Королевская охота

Ай

Не получилось, жаль

Взглядом творилась даль

Целое бьет деталь

Всем немного жаль

Чувствуешь любовь мою?

Чувствуешь, как

Горлом выходит кровь?

Это знак

Что не забыть

Что не сплюнуть, не смыть

Будет красная полоса

Будет зверь бежать на ловца

Shortparis — «Любовь моя будет тут»

Боится, — мрачно подумал Сандор, глядя украдкой в по-деревянному прямую узкую спину Пташки. Вот теперь она его боится. Уже полтора дня прошли в полной тишине — их время стремительно утекало. Те трое были только первыми ласточками. Дальше может быть гораздо, гораздо хуже — и, что самое неприятное, они понятия не имели, насколько плохо все может быть. Они шли лесом. Лес замедлял, часто Сандору приходилось спешиваться, оставляя Пташку в седле, и вести Неведомого в поводу через особенно заросшие места, искать тропы. Они оставляли следы, которые некому было прочесть, и Сандор знал, что за пару дней следы затягиваются свежей травой, надломанные ветки скрывает листва. Они оставляли на деревьях и кустах клочья пены и Пташкины длинные рыжие волосы там, где ветки цепляли ее за косу — он знал, что пена впитается, а волосы унесут птицы. Они растворялись в лесу, перестали даже зажигать костры. Из леса придется рано или поздно выходить — и они понятия не имели, как их встретит мир вовне. Пташка тоже это понимала — Сандор видел, с какой тревогой она смотрит каждый вечер на все растущую луну. Он видел, как она украдкой трогает свои губы, когда думает, что он не смотрит — и чувствовал глухую тоску. Все-таки есть разница между «припугнуть» и «напугать», вот она, в кромешном ужасе на дне черных зрачков Пташки, огромных настолько, что не видно синей радужки. В ее прямой напряженной спине. В том, как весь день после его примечательного выступления она старалась не поднимать взгляда от земли, а теперь — не отрывала от него внимательных синих глаз, когда думала, что он не видит. Смотрела пристально, с какой-то нечитаемой мыслью, затаенной на дне зрачков, и ему казалось, что там спрятан страх. Ее могло пугать как то, что он уйдет, оставив ее без защиты, так и то, что останется — а значит, снова что-нибудь с ней сделает. Ее могло напугать что угодно, но раньше это раздражало, а не душило. Что бы он ни сделал — Пташка все равно будет напугана, а значит, остается только увезти ее так далеко, как только получится. Может, Пташкина счастливая звезда снова покажется, и на них действительно наткнутся северяне, избавив ее разом и от угроз Джоффри, и от страхов, и от него самого. Сандор хотел бы объяснить, что не желал дурного — только вывести ее из тягучего, топкого, как болото, ужаса, который захватил ее целиком, и нельзя было до нее ни докричаться, ни привести в чувство, встряхивая в руках, как куклу. Он знал этот ужас, для него он пах дымом и гарью, паленой кожей, смертью, Черноводной и домом. Пташкин ужас теперь наверняка пах лесом, кровью и им самим, его руками, стискивающими плечи, его поцелуем. Хотя, может, и желал. Может, и дурного — может ли считаться хорошим желание посягнуть на то, что он никогда не сможет удержать? Пусть и такое короткое, почти нисколько не продлившееся желание, он позволил ему жить какие-то несколько мгновений, а до того — гнал от себя, как мог. Тем более — может ли считаться хорошим желание посягнуть — против ее воли? А ведь именно это он и сделал, и теперь гонял эту мысль по кругу в голове, как горячего, злого коня по турнирным дорожкам, растирал ее в кашу, как лист ядовитого плюща о руку, с одной-единственной целью — чтобы след от этой мысли остался навсегда. Он мысленно вздергивал себя за шкирку, как щенка, и тыкал носом — смотри, смотри. Смотри, что ты умудрился сделать: решил, будто если в порыве отчаяния Пташка половину луны назад вытащила