Королевская охота

Да, ты можешь молчать, если хочешь молчать

Север смотрит на нас, север ставит печать

Да, ты можешь сказать, если есть, что сказать

Овцы смотрят на юг, прямо собаке в пасть

Сам не зная, о чем так плакала мать

Кто-то начал отсчет, кто-то начал считать

Shortparis — «Только хуже стало»

Бестолковая Пташка. Пустоголовая девица. Давно уже не ребенок, а между ушей болтаются вперемежку пустые вежливости и лживые песенки. Сандор повторял это про себя по кругу, пытаясь убедить себя, что он злится на нее. За вежливость и пугливость. За то, что молчит, а когда решает все-таки открыть рот — то лучше бы молчала. За ледяной ужас, сковавший хрупкую фигурку в седле в первый день пути, и за то, что ужас этот исчез, растаял без следа слишком быстро. За то, в каком отчаянии она была, когда он, наконец, спросил — неужели они, в Красном замке, Серсея, Джоффри, Борос Блаунт, Меррин Трант, остальные пустоголовые кретины в плащах — страшнее? Он считал, что они по крайней мере мерзей. Но Пташка, кажется, считала иначе, и ее можно было понять. Хотя убегать она действительно не стала — на следующее утро нашлась там же, где легла спать накануне, и послушно влезла в седло, и повторила это еще два раза. Молча просыпалась, молча ела, коротко поблагодарив, каждый раз — одними и теми же словами, молча ехала, молча ложилась спать на новых и новых полянках. Им не о чем было говорить — так считал сам Сандор, а Пташка, настоящая, чтоб ее, леди, защелкнулась в фарфоровую броню вежливости и желания угодить и не заговаривала первой. Лжи он не терпел, и лгать самому себе не получалось. Не злился он на нее. А вот урода, который сочинил ту книженцию, откуда она решила набраться пыльных ритуалов, удавил бы с величайшим удовольствием. Свадьба под виселицей! Спасибо, что не пришлось меняться одеждой — вид королевского Пса в ее нежной бежевой накидке довел бы толпу придворных подлиз до апоплексического удара от хохота. Да и свой белый плащ он, набравшийся в ночь своего дезертирства вином по самую крышечку, где-то просрал. Да и не имело это никакого значения. Любая свадьба в первую очередь способ громко заявить, что теперь эти двое — заодно. И несмываемый знак, стигма дома жениха на невесте, только для того, чтобы все остальные знали — право на эту женщину имеет только он. Сандор слишком долго жил в обществе намного выше него по положению, чтобы совершать такую ошибку. Это общество его вскормило, обучило и выдрессировало по высшему разряду — у Великого дома Ланнистеров все было по высшему разряду, даже стоящие под дверью верные цепные Псы. Лорд Тайвин не доверил бы своих детей и внуков кому-то кроме Пса, которого подобрал еще щенком и воспитал под себя и свои нужды. И Пес хорошенько усвоил, на что он может иметь право, а на что — не может. На леди Сансу, девицу из рода Королей зимы, он никогда не имел права, неважно, как решил себя развлекать молодой король. Сандор, королевский Пес, был знаком с королем Джоффри Баратеоном еще до того, как тогда еще принц научился ходить. Ничего нового Его королевское Величество своему Псу показать не мог — и его сраное милосердие тоже Пса не удивило. Скорее Джофф бы расстроился, если бы ему пришлось просто и без изысков вздернуть своего бывшего телохранителя. Конечно, наигравшийся со служанками, кошками и арбалетами львенок радостно вцепился в возможность сделать издевательство более изысканным и интересным. Впихнуть Псу в зубы певчую птичку и выпустить бегать по лесам, пока вокруг медленно сужается круг загонщиков. Самым благородным и милосердным вариантом было бы тихонько свернуть Пташке лебединую шейку ночью и удавиться самому. Но он не был ни благородным рыцарем, ни милосердным лордом и мог позволить себе малодушно отвернуться от этого плана. Продолжить мучить себя и Пташку и радовать этим короля. Чтоб Его Величество подавился. — Мне кажется, мы быстро едем! — радостно прощебетала Пташка, расстилая на траве свой плащ рядом с разложенной картой. Это — первое, что она сказала за три дня пути. Сандор решил про себя, что нужно бы спросить, куда ее отвозить-то. До сих пор они просто перли вперед, петляя