Королевская охота

Все рассыпается в моих кошмарных снах — это страх

Ничто не держится в моих слабых руках

Статичный панический танец

Под потолком задыхаюсь

Вот судьбоносная сладость

Ах, она моя

И так и сяк подавить шум не в силах

В угол задвину, утонув горько в мелочах

СОБОЛЬ — «Холодная земля»

Санса никогда особенно не задумывалась о еде. Для дочери лорда и будущей леди Великого дома еда сводилась к урокам мейстера, который объяснял ей, как, где и что выращивают на разных землях Семи королевств, что должно закупать и собирать для обитателей замка или крепости, как организовать эту закупку, как надлежит устраивать хранение продуктов — и к занятиям с септой, которая учила, что должно подаваться к столу и в каком порядке, в чем заключается столовый этикет и как показывать гостям гостеприимство ее будущего дома с нужной стороны. В общем-то, все это строилось вокруг еды, не задевая ее. Все это — цифры и слова. Кроме цифр и слов, Санса любила лимонные пирожные, хотя уже к тринадцати годам могла точно сказать, как сложно было готовить их дома, на Севере, а следом — перечислить по фамилиям всех, кто возил лимоны из Дорна. Только в пути Санса поняла, что ей только казалось, что она что-то знает о еде. Что можно знать о еде, ничего не зная о голоде? — Это последнее, — коротко сказал утром Сандор, протягивая ей честную половину от разложенных на ткани сухарей. Санса провела полдня в седле в попытках выбросить это из головы. Последнее. Она никогда не думала, что услышит что-то такое — и тут же одернула себя: если бы этим не озаботился Сандор, ее, Сансы, «последнее» было бы завтраком тем утром, в ее покоях, перед тем как служанка пришла помочь ей собраться к выходу ко двору. Ей нужно было как-то отвлечься от неуютного чувства, свернувшегося в животе. — Я могу задать вопрос? Пейзаж не мог ее отвлечь. Никакого пейзажа не было — только лес. Конские копыта тонули в густой траве, иногда трава была такой высокой, что цепляла крутые черные бока и подол ее платья. — Попробуй, — коротко отозвался Сандор. Санса не оборачивалась, но знала, что для него лес говорит, и он умеет слышать. Для Сансы лес шумел. Стоило как-нибудь потом спросить, где он этому научился — насколько Санса знала, последние несколько лет Сандор охранял Джоффри, а принц явно не путешествовал по лесам часто. — Как появился Неведомый? — Санса все еще делала крошечную паузу перед тем, как назвать коня по имени. Но вороной конь, такой же огромный, как его хозяин, и злой, как десяток Иных, делал для них слишком многое и заслуживал зваться тем именем, которое ему дали. — Кобыла родила, как еще он мог появиться. Санса, в целом, была рада, что посреди глубокого леса негде было взять вина, и в бурдюке плескалась набранная с утра в роднике вода. Но вести разговоры с трезвым Сандором было немного сложно. Хотя и сильно более предсказуемо — будь он в своем обычном для их встреч в Королевской гавани состоянии, Санса не поручилась бы, начнет он ругаться в любой момент или внезапно расскажет ей что-нибудь. — А потом порученцы лорда Тайвина разузнали, где можно взять коня достаточно могучего, чтобы он мог таскать на спине человека крупнее обычного, и Неведомый оказался у меня еще жеребенком. Вручили вместе с прозвищем и шлемом. Санса аккуратно коснулась бархатистой шеи коня выше седла. Тонкая шкура под ее пальцами дрогнула, будто Неведомый хотел избавиться от раздражающего прикосновения. — Не думай, что он к тебе успел привыкнуть. Он вряд ли когда-нибудь к тебе привыкнет — всю его жизнь с ним был только я. Неведомый опасен для чужих. «Как и ты», — могла бы ответить Санса, но только спокойно кивнула. — Я знаю. Я к нему и подойти боюсь. — Не надо к нему лишнего подходить, — Сандор