тебя из петли, заплатив своим положением, своей честью в глазах всех людей — то теперь можешь взять выше этой цены? Нет, продолжай смотреть, не смей отворачиваться от того, что сделал сам — всегда теперь на здоровой щеке будет щипать след от узкой ладони, но вместе с этим — продолжал звенеть где-то на границе сознания срывающийся Пташкин голос, зовущий его по имени. Это больше, чем он мог себе представить, больше, чем он решался мечтать, и он мог все испортить и испортил, но этот голос останется с ним. — Почему ты так уверен, что тебя убьют? — Не понял, — Сандор слегка тряхнул головой, призывая себя не отвлекаться. Лес не терпел раздолбайства и мгновенно наказывал за малейшую невнимательность — вот треснула под копытом Неведомого ветка, заставив и его, и Пташку вздрогнуть, — мы уже обсуждали, как нас встретит твой брат-король. Или ты намерена и перед ним пытаться отмыть меня от приговора, как в Королевской гавани? Еще чего. Вряд ли она об этом даже подумает — в конце концов, в Риверране сидит ее волк-братец и мать. Пташка забудет о существовании Пса в момент, когда переступит границу лагеря северян, и Пес хотел бы ее в этом винить, но не имел такого права. Пташка уже от отчаяния подарила ему с луну времени подышать, еще немного он загреб сам — немного права сажать ее в седло впереди себя и держать одной рукой, немного права слушать ее чириканье, один короткий поцелуй, злой и ей совсем не подходящий. Как надо нехай ее рыцари из баллад целуют. В зеленых плащах. Не успел Сандор додумать эту мысль, как Пташка решила уточнить свой вопрос: — Почему ты опасаешься, что тебя убьют в дороге? — Потому что на нас могут напасть в дороге, — буркнул Сандор, — Джофф нам это прям-таки обещал. А я не очень хочу помирать в каком-нибудь овраге. Там грязно, мокро и холодно. Напасть на них действительно могли, и в недалеком будущем это даже могло стать проблемой. Но Сандор наконец начал трезво оценивать происходящее. В первый же вечер решив углубиться в леса, они серьезно потеряли в скорости и в снабжении — после того единственного выхода в деревню за ними увязались те трое — но значительно повысили свои шансы пропасть на время без следа. Никакой конный отряд из Королевской гавани не угонится за ними, даже трем конникам нужно неплохое количество фуража и постоянное его пополнение, а уж трех-то он точно закружит. — Но кого бы за нами не послали, — со всем светским тактом возразила Пташка, будто они не в одном седле ехали через лес, стараясь не глядеть друг на друга, а встретились на королевском балу и поддерживали бессмысленный разговор из скуки, — ты же все равно их победишь. — Тебе не идет грубая лесть, — с трудом процедил Сандор, глядя ровно между ушей Неведомого перед собой. Он знал, что Пташка двинулась в седле, развернулась так, чтобы заглянуть ему в лицо снизу вверх. Он не хотел на нее смотреть. Не понимал, что за игры она затеяла, бросая ему эти слова в лицо, но не собирался их, эти игры, поддерживать. В чем бы они ни заключались. Больше преследователей им угрожал голод. Каждый выход к людям обеспечивал желающих проследовать за ними уже сейчас и становился вороном, летящим в столицу с точным указанием, где и когда их видели. А каждый день скудного пайка сильно снижал его шансы в любой драке, и Сандор отвлекался от мыслей о сделанном только на то, чтобы взвесить, когда в следующий раз ему потребуется выходить к людям, а потом — отбиваться от тех, кто купится на посулы Джоффа. — Никакой грубой лести, — с той же светской отстраненностью отозвалась Пташка, наконец, развернулась обратно, — я же видела турнир. — Мальчишка Лорас просто запачкал сюрко, перепугавшись Гору, а потом решил поразить воображение двора широким жестом. — Тебе не идет ложная скромность. Я не боец, но