лесами, в стороне от крупных дорог — да, медленнее, да, куда более неудобно, но старое чутье ему подсказывало, что в глазах встреченных людей они найдут только смерть, а значит, не стоит им смотреть ни в какие глаза, не стоит кого-то встречать, не стоит выходить на дороги. — Тебе кажется. Наверняка скажет — к брату. Или, еще лучше — в Винтерфелл. Винтерфелл черт-те где, у Иных в заднице, на ледяном Севере, и Сандор понятия не имел, как он будет проводить Пташку там, где прикрывающие им спину леса кончатся и придется просачиваться через бутылочное горло Семи королевств, через Ров Кейлин, где споткнулось и надорвалось столько армий. Смогут ли двое путников проскочить там незаметно? Это проблема из будущего, сначала нужно спросить. — Почему вы так злы? — глаза у нее синие-синие, без капли страха, с которым она смотрела на него еще недавно, — мы же на свободе! Нас просто взяли — и отпустили. Это ли не чудо! Ему немедленно захотелось что-нибудь сломать. — Чудо? — от попыток сдержать злобный вопль голос сел и охрип сильнее обычного, раздражающе дернулась обожженная сторона лица, когда рубец натянулся, — свобода? Это не свобода. Это силки. Знаешь, как работают силки, Пташка? — синие глаза смотрели прямо, без капли страха. Именно тот взгляд, который он хотел бы видеть в Королевской гавани и от которого теперь тошнило, — чем больше ты дергаешься, тем сильнее затягивается на горле петля. — Но нет никакой петли, — в медных ресницах заиграло искорками закатное солнце, — нас никто не преследует. Все-таки после первого вечера Пташка вконец осмелела — не прятала глаза, не шарахалась от него, как от зачумленного. Не щебетала свои глупости, предпочитая, на их общее счастье, путешествовать молча — и, как ему казалось, опасалась, что он начнет на нее рычать. Очень стойко для леди сносила тяготы пути и совершенно не жаловалась — на солнце, в лесу, на глухих лисьих тропах, которыми они были вынуждены пробираться, она, казалось, ожила. Сандор иногда ловил на себе ее пристальные взгляды, но предпочитал игнорировать их. Одному Неведомому известно, что может происходить в этой хорошенькой рыжей головке. А то, что происходило у него в голове, он не выдал бы даже под пытками Илина. — Пока что. Только потому, что Джофф не хочет портить себе развлечение. Джофф славно развлечется за их счет. Сандор постарается испортить молодому королю праздник, как только сможет. Двое гвардейцев в золотых плащах, что вели его на эшафот, после отмашки короля с тем же равнодушным повиновением вели его и в его старую комнату в казармах при замке. Ясное дело, тащить его на самый верх Белой башни охотников не было. Вслед за ним в комнату закинули его покореженный шлем в виде собачьей головы — ядовитая шутка королевы Серсеи. Во всем городе ему принадлежали две вещи — этот шлем и Неведомый. Их ему и предлагалось взять с собой. Их и Пташку, которую ему вручили, хотя она никогда не могла ему принадлежать — и точно этого не хотела. — Он доразвлекается, — на миловидном, вечно кротком лице Пташки появилась непривычная кровожадная улыбка, — когда мой брат узнает… — Айе, Пташка, — ухмыльнулся Сандор в ответ, — когда твой брат узнает о том, что Джофф вручил его прелестную сестру своему Псу — он с превеликим удовольствием снесет мне башку. Вот тогда порадуешься. Если мы до них вообще доберемся. — Неправда, — Пташка свела тонкие рыжие брови к переносице, нервно откинула медный локон, выбившийся из косы, за спину, — я поговорю с ним, он не станет этого делать. Робб — мой брат, он с почетом встретит вас, вы меня спасли. До самого заката дня своей казни он пытался собраться с мыслями. Никто к нему не приходил — зачем? Кто-то шептался у двери, проходя мимо, и все. Остальные гвардейцы Ланнистеров слишком его не любили, чтобы всерьез желать удачи, и слишком боялись, чтобы приходить зубоскалить. Сложнее всего было бы достать оружие и доспех. Старая бригантина давно покоилась на дне сундука в комнате на вершине Белой башни. Латный доспех королевского гвардейца с него содрали вместе с мечом перед тем, как кинуть под землю. В комнате после тщательных поисков он нашел какие-то