归 / Не спеши умирать за меня

"Это было не знакомство, а возвращение домой. Он протянул руку, чтобы помочь ему сойти с подножки трамвая, и в этом жесте была вся будущая история их жизни — поддержка, опора, безопасность."

Пять лет назад. Чу Ваньнин, как всегда, задержался на работе, не испытывая ни малейшей охоты возвращаться в пустые стены, что звались его домом. На улице сгущался холодный туман, а тяжелые свинцовые тучи готовились пролиться на город дождем. Усталый, он побрёл к остановке. Войдя в почти пустой последний трамвай, он уставился в окно, где мелькающие огни и силуэты зданий расплывались в мутные пятна. Он погрузился в свои мысли, отгородившись от всего мира, и чуть не проехал свою остановку. Рывком поднявшись, он поспешил к выходу, но его изящный ботинок неудачно соскользнул со ступеньки. Равновесие было потеряно, и земля ушла из-под ног. Но падение не состоялось. Внезапно сильная, уверенная ладонь схватила его за локоть, крепко, почти грубо, вернув его в вертикальное положение. Чу, смертельно боявшийся потерять лицо в любой ситуации, с испугом посмотрел на незнакомую руку, ощутив исходящее от нее странное, согревающее тепло. Затем его взгляд медленно пополз вверх, пока не встретился с лицом, озаренным беззаботной улыбкой и двумя предательски милыми ямочками на щеках. Озорной, как весенний ручей, голос выдернул его из дымки оцепенения: — Учитель, а я и не думал, что вы такой растяпа! А кто под ноги смотреть-то будет? Чу окаменел, с первого же звука узнав этот голос. — Мо Жань? — имя сорвалось с его губ вместе с изумленным выдохом. — Ты что здесь делаешь? Растерянность и полное непонимание того, как его ученик оказался здесь, в этот час, в этом месте, обрушились на него, словно снежная лавина. — Да так, неподалеку нужно было кое-что прикупить Сюэ Мэню, — невозмутимо ответил Мо Жань, как будто встречать своего учителя в полночь на трамвайной остановке было само собой разумеющимся. Ваньнин, мгновенно натянув на себя маску достопочтенного и строгого наставника, одёрнул руку, и его голос стал ледяным: — Нельзя так ученикам шляться ночью, куда не попадя. — Так это нас же достопочтенный учитель так завалил перед экзаменами, что и времени на сон нет, не то что на прогулки, — парировал Мо Жань, и в его тоне снова запрыгали веселые, дразнящие нотки. Чу, судорожно сжав губы, резко развернулся и зашагал прочь. «О чём я только что подумал? Почему так бешено колотится сердце?» — хаос бушевал у него в груди. Ему нельзя было допускать таких неправильных, запретных мыслей. Репутация, принципы, необходимость «держать лицо» — всё это хором читало ему нотации в голове. Он так увлекся внутренней битвой, что не заметил, как Мо Жань легко догнал его и зашагал рядом. Испугавшись этой близости, Чу вздрогнул и отпрыгнул, как от огня. — Почему ты идешь за мной? — Ну, как... Вы же просто ушли, — Мо Жань обиженно опустил глаза, и в эту секунду он был похож на огромную, свирепую с виду хаски, которая поджала хвост и тихо скулила, будучи отвергнутой хозяином. Мо Жань был студентом четвертого курса, и Ваньнин был его научным руководителем с самого поступления. Мо Жань сам выбрал его для работы над дипломным проектом, защита которого была уже не за горами. Но Ваньнин всегда держался с ним подчеркнуто строго. Он боялся оставаться с ним наедине. И на то была веская причина. Мо Жань был тем еще красавцем. Казалось, сама рука Аполлона высекла его черты из белого мрамора — безупречные, яркие, полные жизни. Он был очень высоким, и даже Чу, при своем росте, едва доставал ему до подбородка. Сильные мускулы, ослепительная улыбка, магнитная харизма и бездонная доброжелательность — всё в нем искрилось и переливалось, что шло в разрез с самим существом учителя. Они будто были из разных вселенных. Один — писанный красавец, всеобщий любимец, за которым толпами бегали поклонники. А что насчет Чу... Он ни разу не был в отношениях. Все считали его бесчувственной