Цветок для изгнанного принца

***

      Они вели меня молча. Не грубо — но и не мягко. Так ведут не пленницу и не гостью, а того, чья судьба уже вынута из рук и передана решению других. Шаг евнухов был ровным, выверенным, их одежды шуршали в тишине коридора, словно сама тьма дворца шептала под их ногами. Я шла между ними, опустив взгляд, считая узоры на каменных плитах, чтобы не думать. Не думать о тронном зале. О том, как замер воздух, когда слова сорвались с моих губ. О том, как побледнел Минхо. О том, что теперь пути назад больше нет. Дворец ночью был другим. Днём он давил величием, голосами, шелестом чиновничьих одежд. Ночью — он был холодным. Сдержанным. Настороженным. Свет масляных ламп дрожал в деревянных рамах, тени от резных балок ложились на стены, словно чьи-то вытянутые пальцы. Запах лекарственных трав смешивался с дымом благовоний — тяжёлый, терпкий, навязчивый. Я знала этот запах. Так пахнет место, где решают, жить ли надежде. Мы остановились перед раздвижной дверью. — Сюда, — тихо произнёс один из евнухов, не глядя на меня.       Комната оказалась небольшой, но тщательно устроенной. Не роскошной — служебной, такой, где нет места эмоциям. Циновки на полу были чистыми, но жёсткими. В углу — низкий столик с фарфоровыми чашами, кистями, свитками. У стены — ширма с выцветшим рисунком гор и журавлей, за которой угадывалось ложе. Здесь было слишком тихо. Та тишина, в которой слышно собственное дыхание. В которой сердце бьётся громче шагов судьбы. — Ожидайте, — сказал второй евнух. — Придворный лекарь скоро прибудет. Дверь за ними закрылась мягко, почти почтительно. И я осталась одна. Я медленно опустилась на край циновки. Колени дрожали — не от страха даже, а от истощения. Только теперь я вдруг почувствовала, как сильно устала. Как давно не спала спокойно. Как тело моё больше не принадлежит мне одной. Я положила ладонь на живот — осторожно, будто боялась спугнуть то, что ещё даже не было подтверждено. Если это правда… Нет. Не так. Если мне позволят, чтобы это стало правдой… За этой дверью решали не просто, солгала ли я. Здесь решали, имею ли я право быть матерью ребёнка с королевской кровью. Имею ли я право остаться рядом с мужчиной, который стал для меня всем, даже не называя этого вслух. Шаги за дверью. Я выпрямилась, убрала руку, опустила взгляд. В Чосоне женщина ждёт решения молча. Даже если внутри неё сейчас решается судьба целого мира. Дверь открылась осторожно, почти лениво, словно гость играл с моим терпением, и на пороге показался евнух. Рядом с ним стоял седой, немного сгорбленный мужчина со свёртком в руках — лекарь. Тот, кто повидал множество хвори и уже не одно десятилетие лечит членов королевской крови, зная все их слабости и изъяны. Он — тот, кто, как и все здесь присутствующие, подчиняется дворцу. Безоговорочно. Я встала на колени и склонила голову — будто не выказывала уважение, а просила его сжалиться. Евнух молча подошёл ко мне и, подхватив под руку, заставил подняться на ослабевшие ноги. Затем жестом велел пройти за ширму. И я пошла. Словно ступала по хрупкому льду, который вот-вот проломится, и я провалюсь в ледяную воду, где меня уже будет ждать конец. Меня не спрашивали, готова ли я. За ширмой тихо перекликались евнухи и лекарь. Я услышала, что в комнату вошёл ещё кто-то. Этот человек принёс с собой напряжённую тишину и что-то ещё — неуловимое, но тяжёлое. То, от чего по коже прошёл холод. Я не могла выглянуть из-за ширмы. Я лежала и впивалась пальцами в циновку, словно в последний