куски — старый, выгоревший гамбезон, цвет которого давно растерял ланнистерское благородство и из алого стал буро-рыжим, потертые перчатки и с ними надорванные с изнанки наручи, более-менее целые набедренники. Он достал из тайника кошель и снова тихо выругался — конечно, в кошеле оказались только остатки последнего жалования перед тем, как на него нацепили белый плащ. Сорок тысяч золотых драконов, выигрыш с турнира, спасибо добрым советчикам, спокойно лежали себе в Браавосе, в Железном банке, и не было никакой возможности до них добраться. Выезжать без оружия, без нормального доспеха, без карты, почти без денег — безумие, обреченная попытка зайца удрать от лис. Сандор всерьез задумался над тем, чтобы выйти ночью, пробраться в чью-нибудь комнату и просто украсть меч, хоть какой-нибудь, когда дверь все-таки открылась. Служанку леди Лоллис звали Шаей, и это была самая наглая служанка из тех, с кем ему приходилось сталкиваться. Девчонка слабо понимала, где и кому она служит, и Сандор был удивлен, что никто этого еще не заметил. Слабоумие леди Лоллис играло Шае на руку. Именно Шая принесла ему после заката меч — его меч, неясно откуда выкраденный, неясно как. В лифе она спрятала самую подробную карту из тех, что можно было найти в этом замке. Когда Сандор спросил, кто ее послал, Шая надменно вздернула голову и передала ему короткий, злой привет от Тириона Ланнистера — Тириона, который вечно цеплялся к Псу еще в Утесе, потому что чувствовал, что даже щенку-охраннику его лорд-отец уделяет больше внимания, чем младшему сыну, и потому что надо же было Тириону на ком-то оттачивать свой острый язык. От Тириона, который послал его в огонь, от Тириона, которому Сандор искренне желал сгореть в разожженном под стенами Диком огне, но Семеро никогда не обращали на его желания никакого внимания. От Тириона, который в день, когда Джофф почти перегнул палку с Пташкой, приказав ее раздеть публично, остановил молодого короля — и надавал ему таких затрещин, что Сандор почти почувствовал себя умиротворенным этим зрелищем. Три гончие смогли убить одну львицу, — передавал Тирион. От одной гончей требуется только убежать от трех львов, и унести птичку с собой. Убегай. И они убегали. — Я один тут сижу, к кому ты вечно обращаешься на «вы»? — Сандор почувствовал, как снова дернулся обожженный уголок рта, усиливая его раздражение, — а твоему брату, как и его северному войску, я — враг и опорочил его любимую сестрицу своими грязными лапами. Врагов, Пташка, казнят. Твоему брату, надеюсь, хотя бы хватит смелости сделать это самостоятельно. — Робб поймет, — продолжала с детским упорством настаивать Пташка, — я скажу ему, что это был последний и единственный шанс спастись из Королевской гавани. И что только вы во всем городе меня защищали, и я знаю, что будете защищать и сейчас. — Это значит только, что из нас двоих я умру первым. И молись хорошенько, чтобы от руки твоего Робба. Пташка надулась так, будто он назвал ее возлюбленного брата-короля рыжим сопляком в короне. Он же наверняка тоже рыжий — проклятые Талли. Кажется, это тот кудрявый паренек, который во дворе Винтерфелла говорил, что на тренировки стоит брать турнирные мечи, и мастеру над оружием пришлось ловить его за руки, чтобы он не накостылял принцу Джоффри. Сандор знал свою работу и делал ее хорошо, но кто бы знал, как ему в последнее время хотелось, чтобы Робб Старк все-таки дал молодому королю в лоб. Хоть бы и турнирным мечом. Хотя Робб Старк и сам теперь король, и король, видать, разумный, раз умудрился развязать войну и все еще жив при этом. К тому же вряд ли он позабыл, как королевский Пес с гудящей с похмелья головы его осаживал перед всем Винтерфеллом — знал бы он тогда, что совсем скоро мальчишка Старк возьмет нормальный меч, соберет знамена и начнет показывать южным львам, чему его научили на диком Севере. Не станет Робб Старк, Король Севера, слушать Пташкины щебетания. В очаровательных головках семнадцатилетних девиц бродят разные глупости, ни к чему королю в разгар войны мучительно сопоставлять образы королевского Пса, которого наверняка страстно желают убить две трети его