я много лет смотрела, как тренируются мои братья. Я не видела фехтовальщика лучше тебя. — Ложь, — чуть менее уверенно отозвался Сандор, излишне внимательно вслушиваясь в звуки леса, — сир Барристан Селми лучше всех на голову. А Джейме Ланнистер — его протеже и ученик. Не скажу, что достойный, но ученик. А я — Пес. Хорошо дрессированный, но сути дела это не меняет. — Сир Джейме в плену в Риверране, — начала возражать Пташка. — Там с ним и свидимся — на плахе. — В Риверране нет плахи. Так вот, сир Джейме в плену в Риверране. Сир Барристан Селми, если я верно помню, освобожден от службы в Белой гвардии? — вежливо уточнила Пташка. Сандор пожал плечами. Бессмысленный разговор, но Пташкина фарфоровая броня вежливости требовала, видимо, бесед, а ему осточертели собственные мысли. О сире Барристане Селми хотя бы думать было отдаленно приятно — кажется, это был единственный приличный человек во всем Красном замке. — Тупейшее решение Джоффа. Когда-нибудь последствия увольнения сира Барристана убьют его, помяни мое слово. Омерзительная была сцена. Тем же вечером Сандор узнал, что снятый с сира Барристана Селми белый плащ предназначался ему, Псу, потому что если король хочет обернуть свою гончую в кружево — он это сделает, и мнение гончей его будет интересовать в последнюю очередь. Может быть, Джоффри на самом деле считал, что делает своему Псу великий подарок и большое одолжение. Его Пес не знал, как смотреть в глаза человеку, который много лет назад вопреки своей чести и клятве поддался на уговоры лорда Тайвина и согласился тренировать не будущего рыцаря, а всего лишь телохранителя — никому неизвестного мальчишку из мелкого Дома, который ненавидел рыцарей и все, что с ними было связано. — Мне сир Барристан Селми тоже показался умелым воином, — Пташка слегка кивнула рыжей головой, скорее сама себе, чем Сандору, — но он больше не королевский гвардеец. Его не пошлют за нами так же, как не пошлют сира Джейме, а значит — ты будешь лучше любого, кто попробует нас загнать. Сандор усмехнулся здоровой половиной лица. Интересная попытка подлизаться — особенно интересно выбранное Пташкой время. В первый вечер она пыталась извиниться, а теперь — вот это? Видать, и правда боится, что он уйдет. Или виноватится, что всекла по роже — казалось бы. Но фарфоровая броня вежливости, треснувшая в тот момент, может, оцарапала и ее. — Скажи-ка мне, Пташка, — он замолчал, вслушиваясь в лес. Пташка покорно молчала, ожидая, собственно, вопроса, — кто быстрее сошьет платье — одна, но самая лучшая швея или пять таких себе? — Пять — слишком много, — задумчиво ответила она, но тут же поправила себя, — но смысл я поняла, да. Если их будет много — они попытаются задавить числом. — Если их будет много — мы свалим к Иным и будем так делать до тех пор, пока они не потеряют нас из виду, — Сандор натянул поводья и замер, прислушиваясь. О Пташке он уже не думал — только прикидывал, ехать ли дальше в поисках более удобного привала или остаться на этой поляне на ночь. Она и сама сочла, видимо, беседу завершенной — и спокойно спешилась первой, когда Сандор решил не искать от добра добра и остаться на месте. Решения эти каждый раз давались ему с трудом и совершались на грани здравого рассудка и животного, глубинного чутья. В последний раз Сандор пробирался лесом в одиночестве двадцать лет назад. Ему было двенадцать, он осиротел, потеряв к матери, которую не помнил, еще и отца, которого уже забыл, он украл из оружейной Хаундхолла настоящий, острый взрослый меч — и пошел. Много лет спустя, уже взрослым человеком он понял, что выжил чудом. Тогда ему казалось, что все идет, как должно, будто он нащупал тонкую нить утка в полотне своей судьбы и многих судеб и шел по ней, не сбиваясь. Он помнил это ощущение, хотя