статуей, сдержанным и непоколебимым праведником. Такие люди были рождены под самой яркой звездой. Само небо сулило Мо Жаню блистательное будущее и прославленную судьбу, и Ваньнину в этой картине не было места. Да и с чего бы? Он был всего лишь его учителем. А такие мысли были неподобающими, неправильными, невозможными. Он еще не знал, что уже много лет подряд Мо Жань наблюдал за ним. Словно тень, он следил за одинокой фигурой учителя, вышагивающей по пустынным вечерним улицам, и в его светлой голове рождались один за другим планы сближения. Этот ритуал — тайно провожать Ваньнина до самого дома — стал для него самым сокровенным и трепетным занятием. Он до смерти боялся, что с этим взрослым, но таким рассеянным и неуклюжим мужчиной что-нибудь случится по дороге. Ему безумно хотелось заглянуть в его внутренний мир… и не только. Эта странная одержимость родилась в нем в тот самый день, когда он впервые увидел Ваньнина на церемонии поступления. Среди шумной толпы новоиспеченных студентов тот стоял одиноко, безупречный и холодный, как статуя из нефрита. И Мо Жань, словно завороженный, подошел к нему, учтиво склонился, как преданный щенок, и попросился в ученики. Долго Ваньнин отнекивался, избегал его, пытался убежать. Но, к его несчастью, Сюэ Чжэнъюнь, дядя Мо Жаня и старый друг Ваньнина, не позволил тому скрыться. Он настоял, чтобы Чу взял под свое крыло сначала племянника, а потом и сына, в знак их дружбы и уважения. И у Чу не осталось путей к отступлению. — Учитель, вы, наверное, проторчали весь день, не выходя из кабинета и были весь в работе, — голос Мо Жаня вернул его к реальности. — И я уверен, что вы голодны. Как вам идея сходить в одно место прямо сейчас? Я угощаю. Чу нахмурил брови, пытаясь придать своему лицу максимально суровое выражение. — Что я тебе недавно толдычил по поводу шатаний по ночам? Ты что, совсем глух к моим речам? Но Мо Жань лишь сиял еще шире, словно его и не ругали вовсе. — В этом месте подают османтусовые цветочные торты, — выпалил он, и его глаза вспыхнули таким озорным, заразительным блеском, что Ваньнин почувствовал, как его защита дает трещину. — Они тают во рту, учитель! Прямо как весенний снег на солнце. Эта настойчивость, это детское упрямство, и эта дурацкая, обезоруживающая улыбка сделали свое дело. Сопротивление было бесполезно. Чу Ваньнин сдался, издав короткий, почти невесомый вздох. — Хорошо, — произнес он, стараясь, чтобы в голосе звучала суровая покорность, а не та странная, теплая трепетность, что зародилась где-то глубоко внутри. — Но плачу за себя я сам. И тебя, — он сделал паузу для пущего эффекта, — ждет наказание за твое непослушание. Дополнительные задания по моему предмету. — Считайте, что уже сделал! — тут же согласился Мо Жань, и его лицо озарилось таким торжеством, будто он выиграл главный приз в лотерее. Он чуть ли не подпрыгивал на месте, разворачиваясь и указывая направление. — Пойдемте, учитель, я знаю короткую дорогу! И Ваньнин, все еще ворча про себя о нарушении субординации и собственной слабохарактерности, поплелся за своим неуемным учеником в ночь, чувствуя, как ледяная скорлупа вокруг его сердца потихоньку начинает таять под теплом этих ямочек и этого смеха. Небольшой зал тонул в мягком полумраке, где каждый столик был освещен собственным абажуром, создавая островки интимного уюта. Воздух был густым и сложным, как хороший парфюм: доминировал сладковатый, медовый аромат османтуса, но ему вторили ноты жасминового чая, пряного имбиря и утки по-пекински с хрустящей кожицей. Чу Ваньнин сидел, выпрямив спину, но в его позе появилась несвойственная ему мягкость. Перед ним на маленькой фарфоровой тарелочке лежал кусочек османтусового торта, нежный, почти прозрачный, словно сотканный из солнечного света и лепестков. Он поднес ко рту крошечную вилку, и его тонкие пальцы, обычно сжимавшиеся в кулак от напряжения, сейчас выглядели удивительно изящными. Первый кусочек растаял на