знаменосцев, и совершенно не совпадающий с ним портрет светлого героя в белоснежном плаще, который может придумать себе Пташка. Или уже придумала. Или его придумали до нее, и плащ зеленый — Сандор давно не любил баллад, с двенадцати лет, с тех пор, как убедился, что даже к Григору люди могут прилепить рыцарское звание — и кто-то поверит в то, что Григор — сир. Не любил, но продолжал их помнить — слишком часто он проговаривал их сам себе в детстве, которое благодаря Григору быстро стало одиноким. Сандор потратил определенное время и некоторое количество площадной брани на то, чтобы Пташка в Королевской гавани не лепила к нему отваливающийся коровий хвост благородства, но семнадцатилетние девицы бывают потрясающе упрямы в своих заблуждениях. Он был готов поспорить на деньги, что Пташка знала о леди Лорне и этом ее рыцаре, и что она тоже в детстве читала другим, воодушевленным голосом пассажи про торжество в конце тяжелого пути, про залитые солнцем луга и вьющуюся через горы к морю дорогу. Конечно, читала. Попроси он — она и сейчас процитирует эти места тем воодушевленным голосом. Сандор знал, что никакого торжества не будет. И не должно быть. Это не свобода, это — силки, и самое большее, что он сможет сделать — выкинуть из них Пташку за мгновение до того, как они стянутся окончательно. Он должен был признаться себе, что думал о Пташке и во время Пекла Черноводной, в огне, крови и вине, и потом, в казематах. К ночи, когда он решил дезертировать, он вспомнил, что Пташка задолжала ему песню. Было бы обидно уйти без нее — без песни. И без Пташки. Все-таки клубился где-то в рыжей головке какой-то разум — она не стала следовать за ним, обозленным, пропахшим гарью и кровью, почти потерявшим разум от вина и, — он досадливо поморщился, но себе врать нельзя, требуешь честности от других — будь сам честен до конца, — перепуганным до полусмерти. Из всех гнусных сладких песенок, которые она помнила до последнего слова, спеть именно гимн Матери! — день битвы на Черноводной будто специально был создан, чтобы довести его до безумия, от начала и до конца, от первого зажегшегося на палубах комка Дикого огня до этой проклятой песни. В подземельях твердыни Мейегора он уже знал, что не выберется, что все, что будет с ним происходить — просто очень, очень долгая казнь. К смерти Сандор не стремился, но всегда знал, что естественной и спокойной она не будет. Не умирают такие, как он, в глубокой старости и в своей постели, слишком часто он ставил свою жизнь на кон — но всегда выигрывал у Неведомого. Скоростью, силой, навыками — вся его жизнь с двенадцати лет была на лезвии меча. Неведомый отыгрался с жестокой иронией, готовясь встретить Пса не в бою и даже не в проклятом огне, а в петле. Его опрокинули на каменный пол, заперли дверь, и все забила вонючая темнота — и мучительное бездействие, даже хуже, чем на страже у королевских дверей. Периодически дверь открывалась, и его били. Пес не смотрел, кто. Он твердо знал, что дай волю — весь траханый замок от последнего конюшонка до королевы-регента с радостью на нем оттопчется, и знал, за что. Григор наградил его клеймом на всю жизнь, страх и презрение окружали его плотной стеной, и Сандор всегда предпочитал страх презрению. Пусть боятся. Лишь бы не трогали. Даже Пташка, которой он в мгновенном порыве пообещал, что никогда не сделает ей зла — и та боялась. В подземельях он думал не столько о том, что скоро умрет, сколько о будущей радости Григора — интересно, способен ли его монстроватый братец все еще испытывать что-то вроде радости, — и о том, что Пташку-то теперь точно сожрут. Еще пара побед Молодого Волка — и Джофф уже по-взрослому отомстит ей за то, что у ее брата яиц больше, чем во всем львином войске. А то, что не доест король, с радостью затопчет каблучками его королева-мать. Он очень смутно представлял себе, почему его так беспокоит благополучие Пташки. Потому что красивых девушек не пристало бить? Не то, чтоб его это особенно волновало до встречи с дочерью Старка. Били, бьют и будут бить, от Дорна до их проклятого Севера, везде, во всем мире слабые платят за всех своей кровью, и