давненько оно к нему не приходило. Вот и теперь ему приходилось держать нос по ветру, вглядываться, вслушиваться во все вокруг, чтобы снова нащупать кончиками пальцев малейшие признаки опасности. Правда, двадцать лет спустя ему требовалось значительно больше еды, у него сильнее болела спина и в этот раз он был не один. Пташка снова решила подобраться поближе — смелее, чем два дня назад. Вглядывалась в лицо, не прячась, пыталась поймать его взгляд. — Мне кажется, — она легонько, едва заметно улыбнулась, — мне стоит научиться обращаться с кинжалом. Сандор не смог бы даже приблизительно угадать направление ее мысли. Кинжал, прихваченный с места неудавшегося нападения, он ей вернул — чтобы перепуганная Пташка могла хоть чуть-чуть почувствовать себя в безопасности. Один раз она им уже махнула, правда, скорее добив и без того обреченного бандита, который и без ее участия умер бы, просто медленней. Но знать ей об этом необязательно — глядишь, осмелеет. За себя Сандор не боялся — не хватит у Пташки смелости на попытку его заколоть. Даже после того, как он ее поцеловал. — Ну, давай, — Сандор не изменил позы, остался сидеть со спокойно вытянутыми вперед ногами, — учись. Я даже дам тебе попробовать несколько раз. — Попробовать что? — Пташка растерянно хлопнула медными ресницами, превращаясь мгновенно из девицы, у которой в рыжей головке явно был какой-то план, в девицу, которая полностью перестала понимать, что происходит. — Убить меня, конечно. Или что ты хочешь делать этим кинжалом? На лице Пташки снова проступил священный ужас, и Сандор с трудом сдержал позыв выругаться вслух. Она настолько боится его, что даже к безоружному с кинжалом не подступится? — Но ты даже без доспеха, — странным, дрожащим голосом возразила Пташка, глядя то в землю, то ему в глаза. Сандор хрипло хмыкнул. — А мне ничего и не угрожает. Давай, Пташка, вперед, покажи коготочки. Она неуверенно, дрожащими пальцами вытянула из ножен кинжал — хороший, но, на его вкус, слишком легкий. Ей в самый раз. Даже держит неправильно. — Большой палец с другой стороны поставь. Ага. Это — прямой хват, — он поднялся, и Пташка, неловко сжимающая рукоять кинжала, встала с земли вслед за ним, — теперь бей. Взглядом по сторонам не шарит — хорошо. Взмах неловкий и настолько медленный, что он даже во сне откатиться бы успел, острие метило куда-то в центр груди. — Не туда. Гляди и запоминай, Пташка, на случай, если у тебя будет время повыбирать, куда бить. Глаза, шея, над ключицей, под руками, — он легко хлопнул себя по рубашке, — и пах. Там проходят крупные артерии, глядишь, попадешь. Можешь и в грудь попробовать, если повезет, продырявишь легкое. Где печень — все равно не запомнишь. Кинжал лучше сразу вынимать, а не как в прошлый раз. Поняла? — Пташка ошалело кинула, — но чаще всего выбирать ты не будешь, поэтому просто бей и вынимай. Если не вытащишь сразу — потом можно и не выцарапать, застрянет. Еще раз. Он решил даже не пытаться перехватывать ее руку с кинжалом — шарахнется еще. Ни к чему эти лишние касания. Две неловкие попытки достать острием до его плеча и почему-то бока — и Пташка будто нарочно снова перехватила рукоять неправильно. Кинжал выскользнул из ее руки при следующем же резком движении и упал на землю. Пташка присела над ним — встрепанная, уже уставшая и расстроенная. — У меня совершенно не получается. — От тебя этого и не ждут, — Сандор невозмутимо уселся в той же позе, вытянув длинные ноги, — даже больше тебе скажу — очень не советую воображать себя Нимерией Дорнийской и влезать в драку, — Пташка быстро скрыла удивление за медными ресницами, — потому что даже подросток сможет просто отнять у тебя кинжал, и тебе конец. Он нужен больше для твоего спокойствия, если на нас нападут — он