языке, и Ваньнин невольно прикрыл глаза. Это был взрыв тончайших ощущений: не приторная, а именно цветочная сладость, которая обволакивала нёбо, оставляя послевкусие теплого летнего вечера. Текстура была одновременно и воздушной, и чуть упругой, тая, как первый снег на ладони. — Ну как? — послышался тихий, затаивший дыхание голос Мо Жаня. Чу открыл глаза и встретился с его взглядом. Тот не ел, а просто смотрел на него, подперев голову рукой. Его глаза, обычно полные озорства, сейчас были серьезными и невероятно теплыми, отражая мерцающий свет лампы. —Сносно, — тихо признался Ваньнин, и в его собственном голосе прозвучало удивление. Он не помнил, когда в последний раз еда приносила ему не просто насыщение, а настоящее, почти эстетическое наслаждение. — Я знал, что он вам понравится, — Мо Жань улыбнулся, и его улыбка сейчас была не ослепительной, а сокровенной, предназначенной только для этого столика, для этого момента. — Он напоминает мне аромат в воздухе в ту ночь, когда мы впервые разговаривали у библиотеки. Помните? Тоже цвел османтус. Ваньнин отложил вилку. Он помнил. Помнил запах цветов, смешанный с запахом старой бумаги, и как этот навязчивый студент задавал ему вопросы не по учебнику, а о жизни, о смысле иероглифов в древних стихах. И как его собственное сердце, вопреки всем правилам, откликалось на этот интерес. — Ты запоминаешь… запахи? — спросил Чу, его голос прозвучал чуть хрипло. — Запоминаю те, что связаны с вами, — просто ответил Мо Жань. Его палец бессознательно провел по краю своей чашки с чаем. — Для меня на свете теперь есть два аромата османтуса. Один — просто цветок. А второй… — он посмотрел на торт, а потом снова на Ваньнина, — второй — это вкус счастья. Они замолчали. Но это молчание было насыщенным, наполненным шелестом листьев за окном, далеким гулом города и тихим постукиванием палочек о тарелки за соседним столиком. Ваньнин снова взял вилку. Он ел медленно, смакуя каждый миг, каждую секунду этого невероятного спокойствия. Он чувствовал тепло чашки в ладонях, сладость на языке, и этот пристальный, заботливый взгляд. И впервые за долгие годы ему не хотелось никуда бежать. Ему хотелось, чтобы этот вечер, как этот торт, длился как можно дольше, оставляя на душе сладкое, цветочное послевкусие. Он отломил еще один кусочек торта, и его пальцы на миг задержались в воздухе, словно наслаждаясь самой фактурой этого нежного десерта. — Знаешь, — тихо начал Ваньнин, не поднимая глаз, — я всегда считал, что еда — это просто необходимость. Топливо для тела. Но это... — он сделал паузу, подбирая слова, — это похоже на искусство. Мо Жань слегка наклонился вперед, его локти уперлись в стол. — Искусство должно пробуждать чувства, учитель. Как думаете, какие чувства пробуждает этот торт? Ваньнин задумался. Вкус османтуса вызывал в памяти смутные образы — детство, зал Махавиры, прогулки с его наставником и теплые осенние дни, когда мир казался безопасным и полным тепла. — Ностальгию, — наконец произнес он. — Ощущение...дома. Глаза Мо Жаня вспыхнули. — Я рад, — прошептал он. — Я очень рад, что смог подарить вам это ощущение. Они снова погрузились в комфортное молчание, прерываемое лишь тихими звуками ресторана. Ваньнин закончил свой торт и отпил глоток ароматного жасминового чая, который идеально дополнял сладость десерта. — Спасибо, — вдруг сказал Ваньнин, и это простое слово прозвучало с необычной для него мягкостью. — Спасибо за...