нет ничего, что сможет изменить порядок вещей. Потому что это не просто девица, а благородная леди? Это мало что меняло, и Пташка сама в этом убедилась. Не было ничего, что их связывало бы — кроме того, что он в хмельном тумане сам выболтал ей бережно хранимую правду о своем уродстве, и того, что все окружающие люди их ненавидели. По отдельности и по разным причинам, но Сандор прекрасно знал запах ненависти, а Пташка его не чувствовала. Она не знала, что стоит ей оступиться, перепутать свои вежливые словечки, взять случайно не ту ноту в своем чириканье — и ее разорвут на части. Он пытался показать ей, как мог — но только пугал и мял перышки. До поры до времени ему даже удавалось скрывать свое желание ей помочь, чем бы оно ни было вызвано, от большей части двора и от короля. И Пташка сделала худшую вещь, которая только могла прийти в эту очаровательную головку — сама вышла ко львам и показала, что ей небезразлична жизнь бывшего королевского Пса. Причины у нее, как он теперь знал, были еще более неопределенные, а он даже возразить не смог. Он очень смутно представлял себе, почему его так беспокоит благополучие Пташки, но знал — ее бледное, перепуганное лицо у эшафота будет преследовать его всю оставшуюся жизнь, и он сделает все для того, чтобы Пташка туда не вернулась. Сама мысль о том, что он все еще жив исключительно благодаря ее наивности, вызывала в нем бешенство — направленное, в основном, на самого себя. Раз уж так повернулось, мрачно размышлял он, что девицы вступаются за дезертиров — дезертиры тоже могут поднапрячься и думать не о принадлежности кого-то кому-то, а о том, как отволочь двух всадников на одном коне хотя бы до границы с Речными землями. Он достал и раскрыл карту. Совсем стемнело. Они и правда продвигались очень бодро — Неведомый, могучая скотина, единственная их надежда еще потрепыхаться, пахал как проклятый, кроя милю за милей. Гнать коня ночью Сандор не решался, и зверя жалко, и если ноги переломает — можно сразу резать горло Пташке, затем — себе. Он еще раз мысленно отдал карлику дань уважения — на карте были отмечены такие тропки, о существовании которых не знали, наверное, даже королевские загонщики. Если Пташка будет хорошо молиться своим богам, хоть древесным северным, хоть Семерым, а Неведомый — вдосталь наедаться хотя бы травой, то они сумеют еще сколько-то продержаться, пока не начнется веселье. Пташка закончила шуршать тем, чем она там шуршала у сумок, и перепорхнула поближе — расстелила бурый плащ на траве по правую руку от него, заглянула в карту, но никакого интереса на хмурой мордашке не появилось. С того первого вечера, когда она сидела в трех шагах, она начала подбираться ближе и ближе. Сандора это настораживало. Выглядела Пташка чем-то расстроенной — так огорчилась, что ее любезный брат-король в случае их поистине чудесного спасения все равно срубит Псу голову? — Я совсем-совсем вам не нравлюсь? Левый кулак сжался так, что хрустнули суставы. — Не чирикай мне под руку, и без тебя голова глумная. И что опять за «вы» — у тебя в глазах двоится? Значит, ему не казалось. Значит, в своем воображении она действительно повесила на него зеленый плащ с сосной, ждала достаточно красивого солнечного луга, чтобы остановиться на нем и сплести венок на удачу, и думала, что вся трудность пути будет заключаться в том, что очень вовремя нагоняющие их враги будут раз за разом срывать красиво обставленные сцены многословных и тошнотворных признаний в вечной любви. Сандор, к своему сожалению, помнил эту балладу. А еще Сандор уже однажды пробирался здешними лесами. Так давно, что самому не верилось. Тогда он тоже прятался, ему было двенадцать лет, о Неведомом еще и речи не шло — он пер пешком, с украденным из оружейной Хаундхолла мечом, вперед, наниматься в войско Ланнистера. Очень давно, но ему стоило вспомнить свой путь получше — пригодится. — Хамить совершенно ни к чему, — Пташка или осмелела в край, или растеряла последние крупицы здравого смысла, которые, он верил, когда-то были в этой рыжей головке, еще больше нахмурилась, стиснула тонкие белые пальцы, — почему ты всегда такой злой? Я же