натянул поводья, и Неведомый послушно остановился рядом с крошечной полянкой, на взгляд Сансы, такой же, как десяток других полянок, мимо которых они проехали за эти полдня. — Неподалеку деревня, — без какого-либо перехода оповестил ее Сандор, — куда я отправлюсь за едой, а вы двое дождетесь меня тут. Санса послушно выбралась из седла, расстелила на траве свой плащ. Было что-то неуловимо спокойное в том, чтобы смотреть, как Сандор расседлывает Неведомого. Огромный и злой вороной стоял на месте покорно, как самый покладистый из всех коней, но как только седло оказывалось на земле — Неведомый сгибал крутую шею, дежурно толкал Сандора в плечо огромной черной головой и пытался сжевать потрепанный рукав когда-то красного гамбезона. Санса умиротворенно смотрела, как Неведомый подставляет шею под ласковые поглаживания. Как и каждый вечер, длилась идиллия недолго. У нее не было ни единой причины ставить под сомнение этот короткий план, но, может быть, впервые с момента отъезда из Винтерфелла она могла найти в себе смелость предложить свою помощь — а может быть, и свой вариант плана. Ей хватило времени ровно на то, чтобы придумать, что говорить, и найти в своей сумке чистую ткань. К большим результатам разговор не привел. — Почему я не могу просто накинуть капюшон и пойти туда с тобой? — Потому что ты туда не пойдешь, и это — мое последнее слово, Пташка, — Сандор мрачно глядел на нее исподлобья, щуря не закрытый кособокой повязкой глаз. Санса завязала последний узелок и критически оглядела свое творение. — Но это было бы куда проще, — возразила она, — вряд ли эти люди знают меня в лицо. — Не заебет, так зацелует. Еще одно твое слово — и я свяжу тебя и оставлю тут. Сколько раз тебе повторять, что это опасно? Санса с тревогой его разглядывала — без доспехов, без меча, в огромном буром плаще поверх рубахи. Даже так он оставался слишком приметным со своим ростом и шрамом — на что Санса и пыталась аккуратно указать с самого начала. С ростом ничего сделать было нельзя, шрам Санса кое-как прикрыла кривоватой повязкой, все равно в глубине души радуясь, что ей было позволено хотя бы так повлиять на происходящее. Ее вклад в общее дело был незначительным — но он был, и Санса гордилась этим. — Но связанная я ничего не смогу сделать, если сюда кто-нибудь придет, пока тебя не будет. — Ты и так не сможешь, — он снова сощурился, — я постараюсь обернуться быстро. И оставлю тебе кинжал. — Я не умею! — от самой мысли о том, что на нее нападут, Сансу замутило. Снова куснула острая, болезненная беспомощность, и ее будто сковало тонкой корочкой льда, мешающего двигаться, дышать, думать. Все эти разговоры, ее крошечная, незначительная помощь, ее попытки убедить себя, что она как-то влияет на происходящее разбивались, как о скалу, об одно простое соображение — одна она не сможет себя защитить. Ее схватили за плечи и слегка тряхнули. — Слушай внимательно, Пташка, — забинтованное наполовину лицо вдруг оказалось совсем близко, и Санса замерла, — я знаю, что ты не умеешь. И если кто-то нас нашел — они тоже знают, поэтому даже не пытайся отбиваться, — она растерянно смотрела ему в лицо, — но не давай им приблизиться. Рыдай и угрожай, что убьешь себя, если они подойдут. Нас приказано схватить живыми — их это отрезвит. Не убегай, не кричи, что сейчас приду я и всем им покажу, не подпускай к себе — иначе отберут кинжал. Приставь его к шее и тяни время, как сможешь. Пусть берут все, что хотят, но не подходят к тебе. Я вернусь быстро и разберусь. Поняла? Он выглядел усталым. Санса оглушенно молчала. Этот план пугал ее еще больше предыдущего. — А если мне не поверят? — Заставь их поверить, — Сандор рукоятью вперед протянул Сансе кинжал, тяжелый и даже на вид