тебе только навредит. Ты слишком медленно двигаешься, слишком долго замахиваешься и слишком выдаешь себя всем телом, и нет способа за несколько дней превратить леди в бойца. Пташка выглядела так, будто вот-вот разрыдается, и смотрела на кинжал на земле как на предателя. — Но, — решил для равновесия и похвалить Сандор, — не отводишь глаза, это хорошо и полезно. Всегда держи противника в поле зрения — его руки, его ноги, его глаза. Люди выдают себя и свои планы, если смотреть достаточно внимательно. Это причина, по которой Григор был так опасен — в его глазах, пустых и темных, и в его движениях никогда нельзя было угадать, что он намерен делать дальше. Гора был абсолютно непредсказуем, и потому слыл таким грозным бойцом. — Ты же танцуешь, леди? — Пташка подавленно кивнула, — значит, про дистанцию знаешь. Минимум четыре твоих шага длина выпада взрослого мужчины. Лучше — пять. Не подпускай никого ближе. Он вправо — ты вправо, он вперед — ты назад. А с остальным разберусь я. Пташка решительно вложила кинжал в ножны и протянула ему. — Тогда забирай. — Я же сказал, он для твоего спокойствия. — Я спокойна, — она снова бледно улыбнулась, глядя в землю, — ты же не ушел. Подавив мгновенно вспыхнувшую эмоцию, — Сандору хотелось думать, что это было раздражение, — он тряхнул головой и сощурился, глядя на Пташку. Хрупкая фигурка в темном шерстяном платье, сидит, обняв колени — трогательно торчат косточки на запястьях, выглядывают из-под плотных рукавов. Рыжая, огненная коса растрепалась, разметалась по спине и плечам. — Не надо мне лгать, — голос чуть не сорвался в хрип, выдавая его. Пташка подняла глаза — светлые, синие, прозрачные в закатном свете. В них трепыхалось что-то, что он не мог понять, и по привычке Сандор посчитал это страхом. Она хорошо научилась давать людям то, что они хотят, и петь нужные песенки — в Королевской гавани от этого зависела ее жизнь, и странно с его стороны было предполагать, что Пташка этого не понимала. Она уже начала подбирать ключик и к нему, в этом нет никакой сложности и никакой загадки, сколько бы он ни прятался за собственной репутацией безжалостного и бесчувственного, за грубостью и штофом вина. Пташка уже нашла нужную песенку, а он радостно велся, забывая, что все, чему ее учила Королевская гавань и пытался учить он сам — как выжить, если твоя жизнь зависит от кого угодно, но не от тебя, и теперь ее жизнь зависела от него, и она об этом знала. Вот только эту ее песню он слышать по принуждению не хотел. А добровольно ему никто петь не станет — значит, пускай вовсе не поют. Он и так уже пообещал, что попытается отвезти ее к брату — неужели она и в это теперь не верит? Первое-то обещание, не делать ей зла, он уже нарушил. — Я не лгу, — Пташка свела тонкие рыжие брови, — не надо меня в этом обвинять. Я правда, — она запнулась, но прозрачные синие глаза не опустила, — подумала, что ты ушел, и рада, что ошиблась. — И куда бы я делся, Пташка? — он усмехнулся, почувствовал, как дернулся несколько раз обожженный уголок рта. Раньше она всегда отводила взгляд — теперь даже не шелохнулась. — Куда угодно, — ровно ответила она, — ты-то не леди, для которой опасен даже собственный кинжал. — Я обещал, что я отвезу тебя к брату или подохну, пытаясь? — Пташка едва заметно вздрогнула, совсем чуть-чуть дернулись синие глаза, уводя на долю мгновения взгляд в сторону, — я это сделаю. И больше тебя не трону, можешь не бояться. Куда бы ему уходить — зная, что без него Пташка обречена на позорную смерть в самые короткие сроки? И именно он будет причиной ее гибели, если бы не он, если бы Пташка не выскочила перед Джоффри его защищать — ничего из этого бы с ней не случилось. Выдали бы ее замуж — за кого положено, нашли бы, за кого. Не под виселицей и не