задала простой вопрос. Сандор мог найти множество причин для злости. Как ни странно, проснувшееся в Пташке возмущение среди них не числилось — оно было искренним, честным, в отличие от ее сраного вопроса, оно значило, что ее фарфоровая броня вежливости треснула, и внутри этой брони был живой человек. Естественно, ей не нравилась его резкость. Никому она не нравилась. Может, еще получится воскресить семена разума в птичьей головке. Или хотя бы напугать так, чтоб она не вздумала начать дразнить его всерьез — эти дурные провокации ничем ей не помогут, в них не было ни смысла, ни необходимости. Да, они двое теперь уж точно были заодно, но королевский Пес хорошо выучил, на что он может иметь право, а на что — нет. Когда их поймают, и его убьют, может, бесполезный Малый Совет — Паук-Варис, или Мизинец, или королева-мать, если перестанет заливаться вином по самое горло, — подтвердит, что их смехотворный брак под виселицей был и до конца оставался дурным спектаклем для развлечения жестокого короля, и Пташка избежит петли и сотрет хотя бы частично позор от мезальянса со своего имени. Брату скажет, что он ее запугивал, угрожал, да хоть волоком тащил — скажет им то, что все они захотят услышать, и останется жива, когда их поймают. Дальше дело будет только за ней, он будет мертв, он уже ничем не сможет ей ни помочь, ни навредить. Сандору даже не пришлось изображать праведный гнев — он стремительно пересел ближе, навис над ней черной тенью. Он хорошо знал, насколько пугающим люди обычно находят его присутствие рядом. Даже если не смотрят ему в лицо — он был выше всех, кого встречал, кроме Григора, он был таким же высоким, как их с Григором отец, и умение использовать свой рост для внушения он тоже взял от отца. Отец, сын псаря, ставшего лордом, всю жизнь доказывал всем вокруг, что его нужно уважать. Сандор, младший внук псаря, ставшего лордом, всю жизнь доказывал всем вокруг, что его стоит бояться. — Потому что я злой, — мгновенный испуг быстро исчез с ее лица, оставив сложное, нечитаемое выражение и смутно проступающий румянец на щеках, — и страшный. А еще — намного больше тебя и гораздо сильнее. Что, все еще хочешь знать ответ? Пугаться Пташка отчаянно не желала — заерзала, хмурясь, и в который раз за их недлинное путешествие смотрела ему прямо в лицо. Ею легко можно было залюбоваться — синие глаза, упрямо сведенные рыжие брови, длинная шея. Он мысленно дернул себя за воображаемый поводок — так, чтобы существовавший только в его разуме ошейник впился в горло, дернул голову назад. Нельзя. Эта непритязательная фантазия какое-то время помогала ему держать себя в руках в обществе слишком блистательном, чтобы не воспринять как личное оскорбление хоть один чуть более долгий взгляд ланнистерского Пса на чьи-нибудь выразительно уложенные в корсаж груди. Лорд Тайвин не для того дрессировал младшего щенка Клиганов много лет, чтобы выросший в Пса щенок вместо своих прямых обязанностей убивал знатных и ревнивых мужей на поединках за честь дам, которые в его сторону и смотреть лишний раз без страха не стали бы. Пугать так пугать — спина, затекшая за дни в седле и ночи на голой земле, протестующе заныла, когда он наклонился ниже. К длинной белой шее, к узкому плечу, к уху, чтобы говорить прямо в него. Чтобы не видеть, как Пташка избегает его взгляда — или, что было бы хуже, как она смотрит прямо, но синие глаза заполняются тем паническим, стеклянным ужасом. Он уже знал это выражение ее лица, которое непременно появится, когда он продолжит говорить. Так она смотрела в ответ на вопрос, кто страшнее — обитатели Красного замка или он, смотрела молча. Сандор больше не хотел видеть этого взгляда, хотя и собирался воскресить в ней этот страх — он безопасней, чем дурные песенки, забившие ей голову, и честнее, чем ее попытки этим песенкам подражать. Тонкая теплая ладошка уперлась в мышцу между плечом и шеей — и Сандору стало почти смешно от этой слабой попытки защититься. — Что, Пташка, думаешь меня остановить? Уже? — он из внезапно проснувшегося озорства легонько дунул в рыжий висок, и она слегка дернула головой, — надо было тебе разжиться хотя