острый. Санса не была уверена, что ей хватит духу поднять руку с кинжалом, если кто-то решит явиться — не то, что угрожать пришедшим. Не сказав больше ни слова, Сандор поднялся и ушел, быстро растворившись за деревьями. Санса закопалась в свою седельную сумку, осторожно вытащила на свет потрепанный шерстяной плащ, который когда-то был белым, завернулась в него по шею и села на землю, положив тяжелый кинжал на колени. Никто не приходил. Неведомый, обрадованный внезапной дневной передышкой, невозмутимо щипал траву и косил на нее карий глаз. Подходить к коню Санса не хотела — как ей и было сказано. На нее снова навалилось то сонное, полумертвое оцепенение, которое преследовало Сансу весь первый день пути. Ощущение, что все вокруг неподвластно ей и будет происходить, хочет она того или нет, а ей остается только наблюдать. Санса поразилась тому, как быстро она отвыкла от одиночества. В Королевской гавани она была счастлива, если ей удавалось урвать немного времени наедине с собой — люди давили на нее, постоянно чего-то от нее хотели, говорили с ней, и ей нужно было отвечать, соответствовать, показывать им то, что они хотят видеть. Одиночество избавляло ее от этой необходимости, и она радовалась одиночеству. Теперь же одиночество означало, что она беззащитна. Санса зарылась носом в грубоватую шерстяную ткань. Плащ еще пах гарью, но почему-то его тяжесть вселяла в нее странную уверенность. Так ей было почти не страшно — и она могла немного подумать, не отвлекаясь на цепенящий ужас ожидания, когда кто-нибудь выйдет из кустов, чтобы ее поймать и увезти обратно в Королевскую гавань. Мысли ее снова и снова возвращались к кинжалу на ее коленях, к королю, к Сандору. Санса самой себе заметила, что и не помнит уже, почему так его боялась — хотя, конечно, помнила. Но бояться перестала, и после странного разговора у костра — от одного воспоминания у нее потеплели щеки — Сандор оставил свои попытки ее припугнуть и вел себя, по ее мнению, в высшей степени корректно и до этого странного эпизода, и после. Насколько это возможно при путешествии в одном седле и пребывании в компании друг друга круглые сутки. Хотя она ничуть не старалась «заставить» его таким образом сделать что-то! Ей правда было интересно. Не из временной глухоты же он еще в Королевской гавани, казалось, целую жизнь назад проигнорировал приказ короля ее ударить, и явно не по пути к воротам случайно заснул у нее в комнате во время битвы на Черноводной, башня, где она жила, была достаточно далеко от выхода из замка, случайно попасть туда было невозможно. Увлеченная этим спором с самой собой, Санса почти перестала бояться, что кто-то нападет на нее, пока она сидит в одиночестве на земле, завернувшись в потрепанный белый плащ. Шорох в кустах стал для нее полнейшей неожиданностью. Санса не успела даже вскочить — только замерла, во все глаза глядя в сторону звука. Выбравшийся из кустов Сандор внимательно оглядел поляну, кивнул сам себе и одним движением сорвал повязку-маскировку. Неведомый недовольно фыркнул и переступил копытами — понял, что сейчас его снова будут седлать. Санса неловко стиснула полы шерстяного плаща. Пытаться его спрятать было поздно, и она лихорадочно перебирала слова — Санса была уверена, что придется объясняться, хотя даже самой себе не смогла бы объяснить, почему этот рваный плащ был ей так важен и почему вдруг Сандора возмутит, что она его сохранила. — Так просто теплее, — начала оправдываться она. Сандор, водрузив на Неведомого седло, обернулся к ней и оглядел с ног до головы с нечитаемым выражением лица — и Санса почувствовала, что краснеет. Никакого возмущения, впрочем, не последовало. — Если тебе холодно — можешь взять мой плащ. Или надень два