шанс на спасение. Страх кружил голову. Тихие голоса начали сливаться в глухой шум, будто они говорили не обо мне, а о вещах. О доказательствах. Я кладу ладонь на живот. Инстинктивно. — Ты здесь? — спрашиваю мысленно. И от этого становится ещё страшнее. Я не сразу поняла, что за ширмой я уже не одна. Старик подошёл так тихо, словно лёгкий сквозняк, а следом появился ещё один лекарь — помоложе, с внимательным, цепким взглядом. — Не двигайтесь, — произнёс старший врач. Голос ровный. Без тени участия. — Я правда беременна, господин, — с трепетом посмотрела я на его морщинистое лицо. — Я уверена в этом. Я не лгу. — Конечно, конечно, — он кивнул, словно соглашаясь не со мной, а с кем-то, кто пытается убедить самого себя. — Я вам верю. Но обязан вас осмотреть. Я промолчала. Мне нечего было добавить. Лекарь продолжил. Его руки холодны, когда он касается моего запястья. Он считает пульс. Долго. Слишком долго. Я ловлю себя на мысли, что ищу Минхо. Хотя знаю — его здесь нет. Я уверена, ему не позволили присутствовать. В таком деле мужчинам дозволено только ждать приговора. — Когда в последний раз у вас была кровь? — спрашивают. Я отвечаю. Голос предательски дрожит, но я не опускаю глаз. Я не позволю им увидеть слабость. Не сейчас. Они обмениваются взглядами. Это хуже любых слов. Потом меня просят расслабиться. Тон не повелительный — решающий. Такой, каким выносят заключение. Я слушаюсь. Когда лекарь прикладывает ладонь к моему животу, я вдруг отчётливо осознаю: если сейчас они скажут «нет», я не знаю, позволят ли мне выйти отсюда живой. Молчание тянется. Я считаю удары сердца. Один. Два. Три. Каждый — как шаг к пропасти. — Есть, — тихо произносит кто-то из них. Я не сразу понимаю, что это значит. — Есть изменения, характерные для раннего срока, — продолжает старший врач. — Тело уже перестраивается. Мне хочется засмеяться. Или заплакать. Или упасть. Вместо этого я просто лежу и смотрю в потолок, на деревянные балки, пересечённые тенями фонарей. Итак. Я не солгала. — Сомнений нет? — спрашивает голос из-за ширмы. Чужой. Придворный. Свидетель. — Нет, — отвечает врач. — Женщина беременна. Эти слова падают, как камень в воду. Волна расходится мгновенно. Меня приподнимают. Кто-то поправляет одежду, словно я не человек, а фарфоровая кукла, которую нужно представить в надлежащем виде. Я снова стою, но ноги ватные. И только тогда до меня доходит: теперь я не просто Хаин. Я — та, в которой растёт ребёнок Минхо. Это должно было сделать меня защищённой. Но я чувствую, как вокруг меня медленно сжимается ловушка. Когда дверь открывается, я уже знаю: для них это — доказательство. Для него — ответственность. Для двора — угроза. А для меня — предел, за который уже нельзя отступить. Я кладу ладонь на живот ещё раз. Теперь — осознанно. «Прости», — думаю я. «Мир, в который ты придёшь, будет жесток. Но я сделаю всё, чтобы твой отец смог тебя увидеть».       Лекари ушли так же тихо, как и явились. Евнухи тоже молча направились прочь. Никто ничего не сказал. Я стояла посреди комнаты. Уставшая. Беременная. Словно ко мне больше никому не было дела. — Что со мной будет? — успела бросить я в спину евнуха. Тот остановился. Спокойно повернулся и сквозь натянутую улыбку произнёс: — Оставайтесь здесь и ждите воли Наследного принца. Слегка склонившись, он вышел и закрыл за собой дверь. Я услышала, как снаружи щёлкнул затвор. Звук был негромким. Но в тишине комнаты он прозвучал громче любого приговора. Я медленно повернулась к двери. Подошла ближе. Коснулась её ладонью. Заперта. Меня не отвели в темницу. Не бросили в сырость и холод. Мне дали комнату с ширмой, с циновкой, с низким столиком, с кувшином воды. Но замок снаружи говорил яснее любых слов. Я всё ещё пленница. Беременность не стала свободой. Она стала причиной держать меня под присмотром. Я опустилась на пол у стены. Спина коснулась холодной поверхности. Ладонь сама легла на живот. — Мы в безопасности? — прошептала я едва слышно. Ответа не было.       