за Пса. Как всех отдают — так и ее отдали бы. Мало кто умер от того, что женился. А Гора уже женат на леди Селии, третьей леди Клиган, и, насколько Сандор знал, Селия была еще жива. Почему бы ему снова пробовать посягать на то, что никогда не будет его по праву — например, на Пташку? Он уже допустил возможность этого один раз, когда ему казалось, что если она продолжит дрожать от ужаса перед ним и звать по имени, не в состоянии его увидеть перед собой — он сойдет с ума. Больше пытаться он не станет, в какие бы странные игры она ни пыталась сыграть — от скуки, из страха, из вежливости. Ее мотивы, убеждал себя Сандор, не имеют никакого значения, он не станет поддерживать эту игру, потому что Пташка понятия не имеет, с кем пытается играться и к чему это может привести. Вместо облегчения Пташка изобразила на бледном лице упрямство, сжала губы в тонкую полоску. — Этого я и боюсь. Бросив в него эти слова, Пташка поднялась, оставив на земле кинжал в ножнах и Сандора — в легком недоумении. Мысленно прокляв юных девиц и сложные завихрения мысли в их головах, он достал и раскрыл карту. Ночью Пташка заявила, что ей холодно, и отвергла протянутый плащ, вместо этого свернувшись калачиком у него под боком. Сандор терпел. Кто ее знает, может, действительно мерзнет — простуда стала бы им обоим смертным приговором. Его недосып тоже мог серьезно помешать их спокойному продвижению, но откуда бы Пташка знала, как сложно ему заснуть, через свою рубашку и ее платье чувствуя ее спину и твердо зная, что прикасаться к ней нельзя? Рыжий затылок темнел всего в ладони от его лица, и было одновременно очень просто дотянуться до нее, положить сверху руку и притянуть к себе совсем — и в то же время совершенно невозможно. Это просто продолжение странной игры, которую Пташка затеяла по неясным причинам, а он уже решил, что не будет ей подыгрывать. Можно было бы оправдать себя ночным холодом и возможной простудой, но даже думать в эту сторону не стоило, потому что она точно перепугается, а он потом и вовсе не уснет до утра и будет весь следующий день клевать носом. Проснулась Пташка злой и какой-то обиженной и весь день надуто молчала. Сандор не пытался даже угадать, что не так на этот раз. Ему очень хотелось бы ощутить хотя бы привычное раздражение, но все заполнила бесконечная усталость — от самого себя и своего молчания, от пути, от того, что ему постоянно требовалось оставаться предельно сосредоточенным, и в дороге, чтобы случайно не наткнуться на кого-нибудь живого и вести их по выбранному пути, и на привалах, чтобы случайно не коснуться Пташки и не перепугать ее еще больше. Она, казалось, совершенно не собиралась облегчать ему задачу. Стоило ссадить ее на землю — Пташка завертелась рядом, не отходя дальше, чем на полшага, подхватывала седельные сумки и раскладывала в каком-то одной ей ведомом порядке, копалась в них, что-то выискивая, но ничего не доставая, и всячески создавала иллюзию бурной деятельности прямо у него под боком. Сандор нервно следил за своими руками, чтобы случайно не зашибить ее локтем. — Да траханое Пекло, — Пташка так же молча увязалась за ним, когда Сандор направился в лес, хотя до этого никогда так не делала, — отлить-то можно без тебя сходить, а? Бледное лицо приняло еще более обиженное выражение, но Пташка остановилась, а он получил какое-то количество времени в компании усталого, гнетущего одиночества. Что на нее нашло? Боится все-таки, что он свалит — теперь даже больше, чем того, что останется? Наверняка так. А послушав его мнение о своих шансах на выживание — решила, что даже общество чудовища не так страшно, как возвращение в Королевскую гавань. Тут-то нужно петь всего одну песенку, и очень простую, нет в нем ничего сложного — кроме того, что слушать