бы кинжальчиком. Хотя я здоровый скот, и меня трудно убить. Разве что во сне заколешь, хотя просто спать в такой роскошной компании — преступление, тут ты полностью права. Темно-рыжие, медно поблескивающие в темноте волосы пахли, как живой огонь — дымом и пылью, но не жгли старый шрам, только едва-едва щекотали нос. Под налипшим на них запахом костра еще остался едва заметный отзвук ароматических масел из замка, лимонов и белых цветов. — Ты этого не сделаешь, — она пыталась говорить уверенно, но голос дрогнул. Уже лучше, уже начала бояться. От этой мысли мерзко, протестующе заныло в солнечном сплетении. Вот так ты платишь, — спросил он сам себя, только разгоняя это жгучее, мешающее нытье в ребрах, — за свою голову? Угрожая теперь даже не убить — опозорить еще хуже, чем уже опозорили девицу, виновную только в том, что она слишком наивна для того, чтобы выжить в королевском замке? — Откуда ты знаешь? — от собственного хриплого шепота становилось дурно, и Пташка давно должна была начать отползать, или слабо отбиваться, или, в конце концов, плакать, она же постоянно плачет, — что меня остановит, твои песенки? Твои слезы? Не возбуждаюсь от подобного, но могу закрыть на это глаза. — В ночь битвы на Черноводной тебя тоже ничего не могло остановить, — продолжала изображать небывалую храбрость Пташка, даже голос уже не дрожал, — там тоже людей не было. Ту ночь он помнил плохо. Упился в щепки и вроде бы собирался забрать у Пташки песню — а если повезет, то и Пташку прихватить. Вроде бы даже дотащился до ее комнаты и, кажется, уснул там, пока она не вернулась. — И была куда более удобная кровать. Но что ж, даже туповатой псине выпадает иногда второй шанс — как сейчас. Схватили у ворот его одного — Пташка с ним не пошла. И правильно сделала. И сейчас ей тоже не стоило рядом с ним находиться, но сделать с этим ни он, ни она уже ничего не могли. Ту ночь Сандор помнил плохо, но после огня, огня, огня — везде, зеленого, едкого, негаснущего огня единственная мысль, которая могла у него возникнуть при виде кровати — что неплохо было бы умирать лежа. Вот уж о том, чтобы поиметь испуганную Пташку, он, испуганный куда сильнее нее, думал бы в последнюю очередь. Но обидно было умирать без обещанной песни. И без Пташки. — Хватит, — хрупкая ладонь, о которой он почти позабыл, стиснула мышцу пальцами — удручающе слабо, она даже котенка бы не впечатлила, — ты специально наговариваешь на себя, чтобы меня напугать. Я тебе не верю. Ты обещал, что никогда не сделаешь мне зла, и что убьешь любого, кто попытается. Ты множество раз мог меня, — в ее пламенный монолог ворвалась непрошеная пауза, правильно, воспитанным леди несвойственно называть вещи своими именами, и Пташка наверняка лихорадочно перебирала в голове более пристойные замены словам «трахнуть», «поиметь», «снасильничать», и последнее было бы самым точным описанием, — взять, но не сделал этого, хотя я бы никак не смогла тебя остановить. Я не такая дура, зачем ты пытаешься меня напугать вместо того, чтобы сказать словами? — Сказать словами, — эхом повторил он, — пустоголовая Пташка. Слабый кулачок едва заметно стукнул его в плечо — исключительно в качестве демонстрации возмущения. Стоило продолжить нелепый театр, но тогда неизвестно, до какой границы придется дойти — сжать грубо грудь под шерстяным платьем, задрать дурацкую юбку, испятнать кусачими поцелуями всю шею? Чем это унижение будет отличаться от того, что проделывал скотина Трант, когда Джофф повелел раздеть свою невесту? Джофф никогда не отличался проницательностью, но иногда Сандору казалось, что коронованный львенок видит насквозь убогие желания своего Пса — и искусно выворачивает их наизнанку. Он хорошо помнил день, когда Джофф приказал сорвать с нее платье. До того дня королевский Пес мог позволить себе некоторые фантазии на этот счет. После — он мог представить себе только по-птичьи тонкие руки, взлетающие к груди, чтобы хоть как-то закрыться, и взмокший затылок Транта, и треск собственного плаща, разрываемого там, где его скрепляла брошь Деборы, чтобы он мог накрыть им дрожащие плечи, все в синяках, и собственную