Прошло немного времени — или много, я уже не различала. За окном свет вовсе потускнел. День уступал место глубокой ночи. Когда дверь снова отворилась, я вздрогнула. Вошла придворная дама — высокая, в строгом тёмном ханбоке, её лицо было безупречно спокойным. За ней следовала служанка с подносом. От блюда поднимался пар. Запах риса, тушёных овощей и бульона ударил в нос. Мой желудок болезненно сжался. Я не ела целый день. — Госпожа, — мягко произнесла придворная дама, — вам следует поесть. Служанка опустилась на колени и поставила поднос передо мной. Всё выглядело аккуратно, почти заботливо. Слишком заботливо. Я не двинулась. — Благодарю, — ответила я тихо, — но…я не уверена, что могу это принять. Дама чуть приподняла бровь. — Вы сомневаетесь в пище дворца? Я сглотнула. — Простите мою дерзость…но я не знаю, желают ли мне здесь добра. Служанка побледнела. Я чувствовала, как сердце бьётся быстрее. Я не смела приказывать. Я не имела права. Но страх был сильнее воспитания. — Пусть… — я с трудом заставила себя продолжить, — пусть служанка попробует первой. В комнате повисла пауза. Я ожидала гнева. Ожидала, что меня осадят. Но придворная дама лишь медленно повернула голову к служанке и едва заметно кивнула. — Пробуй. Служанка подчинилась. Она попробовала рис. Затем бульон. Овощи. Каждый кусочек. Её руки слегка дрожали, но она ела. Я внимательно следила. Мгновение. Ещё одно. Ничего не произошло. Служанка оставалась жива. Дышала. Стояла на коленях. Придворная дама вновь посмотрела на меня. — Как видите, никто не желает вам зла. Просто поешьте. Вы ведь теперь не одна. Последние слова прозвучали мягче. Не приказ. Напоминание. Они поднялись и ушли так же тихо, как пришли. Дверь снова закрылась. Замок снова щёлкнул. Я долго смотрела на поднос. Запах еды сводил с ума. — Я должна, — прошептала я себе. Я придвинула поднос ближе. Руки всё ещё дрожали. Я взяла палочки. Сначала осторожно. Маленький кусочек. Потом ещё один. Тёплый бульон согрел горло. Слёзы неожиданно подступили к глазам. Я ела медленно, словно совершала что-то запретное. Не ради себя. Ради него. Когда поднос опустел наполовину, я отодвинула его. Больше не могла. Но этого было достаточно.

***

      Ночь опускалась всё сильнее. Тени удлинялись. В комнате стало темнее. Лишь слабый свет фонаря за окном пробивался сквозь бумажные перегородки. Я не ложилась. Я сидела у стены, подтянув колени к груди. Глаза не смыкались. Мысли кружили, не давая покоя. Что решит Наследный принц? Что будет с Минхо? Спасла ли я его…или лишь втянула глубже? Каждый шорох казался шагами. Каждый вздох ветра — предвестником беды. Когда ночь стала совсем глубокой, я услышала это. Тихое движение за дверью. Не обычный обход стражи. Не глухие шаги караула. Кто-то остановился прямо у моей двери. Я затаила дыхание. Сердце заколотилось так громко, что мне показалось — его услышат снаружи. Раздался негромкий звук затвора. Я вскочила на ноги прежде, чем успела подумать. Минхо. Это он. Он не мог оставить меня. Дверь медленно приоткрылась. Я шагнула