спетое из страха он не хотел. Больше не хотел. Один раз она так уже пела — во время Черноводной. Этого достаточно. Больше никаких песен она ему не обещала. Ночью Пташка снова молча улеглась ему под бок, но никак не могла пристроиться — вертелась, впиваясь острым локтем ему в ребра, и сосредоточенно сопела, то опускала подбородок к своей груди, то запрокидывала голову, выгибая длинную шею. Сандор чувствовал, как снова задергались нервически обожженная щека и уголок рта, но давил раздраженный порыв нарычать на нее, сгрести в охапку и обездвижить, снова и снова возвращался в своих мыслях к воспоминанию о белом, как полотно, испачканном кровью лице с широко распахнутыми черными глазами, в которых плескался невыносимый животный ужас. Это будет единственным результатом, которого он достигнет, если попытается шевельнуться, это и то, что никто из них после не уснет. Той ночью, когда он ее поцеловал, а она в ответ влепила ему пощечину, Сандор не уходил далеко — но и не возвращался, пока Пташкины рыдания на поляне не стихли. Той ночью он решил, что им не стоит друг друга видеть еще раз так скоро, иначе перепуганная до смерти Пташка точно что-нибудь выкинет — или попытается сбежать, и лови ее потом по ночному лесу, или еще Иные знают, что. Пташка в конце концов уснула, а он — вернулся и сидел в трех шагах, не в силах заснуть и без права уйти и оставить ее без защиты. Пташка глубоко вздохнула, будто решалась на какой-то отчаянный шаг, требующий всей ее смелости. Ему стоило бы обратить на это чуть больше внимания. В следующее же мгновение хрупкое тело под боком резко взбрыкнуло — Пташка стремительно развернулась, случайно пнула его в бедро, с которого только начал сходить обширный синяк, и крепко вцепилась в рубашку, будто ждала, что сейчас ее начнут отдирать и отпихивать. Сандор только вздрогнул, задержав непроизвольно дыхание. Короткие мышцы, обтянувшие ребра, мелко задрожали там, где на них легла ее рыжая голова и ее рука — будто он тоже замерз и никак не мог отогреться. Сандору казалось, что вот-вот, вот сейчас — он медленно, про себя досчитает до трех, до пяти, до пятнадцати, — и тут же что-то ужасное неотвратимо случится. Мысль эта мешала дышать, усугубляла мелкую дрожь, заслоняла глаза липкой холодной ладонью, не давала понять — что, собственно, такое страшное вот-вот должно настать? Боится, — напомнил он себе. Пташка его до ужаса боится, — она загнанно дышала ему в плечо, уткнувшись в рукав лицом. Нервные пальцы теребили рубашку. Сандор с некоторой обреченностью спросил себя, сколько же смелости Пташке пришлось в себе откопать. И насколько же замерзнуть. Он все ждал, что вот-вот что-нибудь произойдет: небо рухнет на землю, Иные с хохотом выбегут из кустов, снарки верхом на грамкинах проскачут над ними — но ничего не произошло, и он плавно, не делая резких движений повернулся на бок и притянул ее к себе. Пташка завозилась, укладываясь. Руки у нее были теплые. Совсем скоро она задышала ровно и спокойно — уснула, пригревшись. Сандор знал, что ему тоже заснуть бы и проспать хотя бы до рассвета, завтра весь день ехать, Неведомый не заслужил переломанных ног из-за того, что его хозяин — идиот. Он плавал на смутной границе яви и сна, рывком просыпаясь каждый раз, когда ему казалось, что он вот-вот навалится на Пташку, и потом мучительно погружался обратно, слушая тихое сонное сопение. Утром Пташка закономерно проснулась бодрой и даже радостной, но мгновенно скисла, поглядев в его хмурое лицо. Сандор мрачно усмехнулся про себя. Нехай ей рыцари из баллад улыбаются с утра, он очень хреново спал уже две ночи. После полудня, во второй раз чуть не направив мотавшего головой Неведомого в ручей, Сандор понял, что ему нужен перерыв. Они так далеко не уедут, а