платья. Только простуды твоей сейчас не хватало. Санса поняла, что он его не узнал. Не узнал свой собственный плащ. Неудивительно — когда-то сверкавшая белизной шерстяная ткань протерлась, обгорела с одной стороны, покрылась въевшимися пятнами гари и крови. Грязная тряпка. Санса еще помнила день, когда жестковатая, колючая шерсть казалась ей лучше любых, самых тонких шелков и бархата. — Нет, ехать не холодно, — она опустила взгляд в землю, смотреть в усталые темные глаза было невозможно, — только сидеть. Я его уберу, — она начала подниматься, почувствовала, как соскальзывает на землю тяжелый, успевший нагреться кинжал, и успела его подхватить, — вот, чуть не забыла! Сандор вздохнул, взглянув на протянутое в его сторону лезвие. — Рукоятью вперед, Пташка. Оружие отдают рукоятью вперед. Оставь его себе, — он расстегнул ремешок с пустыми ножнами у себя на поясе и протянул ей, — не вручать же тебе его каждый раз. Санса зажала кинжал и ремень с ножнами в одной ладони, свободной рукой пытаясь стащить с себя белый плащ, свернуть его и запихнуть в сумку. Пока Сандор подтягивал седло и вполголоса что-то говорил прядущему ушами Неведомому, она решила попробовать застегнуть на себе пояс — и обнаружила, что это невозможно. Отверстия для язычка пряжки заканчивались там, где в пояс можно было впихнуть полторы Сансы. Сосредоточенно пытаясь свернуть толстую кожу в узел, Санса не поняла, что ее затруднение было замечено — и она испуганно шарахнулась назад, когда чужие руки потянулись к ней. Коротко подняв на нее взгляд, присевший на корточки перед ней Сандор легко затянул свободный конец пояса в узел так, чтобы он не впивался ей в бока, но и не вис. Санса отметила, что он нарочито не касался ее платья — только пояса. И что глаза у него не просто темные, а серые. — Едем, — и она послушно влезла в седло. Место для ночлега этим вечером они выбирали особенно тщательно. Но это им не помогло. Трое пришли, когда и костер был уже разведен, и Неведомый расседлан, почищен и напоен, и доспех Сандора лежал ворохом ткани, кожи и металла у седельных сумок. Но меч он всегда держал при себе. — А вот и Пес, — первый, то ли лысый, то ли бритый наголо, усмехнулся, — а вон и девка. Щурясь на костер, второй, вихрастый, разглядывал застывшую Сансу. У него и у третьего, скрытого во мраке, в руках тускло поблескивали мечи — лысый подкидывал в здоровенной лапище увесистую дубинку, оглядывая поляну по-хозяйски. Санса стиснула рукоять кинжала. — Не трогай железку, девочка, — с почти отеческим вниманием посоветовал лысый, — порежешься. Королевская невеста, — он цокнул языком, — а в темноте так и не скажешь. Санса не понимала, почему Сандор медлит. Лысый уже почти успел подойти к ней — между ними оставалось шагов пять, не больше. Санса вытащила кинжал и сжала в ладони скользкую рукоять, остро чувствуя тяжелый, изучающий взгляд. — Что, Пес, успел наесться хозяйской подачкой? Может, тогда за просто так поделишься? Краем глаза Санса заметила движение, которое легко могла пропустить в темноте. Без наплечников и нагрудника — они уже лежали у седла, снятые на ночь, — Сандор почти терялся в ночи, двигался быстро и бесшумно, каким-то чудом не задевая веток и кустов. В скупом свете луны Санса видела короткие взмахи меча, каждый из которых находил свою цель. Поворачиваться к нему Санса не стала — следила краем глаза, чтобы не выдать его оставшемуся третьему бандиту раньше времени. Сдавленное сипение где-то справа бандит, увлеченный разглядыванием Сансы, не расслышал — но когда за его спиной металл задребезжал о металл, обернулся. — Не поделюсь, — мрачно отрезал Сандор — и одним движением отсек руку с дубинкой. Заоравший нечеловеческим голосом бандит рухнул набок, почти прямо на