вперёд. Но на пороге стоял не он. Это был тот самый правый советник — мужчина, который первым выступил в тронном зале, сказав, что причинить мне вред — значит совершить преступление против королевской крови. За его спиной стоял евнух. Тихий. Неподвижный. И почему-то — без обычной дворцовой торжественности. Словно этот визит не должен был состояться. Словно о нём не должны были знать. Я растерялась лишь на мгновение, затем поспешно опустилась на колени. — Господин… Я не понимала, почему он здесь. И почему в коридоре так тихо. Настолько тихо, что даже дворец будто затаил дыхание. Советник сделал два неспешных шага вперёд, сцепив руки в замок за спиной. Двери за ним тихо закрылись, отсекая его визит от чужих ушей и глаз. Я не смотрела на него прямо, но даже его тень, вытянувшаяся по полу, казалась слишком властной, слишком уверенной в своём праве находиться здесь. — Что вас привело сюда, господин? — осмелилась спросить я, осторожно подняв голову. Он усмехнулся. Не колко. Но и не мягко. В этой усмешке было что-то расчётливое. Жестом он велел мне подняться. — Не гоже женщине, носящей королевское дитя, стоять на коленях. Слова прозвучали почти уважительно. Почти. Я поднялась. Хитко. Неуверенно. Всё ещё растерянная, всё ещё не понимающая, зачем он здесь. — Поздравляю, — продолжил он. — Не каждой безродной так улыбается судьба, как тебе. Он сделал короткую паузу, позволяя словам осесть. — Но я пришёл не ради поздравлений. Он шагнул ближе. Так, будто хотел, чтобы даже стены не услышали того, что будет сказано дальше. — Тебе стоит быть бдительной. Моё сердце сжалось. — Что вы имеете в виду? — голос дрогнул, а пальцы сильнее стиснули ткань юбки. Советник подошёл ещё ближе. Я почувствовала запах его одежды — терпкий, сухой, словно бумага старых свитков. Он склонился к моему уху. — Если хочешь помочь принцу Ли Минхо очистить своё имя и вернуть статус во дворце, — прошептал он, — молись, чтобы в твоём чреве рос мальчишка. Потому что именно он станет единственным оружием против действующего Наследного принца. Слова прозвучали тихо. Но ударили сильнее любого крика. Он тут же выпрямился, будто ничего не произнёс. Усмешка вновь легла на его губы — холодная, выверенная. С ровной спиной и гордо поднятой головой он развернулся и медленно направился к двери. Сначала я подумала — этот советник, должно быть, на нашей с Минхо стороне. Но внутри царапалось сомнение. Он говорил о ребёнке не как о жизни. А как о рычаге. О средстве. Я шагнула вперёд. — Это просто ребёнок, — голос мой зазвучал твёрже, чем я ожидала. — Он не оружие. И не вещь. Мои слова заставили его остановиться у самой двери. Но он не обернулся. — Не знаю, чего вы добиваетесь, господин, — продолжила я, чувствуя, как дрожь поднимается от колен к груди, — но запомните: я ни за что не позволю дворцу распоряжаться жизнью моего ребёнка. Даже если это будет мальчик. Тишина стала плотной. Советник не ответил. Но я знала — он услышал каждое слово. Он медленно выдохнул. Не раздражённо. Скорее…задумчиво. Затем открыл дверь и исчез за ней так же бесшумно, как и появился. Словно тень. Я осталась одна. Руки дрожали. Колени подкашивались. Я до конца не понимала, что происходит. Кто здесь союзник. Кто враг. И есть ли разница. Но одно я поняла ясно. Наш с Минхо ребёнок — не в безопасности. Теперь я — единственная, кто может его защитить. Я — та, кто должна сохранить результат нашей любви. И, несмотря ни на что, привести его в этот жестокий мир. Даже если весь дворец будет ждать иного исхода.