глухую, кипучую ярость, которая шевелилась под кожей. Даже риск потерять единственную вещь, которая осталась от его старшей сестры, ее когда-то любимую брошь, его не остановил. А брошь все равно с него сняли, когда поймали у ворот. Может, в ночь, когда горел весь мир вокруг, он получил свою песню, понял, что не умирает, и подумал, что неплохо было бы забрать ее с собой. Но когда его уже собирались вздернуть, а Пташка стояла перед эшафотом с белым от ужаса лицом, он мысленно уговаривал Джоффа вспомнить, как он, Джофф, ненавидит, когда его пытаются склонить к какому-то поступку. Не слушать ее, отослать, приказать гвардейцам увести его перепугавшуюся бывшую невесту. Но Джофф снова будто видел его мимолетную мысль — и радостно подхватил Пташкино щебетание, и речь молодого короля была такой же изящной и хитросплетенной, как ее чириканье. Если бы Сандор продолжал верить в богов после того, как Рейгар Таргариен лично посвятил Григора в рыцари — он бы решил, что боги продолжают изощренно над ним издеваться. Вручают ему эти мысли, которые не имели никакого права на жизнь — и делают так, чтобы он пожалел о том, что в принципе еще способен думать. В таком случае Неведомый будет мстить ему с особенным рвением, в конце концов, его именем Сандор назвал коня. Стоило продолжать пугать чересчур расхрабрившуюся Пташку, но рыжая прядь волос у самого его носа пахла под налипшим чадом костра чем-то едва заметным, но приятным, завораживающим, она дышала почти спокойно и ровно, совсем не двигалась — и он сдался, замер, уперев подбородок в узкое плечо. На него разом навалилась вся усталость — их недолгого пока пути, нескольких мерзейших деньков до, отвратительной бойни, которую она с излишним пафосом назвала «битвой у Черноводной», всех лет службы цепным Псом Ланнистеров. А леди, видать, до сих пор ждала ответа — деликатно постучала кончиками пальцев по его шее, но все еще не выворачивалась. Он решил не припоминать баллады — мало ли, вдруг он все-таки ошибся, и Пташкой руководила ее склонная к поэзии наивная натура, а не конкретный сюжет. Сандор не хотел бы демонстрировать, что он зачем-то до сих пор помнит эту балладу. — Нравишься, говоришь? — он хмыкнул, — Пташка, если ты пытаешься таким замысловатым образом заставить меня довезти тебя до твоего брата-короля и леди-матери — то пусть Серсея подавится своей женской мудростью. Можешь не изображать симпатию — этим даже шлюхи не заморачивались, хотя я им платил. Ты уже сделала одну большую глупость, не усугубляй ее. Я и так тебя довезу — или подохну, пытаясь. К брату, к матери, в Винтерфелл, к Иным на рога — без разницы. Куда тебя везти, Пташка? — К брату, — решительно ответила она, и тут же поспешила задать следующий вопрос, — почему вдруг глупость? Я не ждала, что это поможет, но не хотела, чтобы ты умер — и вот, мы здесь, и погони нет. От тяжелого вздоха у самой ее шеи Пташка странно дернулась, но Сандор мстительно решил, что раз она решила поиграть с ним в игры — он отвоюет себе хотя бы несколько мгновений в такой неудобной позе, но с щекочущим лицо рыжим локоном у самого носа. — Потому что ты спела королю очень старую песенку, и король захотел, чтобы ты умерла. Это не свобода, Пташка, и не чудесное спасение. Нам дали немножко времени побегать — а потом затравят, как зверей. Каждый живой человек нам враг. Я убью столько, сколько смогу, а потом тебя схватят, вернут королю и повесят. Лучше и правда во весь опор мчаться к твоему брату — там, по крайней мере, убьют только меня. Мальчишки редко забывают тех, кто унизил их прилюдно. Мальчишка, который надел корону и развязал войну, желая отомстить за своего отца, и остался жив при этом — точно ему припомнит двор Винтерфелла и его соображения касательно турнирных мечей. Покажет еще одному южанину, что он, Робб Старк из Винтерфелла, знает, с какой стороны держат острую сталь и как ею пользоваться. Сандор на его месте точно показал бы. — Не убьют, — тихо, но твердо сказала Пташка, теплая ладонь перепорхнула ему на загривок, — если Робб узнает раньше, чем мы прибудем — он вышлет нам навстречу северян. Они нам помогут. — Они присоединятся к охоте.