Небесный Хазбин

      Чёрная комета, несущая горе, — именно так выглядел Линхард, когда ворвался в безупречную синеву Эмпирея. Его привычное тихое урчание превратилось в скорбный, раздирающий душу рёв, который разнёсся над шпилями и заставил ангелов и драконов замирать на воздушных трассах. На спине Ночной Фурии, заботливо укрытое парадным плащом Уриэля, лежало неподвижное тело Гайдэ. Архангел мудрости и огня прижимал дочь к себе так крепко, будто боялся, что она растворится в воздухе. Рядом, держа Гайдэ мягкой магией, чтобы она не соскользнула, летел Демиан на своей Ночной Фурии. Император Ада молился — впервые за многие века — чтобы Отец не дал ей упасть. Ещё на подлёте их встретил Рафаэль. Архангел исцеления поравнялся с Линхардом в воздухе, и его руки окутало мягкое золотое сияние. Он провёл ладонями над Гайдэ, и его лицо стало пепельно-серым. — Физические повреждения я стабилизировал, брат… — тихо сказал он через нейроинтерфейс, чтобы никто, кроме Уриэля, не услышал. — Перелом позвоночника и крыла заживут. Но её разум… её дух… Она спряталась. Ушла так глубоко от боли и предательства, что я не могу достучаться. Это духовная кома, Уриэль. Я не знаю, сколько она продлится. Дни… месяцы… или столетия.       Уриэль лишь крепче прижал к себе дочь. Его гетерохромные глаза были пустыми. Когда они приземлились на главной площади перед дворцом, где уже ждали Михаэль, Габриэль и остальные сиблинги, Уриэль не чувствовал ничего, кроме ледяной пустоты в груди. Его дочь была жива. И в то же время — её не было.