***

      Ночь так и не стала отдыхом. Я не помню, засыпала ли вообще. Помню лишь, как тени на стенах медленно меняли форму, как за тонкими бумажными перегородками гасли фонари и как холод постепенно подбирался к костям. Я сидела, прислонившись к стене, с подтянутыми к груди коленями. Каждый шорох казался шагами. Каждый скрип — решением, вынесенным без меня. Когда веки всё же сомкнулись, это было не сном, а коротким забытьём. Меня разбудил голос. Громкий. Чёткий. Отточенный. — Наследная принцесса! Слова прозвучали за дверью так резко, что я вздрогнула и подскочила, не сразу понимая, где нахожусь. Наследная…принцесса? Я ещё не успела осознать, что это значит для меня, а тело уже действовало само — я быстро поднялась, поправила помятый ханбок, пригладила волосы дрожащими пальцами и опустилась на колени. Сердце колотилось в висках. Дверь распахнулась. Сначала вошли служанки — тихие, с опущенными взглядами. А затем — она. Наследная принцесса. Её шаги были неспешными. Уверенными. Она не спешила, потому что ей некуда было спешить — весь дворец принадлежал ей по праву. Её ханбок был из густого тёмно-алого шёлка с вышитыми золотыми фениксами, чьи крылья будто двигались в мерцании утреннего света. На груди — изысканная вышивка, на рукавах — тончайшие узоры, которые могли позволить себе лишь женщины высшего положения. Волосы собраны в высокую причёску, украшенную нефритовыми шпильками и тяжёлыми золотыми подвесками, тихо звенящими при каждом её движении. Она остановилась в нескольких шагах от меня. Я видела лишь край её юбки и тень, упавшую на пол. — Подними голову. Голос был мягким. Но в этой мягкости не было тепла. Я осторожно подняла взгляд. Её глаза были красивыми. Холодными. Изучающими. Она смотрела на меня так, словно перед ней не человек, а редкая вещь, случайно оказавшаяся в её покоях. — Так вот ты какая, — произнесла она. В её взгляде скользнула лёгкая усмешка. — Та, кто метит на моё место. Слова прозвучали спокойно. Почти буднично. Но внутри меня что-то сжалось. — Ваше Высочество, — поспешила произнести я, снова склоняя голову, — я не смею… Она сделала лёгкий жест рукой — и служанки, поклонившись, вышли. Дверь закрылась. Мы остались вдвоём. Теперь её взгляд стал прямым. Острым. — Не смей лгать мне, — тихо сказала она. — Ты носишь ребёнка принца Ли. Этого достаточно, чтобы двор начал шептаться. Она медленно прошлась по комнате, словно осматривала своё будущее владение. — Ты понимаешь, что если родится мальчик, он станет угрозой? Не только для трона. Для меня. Я подняла глаза. — Мне не нужно ваше место, — произнесла я искренне. — Я не стремлюсь к власти. Я… — Ты уже её получила, — перебила она. — Даже если не понимаешь этого. Она остановилась прямо передо мной. — Я не позволю какой-то безродной девице отобрать то, что принадлежит мне по праву рождения. Её голос стал твёрже. — Я изначально должна была стать женой принца Ли. Если бы его не изгнали, — в её глазах вспыхнуло что-то, похожее на застарелую обиду, — я уже давно была бы Наследной принцессой этой страны. Я не знала, что ответить. Слова застряли в горле. В этот момент за дверью послышались шаги. Резкие. Не согласованные. Дверь открылась без предварительного объявления. Я вздрогнула. Он. Минхо. Я не видела его с тех пор, как меня заперли здесь. И сейчас, увидев его, стоящего на пороге, живого, с прямой спиной и потемневшим взглядом, я почувствовала, как что-то внутри меня болезненно сжалось. Его лицо стало жёстче. Но когда его глаза нашли меня — растрёпанную, бледную, всё ещё стоящую на коленях, — в них мелькнуло то, что он не позволил увидеть никому другому. Беспокойство. И вина. Он слышал. Я поняла это по тому, как напряглась его челюсть. — Ваше Высочество, — холодно произнёс он, не сводя взгляда с принцессы, — я не ожидал увидеть вас здесь. Она медленно повернулась к нему. — А я не ожидала увидеть вас так скоро, принц Ли. В её голосе скользнуло раздражение. — Я лишь хотела взглянуть на ту, ради которой ты готов разрушить всё. Минхо шагнул ближе. Незаметно — но так, что оказался между нами. — Её никто не разрушит, — сказал он спокойно. Принцесса усмехнулась. — Ты всегда был упрям. Даже тогда, когда речь шла о нашем браке. Я