этот вечер. Мо Жань улыбнулся, и в его улыбке читалась глубокая нежность. — Спасибо вам, учитель, что позволили мне составить вам компанию. — Он посмотрел на пустую тарелку Ваньнина. — Может, закажем еще один? Или попробуем что-то другое? У них здесь есть превосходные кунжутные шарики... Ваньнин неожиданно для себя самого почувствовал, как углы его губ дрогнули в легкой улыбке. — Пожалуй, один кунжутный шарик... не повредит. И в этот момент, наблюдая, как Мо Жань оживленно делает заказ, Ваньнин понял, что эта ночь стала для него чем-то большим, чем просто ужин. Она стала тихим откровением, моментом, когда он позволил себе просто чувствовать — вкус еды, тепло общения, и странное, трепетное чувство, которое вызывал в нем этот настойчивый, невероятный молодой человек. Еще одним удивительным открытием этого вечера стала простая мысль, которая, однако, перевернула всё его привычное восприятие. Чу Ваньнин всегда относился к еде с прохладным практицизмом — как к топливу для дизельного двигателя, только для человека. Он не был силён в готовке, да и все бытовые задачи казались ему непосильным трудом. Даже заказывая еду, он делал это без энтузиазма, а ел — чопорно и механически, словно выполнял необходимую процедуру. Его предпочтения в еде были столь же аскетичны, как и всё его существование: что-то нейтральное, без ярких вкусов, лучше всего приготовленное на пару. Едоком он был посредственным, если не сказать скучным, если бы не одна слабость — он был сладкоежкой со стажем. Но сегодня всё было иначе. И самое поразительное — он понимал, что дело не в изысканности блюд, а в компании. Рядом с Мо Жанем даже самый простой и такой излюбленный османтусовый торт приобретал невероятный вкус, а воздух казался наполненным ароматами, которые он раньше не замечал. Невольные, предательские мысли завели его в опасные дебри раздумий: «А как готовит Мо Жань? Он, кажется, знает всё о кухне и производит впечатление человека, умеющего абсолютно всё в этом мире. Наверняка у него получается очень вкусно… Будь он моим личным поваром, я, наверное, распробовал бы даже ту самую пресную паровую рыбу и уплетал бы её за обе щеки, если бы она была приготовлена его руками». Но едва эта картина — он, сидящий за столом, а Мо Жань, улыбаясь, ставящий перед ним тарелку, — возникла в воображении, Ваньнин тут же нахмурился и яростно прогнал её прочь. «Извращенец! Как я могу о таком думать!» — пронеслось у него в голове с такой силой, что он даже непроизвольно шлёпнул себя по тыльной стороне ладони, будто наказывая расшалившегося ребёнка. Он судорожно глотнул остывший чай, пытаясь смыть и странную сладость с языка, и ещё более странное тепло, разлившееся по жилам от этих запретных мыслей. Что касаемо Мо Жаня, тот был простым до ужаса. Он парил где-то между небом и землей, и вся эта атмосфера — приглушенный свет, сладкий воздух и близость того, кого он боготворил, — рождала в нем не просто бабочек в животе, а целые фейерверки, какие запускают в честь самых великих празднеств. Он грезил о том, чтобы такие вечера повторялись как можно чаще, но при этом безумно дорожил каждой секундой, каждым мигом, подаренным ему судьбой. Даже просто стоять рядом с Ваньнином, украдкой вдыхая тот чистый, прохладный яблочный аромат, что исходил от его кожи, заставляло кровь с бешеной скоростью пульсировать в висках, а все тело содрогаться в сладких, почти болезненных конвульсиях обожания. Ему нравилось незаметно наблюдать за учителем — за тем, как его длинные ресницы отбрасывают тень на щеки, когда он опускает взгляд, как его изящные пальцы сжимают чашку. Он жил этими мимолетными прикосновениями: случайное соприкосновение плечом, когда они шли рядом, легкое касание руки при передаче меню. Он обожай то мгновенное, едва уловимое смущение, что вспыхивало в строгих глазах Чу Ваньнина в ответ на его неуемную заботу или прямолинейный комплимент. И в этом не было ни капли злого умысла, ни желания подчинить или осквернить. Его помыслы были кристально чисты. Мо Жань, словно упрямый и наивный волшебник, просто хотел подарить ему весь мир — весь его свет, все его краски и все его тепло. Он видел, как Ваньнин жил в черно-белой реальности, скованный собственными принципами и страхами, и мечтал одной лишь силой своей безграничной нежности раскрасить его жизнь во все оттенки радуги. И ради возможности стать тем, кто вдохнет в эту совершенную, но такую печальную статую дыхание жизни, он был готов на все.