Сансу, ухватился за ее платье — она завизжала и попыталась отпихнуть его рукой. Рукой, в которой был зажат кинжал. Когда Санса смогла вдохнуть и отползти — кровь была везде: на руках, на одежде, впитывалась в кожу, въелась в ладони. Она с трудом поднялась на подгибавшихся ногах, покачнулась, ища опору. — Все, Пташка, — тяжелая рука развернула ее, опустилась на плечи, — все. Не смотри туда. И на меня не смотри. Никуда не смотри, закрой глаза. Она зажмурилась — казалось, что стоит ей открыть глаза, и тут же снова из чужого горла перед ней польется липкая теплая кровь и зальет ее целиком. — Молодец, — рука на плечах сжалась чуть сильнее и тут же исчезла, хотя Санса попыталась уцепиться за нее, — уедем. Хреновое место. Неведомый явно не хотел снова оказаться под седлом, и запах крови ему тоже не пришелся по вкусу — конь все пытался сорваться в рысь, удерживаемый только крепкой рукой и хриплой бранью. Санса ее почти не слышала — она крупно дрожала, жмурясь, и не могла перестать думать о том, как чужая кровь стягивает руки, засыхает на одежде и остается там навсегда. Когда спустя бесконечное время — или через два шага, она потеряла ощущение пространства, — ее высадили из седла, исчезла последняя опора, и Санса, беззвучно хватая ртом воздух, села на землю. — Сиди тут. Без огня обойдемся. Вроде достаточно далеко уехали, — зазвенели пряжки, заскрипела кожа. Санса дрожала — ей не давал дышать стоявший в горле запах крови. Плечи снова сжали, она попыталась свернуться в клубочек, спрятаться, даже просить о чем-то — просить ее не трогать, она больше не сможет, она потеряла кинжал. — Пташка, да седьмое ж Пекло, — ей не дали свернуться на земле, подняли, обездвижили, обхватив спину, прижали к чему-то твердому, — все. Никто уже не придет, все умерли. Ты сама в этом поучаствовала, а? — будь Санса в себе, она мгновенно устыдилась бы тонкого скулящего звука, который издала, — ну все. Мы уехали, а они остались там. Тут никого нет, только я и Неведомый. Все угваздались, конечно, но это ерунда, что не смоется — то само облезет. Пташка, эй, дыши, — ее легонько тряхнули, и Санса снова всхлипнула, — цела? Она попыталась кивнуть. Все пахло кровью, потом и лошадью, кожу на руках и лице стягивало, но у нее ничего не болело. Только душил горячий, всеохватный ужас, занявший собой все. Голова у нее кружилась — от запаха крови, застрявшего в горле, от грохота ее собственного сердца. Теперь она знала, что если ткнуть в кого-нибудь чем-то острым — кровь зальет ее всю, впитается в кожу и одежду. На плечи ей навалилось еще не пришедшее до конца осознание, что она всё-таки ткнула живого человека кинжалом, и он умер — ей только предстояло это понять, но Санса чувствовала, что что-то в ее мире переломилось и никогда не встанет на прежнее место. Она снова начала задыхаться — от страха и отвращения, от противного запаха и ощущения стянутой кожи, от фантомной руки, тянущей за платье, и невыносимого, поглощающего все мысли ужаса. Кажется, ей что-то говорили, кажется, ее трясли за плечи — Санса жмурилась до цветных искр под веками, пыталась вдохнуть и одновременно молить — чтобы ее оставили в покое, чтобы не трогали, не делали ей больно. Она смутно помнила, что Сандор ушел, но обещал быстро вернуться — и не могла сдержать обещание не звать его, и все равно звала, не могла понять, где он, почему не приходит, почему оставил ее одну. Ее встряхнуло, когда в приоткрытые губы резко, почти грубо вжался жесткий рот. Вся бушевавшая у нее в голове буря разом стихла, как отрезали — новую, неподвижную тишину разрушил хлесткий звук удара, Санса шарахнулась, чуть не упав на спину, и распахнула глаза. Горло горело, но дыхание к ней вернулось, она ошалело пыталась проморгаться. Согнав