почувствовала, как сердце пропустило удар. — И слава богам, что меня изгнали, — без тени сожаления ответил он. — Иначе я был бы связан тем, чего никогда не хотел. Эти слова ударили по ней сильнее, чем крик. Её лицо побледнело на мгновение, но она быстро взяла себя в руки. — Я изначально должна была стать Наследной принцессой этой страны, — холодно произнесла она. — И буду ею. С тобой или без тебя. Она перевела взгляд на меня. — Запомни: я не позволю тебе занять моё место. Я не ответила. Потому что впервые за утро не чувствовала страха. Минхо стоял рядом. Не касаясь меня. Не оборачиваясь. Но я чувствовала его присутствие, как щит. Принцесса развернулась, её шёлк зашелестел по полу. — Наслаждайтесь своей иллюзией, — бросила она напоследок. — Дворец — не место для чувств. И вышла. Дверь закрылась, но ненадолго. Почти сразу она вновь приоткрылась, и внутрь вошли евнухи — тихо, бесшумно, словно тени. Они остановились у самой двери, выстроившись ровной линией, как безмолвные надзиратели. Никто из них не произнёс ни слова. Но в их неподвижных фигурах, в опущенных веках и сцепленных перед собой руках читалось яснее любых приказов: они здесь не для того, чтобы позволить нам лишние слова, лишние взгляды…и уж тем более — лишние чувства. Шаги Наследной принцессы ещё какое-то время отдавались эхом за дверью — ровные, уверенные, будто она намеренно не спешила, давая понять: последнее слово всё равно за ней. Когда воздух в комнате будто изменился — стал тяжелее, плотнее — я подняла взгляд. Минхо стоял напротив. В двух шагах, и казалось, что что-то не позволяет ему преодолеть эту грань между нами. Хотя я понимала — что это. Я поднялась на ватные ноги. Но он не подошёл ближе. Не сделал ни шага в мою сторону. И всё же казалось, что между нами нет расстояния вовсе — настолько остро я ощущала его присутствие. Молчание затянулось. Я ожидала гнева. Вопросов. Резких слов. Ожидала, что он скажет хоть что-то — что угодно. Но он молчал. И в этом молчании было больше, чем в любом крике. В его глазах не было ни недоверия, ни сомнения. Только усталость. И что-то ещё — глубже, опаснее. — Ты должна была рассказать мне раньше, — произнёс он спокойно. — Но теперь…Не важно. Он сказал это так, будто ставил точку. Не в разговоре — в собственной внутренней борьбе. Я сжала пальцы на ткани рукава. — Ты думаешь, я сделала это нарочно? — спросила тихо. — Что я использовала ребёнка как щит? Его челюсть едва заметно напряглась. — Я думаю, — произнёс он после паузы, — что ты слишком смелая для этого дворца. И слишком честная, чтобы лгать так долго. Эти слова ударили сильнее, чем обвинение. Он сделал шаг вперёд. Всего один. Но этого было достаточно, чтобы я перестала дышать. — То, что ты носишь, — продолжил он тише, — теперь не принадлежит ни тебе, ни мне. Это причина, по которой тебя будут бояться. И причина, по которой тебя захотят уничтожить. Я знала. Я чувствовала это кожей с той самой минуты, как услышала подтверждение лекаря. Но услышать это от него — значило принять окончательно. — Я не позволю им решать его судьбу, — сказала я, не отводя взгляда. — Даже если для этого придётся пойти против всего дворца. Он ничего не сказал. Просто смотрел на меня долго. Так, будто видел впервые. Не наложницу. Не пешку. Не слабое место. А человека, который уже сделал выбор. — Я не смогу пока быть рядом, — сказал он наконец. — Не так, как ты думаешь. Каждый мой шаг за тобой — угроза. Каждый мой взгляд — повод. Я кивнула. Медленно. Потому что понимала. — Я знаю. Он словно хотел сказать что-то ещё. Это было видно по тому, как дрогнули его губы, как он на мгновение закрыл глаза. Но он не позволил себе этого. — Береги себя, — произнёс он вместо этого. И добавил, уже почти неслышно: — И его. Он развернулся и ушёл. Без прикосновений. Без обещаний. Без слов о чувствах. Дверь закрылась тихо. Я осталась одна — под надзором, в золотой клетке, среди чужих стен. Но впервые за всё это время я не чувствовала пустоты. Я медленно положила ладонь на живот. Там, внутри, было что-то живое. Настоящее. То, ради чего он только что сделал самый трудный выбор — уйти. И я поняла: с этого момента нас будут разлучать снова и снова. Но уже никогда — по-настоящему...