абдул — потенциальный источник мудрости и информации извне. Фарук — молчаливый страж, чья верность, возможно, начала менять вектор. Они были всего лишь слугами. Пылью на ветру. Но именно пыль, проникая повсюду, знает все секреты самых неприступных крепостей. И Ширин научилась говорить на языке этой пыли. Она не спрашивала о нем, о Мастере. Она ждала, зная, что теперь, когда она стала для них своей, тайны начнут просачиваться к ней сами, как вода через трещины в камне. И она была готова их принять.