мешавшие видеть слезы, Санса немедленно захотела зажмуриться снова. Левую ладонь странно пощипывало, правой она вцепилась в твердое предплечье Сандора — в этом не было ничего ужасного. Но темный, мрачный, почти ненавидящий взгляд приколол ее к земле, как копьем — Санса чувствовала его всей кожей. Губы жгло, будто она решила их присыпать перцем, и медленно к ней прокрадывалось понимание, почему так странно щиплет ладонь. Она его ударила. Семеро, она его ударила. Санса разжала пальцы, стискивавшие его предплечье, и отдернула руку, будто обожглась. Она теперь боялась даже моргать, застыла, полными ужаса глазами глядя в глаза напротив, которые разом стали слишком темными, слишком незнакомыми, слишком опасными. Это был уже другой ужас — холодный, липкий, собравшийся на лопатках, он не душил, а веером раскинул перед нею все возможные варианты будущего. Он ударит ее в ответ — Санса еще пару мгновений назад сказала бы, что это совершенно невозможно, но теперь не была так уверена. Он наорет на нее — это было бы самым щадящим вариантом, ледяной ужас отойдет от нее хотя бы на шаг, выпустит из цепких пальцев замерший язык, и она тут же извинится. Он молча поднимется и уйдет — и она больше никогда его не увидит. Санса с застывшим сердцем смотрела, как Сандор молча поднимается — и уходит. Недалеко, до сваленных в кучу седельных сумок. Одна из них полетела в ее сторону и упала на землю с глухим звуком. — Переоденься. После этого он ушел совсем, растворился в темноте среди деревьев. Санса, чувствуя, что ее начинает мелко потряхивать, до рези в глазах всматривалась в темноту, в которой уже никого не было. Глухо фыркнувший Неведомый вывел ее из этого странного транса — Санса дрожащими руками расстегнула пряжку сумки, метнулась за бурдюком с водой, кое-как распутала завязки платья, про себя кляня бесконечные веревочки и тесемки. Дрожа от холода, намочила снятую нижнюю рубашку, чтобы наскоро стереть пот, и с удивлением вспомнила о крови на руках и лице — пришлось быстро оттирать и их. Она не знала, что делать с залитым кровью платьем, и просто свернула его и запихнула в сумку. Кожу мелко покалывало то ли ночным холодом, то ли страхом, Санса даже не почувствовала облегчения от прикосновений чистой одежды. Снова закутавшись в грязный шерстяной плащ, который когда-то был белым, она свернулась калачиком на земле. Не было сил размышлять ни о чем — Санса чувствовала себя как никогда одинокой. И в этом она была виновата сама. Саднило левую ладонь, значит, удар пришелся по правой, здоровой стороне — это хорошо или плохо? Санса украдкой потрогала губы кончиками пальцев. Вроде бы ничего не изменилось, но ее преследовало странное ощущение, от которого она никак не могла отделаться. Что все это должно было значить? Ее затянула в себя липкая, едкая обида — но не на то, что ее поцеловали, а на то, что она никогда не узнает, хотел ли он этого. Хотел ли он ее поцеловать теперь, или утром, когда она пыталась повязкой закрыть его шрам, или в тот вечер, когда она нашла в себе смелость спросить, нравится ли она ему, или в ночь, когда горела Черноводная, или еще раньше, вообще когда-нибудь — или это была просто… помощь. Как подать руку, чтобы она могла спешиться. Своеобразная помощь, и Санса не могла даже представить себе, чтобы так помогали кому-то еще, но, тем не менее, это сработало — даже ужас от мелькнувшей перед глазами ладони Неведомого, забравшего того бандита, отступил перед ее безграничным удивлением. В песнях все звучало лучше. Когда она спросила, нравится ли она ему, он был будто застигнут врасплох этим вопросом — и быстро скрыл лицо, придвинувшись так, что при всем желании Санса могла видеть только плечо, жилистую шею и висок. С утра