***

      Зал Верховного суда Небес, обычно залитый светом и используемый для торжественных собраний, теперь тонул в гнетущей, холодной тишине. За огромным круглым столом из лунного камня сидели судьи — архангелы, силы, престолы и серафимы. На их лицах застыла единая эмоция: мрачная, сдержанная, почти животная ярость. Даже Лерой, архангел счастья, не улыбался. Его взгляд был прикован к полу. Три серафима — кронпринц Джоэль в своей маске, строгая и прекрасная Сера и юная Эмили с заплаканными глазами — занимали места в президиуме. Барахиэль, только что вернувшийся из мира снов, выглядел так, будто пришёл на похороны племянницы. Вэгги и Лют стояли у входа, руки не отрывались от эфесов мечей, в глазах горел холодный огонь. Во главе стола сидел сам Бог. Его четыре глаза были тяжёлыми, как вечность, и невероятно уставшими. Одно место за столом оставалось пустым — изящный трон из живой лозы и звёздных кристаллов. Трон принцессы, который ждал Гайдэ. Теперь он казался жестокой насмешкой. В центре зала, закованный в энергетические цепи, стоял священник. Он не выказывал ни капли раскаяния. Его глаза пылали фанатичным огнём. — Какой фарс! — воскликнул он, и голос эхом разнёсся по залу. — Судилище, где правят женщины! Их место — на кухне и в родильной кровати, а не в вершении судеб!       Он с презрением указал на Лилит, Чарли, Эмили, Микаэлу, Чамиэль, Серу, Вэгги, Лют… и наконец на Лею. — Греховное зрелище! — Замолчи, смертный, — прогремел Михаэль, выступая вперёд. — Ты стоишь перед своими Создателями.       Лузбел и Каин, стоявшие у стены, были готовы разорвать фанатика на части. — Моё положение? — истерично расхохотался священник. — Я очистил ваши Небеса от распутной еретички, опозорившей женскую природу! От дочери, которая опозорила своего отца, получив дьявольскую грамоту! Она сама напросилась!       Уриэль резко поднялся. Его аура вспыхнула так яростно, что по лунному камню стола побежали трещины, а температура в зале упала на десяток градусов. Пламя в каминах задрожало и почти погасло. — Ты… смеешь… — процедил он сквозь зубы. — А что я не так сказал? — ехидно усмехнулся святоша. — Она опозорила тебя! Твоя жена, должно быть, в слезах из-за такой дочери! Где она, кстати? Прячется от стыда или ты её запер в башне, как и подобает хорошему мужу?       Это стало последней каплей. Уриэль сорвался с места с рёвом, в котором звучала вся скорбь тысячелетий. Энергетические цепи, которыми его мгновенно опутали Михаэль и Джоэль, затрещали от нечеловеческой ярости. На шее архангела качнулся серебряный медальон. От резкого движения он раскрылся, и священник увидел внутри портрет прекрасной женщины с волосами цвета лунного света и глазами, как у Гайдэ. — Ты ничего не знаешь, ничтожный червь! — прохрипел Уриэль, борясь с узами. — Ты ничего не знаешь о вдовцах, о боли и о том, что ты натворил!       Священник сбился. Слово «вдовец» ударило его, как пощёчина. Он начал сбивчиво оправдываться: — Я лишь исполнял волю Божью! Она была грешницей! Её образованность — грех!       Его взгляд метнулся в угол зала, где стоял небольшой алтарь памяти. На нём — портрет Луны, перевязанный траурной чёрной лентой. Рядом лежала разбитая диадема принцессы Небес — та самая, которую Джоэль должен был возложить на голову Гайдэ во время бала. Священника словно ударило молнией. Все кусочки сложились в ужасающую картину: женщина на портрете, вдовец, пустой трон, разбитая диадема. Он напал не просто на дочь архангела. Он напал на наследницу. На сироту, чья мать уже отдала жизнь, спасая её от демона при рождении. Его фанатичная уверенность рассыпалась. Он рухнул на колени, дрожа всем телом. В мёртвой тишине зала раздался отвратительный методичный скрежет — Азраэль медленно, с наслаждением точил свою огромную чёрную косу. Золотые глаза жнеца пылали. Хаэль и Ханиэль, его фамильяры, скалились, готовые сожрать душу наглеца. В этот момент дверь зала с грохотом распахнулась — её открыли ногой. Вошёл Демиан. Император Ада, близнец Михаэля, заполнил собой весь проём. Его золотые глаза горели холодной, убийственной яростью. За ним клубилась тьма и искры удачи. Священник, увидев его, побледнел до синевы. — К-король Ада… — прошептал он дрожащим голосом. — Падший… демон… — Император Ада, — холодно поправил Демиан, голос был бархатным и смертельно опасным. — И брат того, чью дочь ты чуть не убил. А теперь заткнись, пока я не решил, что твоя душа будет моим новым пресс-папье.       Люцифер, сидевший рядом с Лилит и державший в руках целую корзину резиновых утят (его фирменное оружие для особо мерзких случаев), встал. В глазах принца Небес стояли слёзы — настоящие, горькие. С разрешения Бога он размахнулся и начал закидывать фанатика утками одну за другой. — Это за Гайдэ! — всхлипывал Люцифер, швыряя утку. — Это за её крыло! Это за её диплом, который ты разбил, ублюдок! Это за Луну, которую ты никогда не знал!       Утки летели с мягким «плюх», но каждая попадала точно в лицо священника. Лилит поднялась. Архангел Ночи больше не улыбалась. Её фиолетовые глаза вспыхнули тьмой, и по залу пронеслась волна ночного холода. Она шагнула вперёд, и вокруг неё закружились тени, готовые разорвать душу на части. — Ты посмел поднять руку на мою племянницу, — тихо, но страшно произнесла она. — На дочь Луны, которая умерла, спасая её. Я могу сделать так, что твоя вечность будет состоять из одной сплошной ночи… и в этой ночи будешь только ты и твои крики.       Микаэла, архангел свободы, обычно самая миролюбивая, сжала кулаки так, что костяшки побелели. Её голос дрожал от ярости: — Я всю жизнь помогаю душам обрести свободу… А ты пришёл и попытался отнять свободу у девочки, которая только начала жить по-настоящему. Я никогда не желала никому смерти… но тебе — желаю.       Лерой, архангел счастья, смотрел на пустой трон Гайдэ. Его все 4 глаза были мокрыми. — Я должен дарить счастье… — прошептал он. — А ты принёс в наш дом горе. Как ты посмел…       Даже самые светлые и дружелюбные из старшего поколения — те, кто всегда пытался понять и помочь людям — теперь кипели настоящей, неприкрытой злобой. Михаэль встал. Его лицо было каменным. Он подошёл к коленопреклонённому священнику, схватил его за шиворот и одним мощным пинком под зад отправил того через весь зал. Фанатик пролетел несколько метров и врезался в стену. — Это за мою племянницу, — холодно сказал глава киберполиции. — А теперь молись, чтобы Рафаэль смог её вытащить. Потому что если нет… я лично отдам тебя Азраэлю.       Бог молчал. Но его четыре глаза горели таким огнём, что даже Лея, сидевшая рядом, положила руку ему на плечо, чтобы удержать. Лея хотела испепелить урода на месте. Иегова был на грани. В зале повисла тяжёлая, удушающая тишина. Пустой трон Гайдэ, разбитая диадема и портрет Луны смотрели на всех как немой укор. А где-то в Небесном госпитале, в глубокой духовной коме, лежала их принцесса — и вся семья, от Бога до младших, ждала, когда она проснётся.