ему не понравилась ее идея отпустить ее в деревню, хотя ее замечание о приметности ожога было сочтено весомым, и это его явно раздражало. В песнях все было проще. Там читали чувства по глазам и угадывали намерения по едва заметным движениям ладоней, и умирающие разбойники никого не хватали за платье, и кожу не стягивала засыхающая кровь — от этой мысли Санса передернула плечами, под теплым плащом и дорожным платьем почувствовав колкий озноб. Теперь она никогда не узнает, не оказался ли первый в ее жизни поцелуй таким же ни к чему не обязывающим жестом помощи, как поданная рука, и это было очень обидно. Настолько, что Санса даже отвлеклась от мысли, что этим вечером она ударила человека кинжалом, и он умер, а потом влепила Сандору пощечину, и он ушел. Она не знала, вернется ли он. Она даже не знала, где она — с начала их бегства Санса засыпала каждый вечер в новом месте, но все они были так похожи между собой, эти поляны, что она быстро привыкла к неудобству, к зябкому ветерку, к свисту ночных птиц вокруг и к тому, что со всех сторон ее окружали не надежные замковые стены, а деревья. Санса понимала, что они едут по лесу, верила, что они едут к Роббу, к его северной армии, в Риверран, в безопасность — но она особенно остро чувствовала, что теперь не принадлежит ни к какому месту, у нее больше нет своего угла, и в этой безграничной непринадлежности у нее была всего одна точка опоры, один человек, за которого она могла уцепиться и хотя бы так найти равновесие. Теперь он ушел, и Сансе казалось, что она падает. Усталость от этого очень длинного дня в конце концов пересилила — проплакав так долго, что стало жечь глаза и горло, Санса уснула. Ее разбудили обычным тормошением за плечо. Санса завозилась, пытаясь уговорить себя проснуться, но сон резко слетел с нее, когда она вспомнила вчерашний день. Кинжал лежал в своих ножнах у нее под носом — чистый, будто ничего не произошло. Весь день прошел в молчании. Санса изо всех сил не думала о том, что в ее сумке лежит дорожное платье, залитое чужой кровью и кое-как свернутое. Сначала она по-детски радовалась, что Сандор вернулся, но стоило хотя бы мельком взглянуть ему в лицо, как сразу становилось ясно, что делить седло Неведомого с Сансой — последняя вещь, которой ему хотелось бы. Санса с тревогой заметила пролегшие под серыми глазами темные тени. Она с радостью согласилась бы делать вид, что ничего не случилось, если бы это могло стереть с его лица это жутковатое, застывшее выражение злости, смешанной с чем-то еще. Чем-то явно болезненным, что она не могла пока разгадать. До самого вечера Санса набиралась смелости начать разговор. Если не получится ничего исправить одним разговором — то она сделает хотя бы первый шаг на этом пути. — Я, — Сандор, занятый протиранием своего меча, поднял на нее тяжелый взгляд, будто только заметил, что она подошла, — я хотела принести свои извинения… — Унеси их обратно — они мне не нужны. Не чирикай под руку, без тебя голова глумная. Санса растеряла все слова, ошеломленная таким резким ответом. Она тут же представила, как глупо, должно быть, выглядит — нервно стискивающая пальцы, встрепанная, с приоткрытым от удивления ртом. Залившись краской до самых кончиков ушей, Санса почти готова была уйти, но вспыхнувшая внезапно искра злости, или глупой смелости, заставила ее все же заговорить снова. — И все равно — мне жаль, что вчера так вышло. Я не хотела. Все. Теперь можешь на меня рычать, сколько угодно. Длинные пальцы невозмутимо пробежались по долу, рассекавшему длинный меч. Сансе показалось, что он не ответит. — Мне тоже. Во второй раз она не смогла найти слов — и отошла, оставляя Сандора в одиночестве, которого, как ей казалось, он желал больше всего.