конь, бедняга, имеет все шансы все-таки переломать себе ноги. Пташка удивилась неожиданной дневной остановке. — Что-то случилось? — Да, — Сандор бросил на землю седельную сумку. Поляной это место назвать было сложно — скорее, проплешина в довольно густом лесу, с трех сторон окруженная плотными кустами. Хорошее место, — мне нужно поспать. — Ты разве не спал? — она растерянно стискивала пальцы, глядя, как он отводит коня к ручью и возвращается к плащу, приминает траву под ним. — Нет, Пташка, спала ты. А я, седьмое Пекло, пытался не заспать тебя, как младенца. Разбуди, когда солнце будет вон там, — он ткнул пальцем в сторону верхушек деревьев на западе, — или если кого-нибудь услышишь. Пташка явно не знала, что делать — продолжала стоять и нервно ломать пальцы. Сандор был уверен, что она все же найдет, чем себя занять. В этот раз он спал крепче, даже светившее вовсю солнце не особенно мешало. Он смутно слышал, как хлопала мокрая ткань, шуршала трава от легких шагов, фыркал у ручья Неведомый. Легкое, почти незаметное прикосновение ко лбу и обеим щекам ему точно приснилось. Проснулся он самостоятельно — и не сразу понял, отчего вокруг так темно. Слишком темно. Мелодично пересвистывались ночные птицы, сквозь ветки деревьев выглядывала луна, изрядно округлившаяся с начала их пути, беспощадно отмерявшая оставшееся время. Сандор попытался приподняться на локтях — Пташка, мерно сопевшая у него на груди, начала сползать на землю и в полусне ухватилась за рубашку, с вопросительным звуком подняла встрепанную голову. — Скажи-ка мне, Пташка, — голос отвратительно хрипел, она протерла свободной рукой сонные глаза, — порол ли тебя когда-нибудь твой лорд-отец? — смутно заметная в темноте бледная мордашка напряженно поморщилась, пока она пыталась хотя бы осознать вопрос, но Сандор не ради ответа его задавал, — если нет, я, траханое Пекло, готов подарить тебе этот чудный опыт. Я когда сказал меня разбудить? Пташка зевнула, прикрыв рот ладошкой, и совершенно по-хозяйски сложила локти у него на груди, упираясь подбородком в свои скрещенные запястья. Сандор коротко удивился тому, как быстро и легко она начала использовать его, как подушку. Ни прямая угроза, ни хрипящий голос ее не впечатлили. — Ты к тому моменту только заснул. Ты сказал, что тебе нужно выспаться. Ему нужно было не выспаться. Ему нужно было еще в день перед их отъездом не валяться на тахте, пытаясь осознать весь ужас ситуации, а добыть где-нибудь полбочки вина, упиться им, как в ночь Черноводной, найти короля и его королеву-мать и открутить им блондинистые головы, а после — шагнуть на гвардейские мечи. Или в первую же ночь свернуть Пташке шейку и удавиться самому. Или найти лорда Тайвина и впервые за двадцать лет попросить — сделать с ним самим что угодно, но отменить решение его внука, оставить Пташку в клетке, но живой. Луна насмешливо круглела в черном небе — им осталось две ночи до того, как охота начнется по-настоящему. Две ночи. Они потеряли половину дня и те немногие лиги, которые могли бы покрыть до вечера. Он выспался, Пташка была права, но это ощущалось как полная ерунда. Вместо ничтожного веса Пташкиной головы на него будто разом навалилась каменная плита усталости от непроходящего, круглые сутки зудящего напряжения — и Сандор рухнул обратно на спину, болезненно скривившись. Они ехали все медленнее и медленнее, глубже заходя в густые, опасные леса, старательно избегая любых дорог и любых людей, для них был опасен каждый шорох, каждый случайный взгляд — ни одна живая душа не должна была знать, где они. Ему приходилось отыскивать в себе такую концентрацию, какой не каждый противник в бою мог удостоиться — Сандор позволял себе выходить с оружием весьма нетрезвым, а к моменту своего дезертирства с Черноводной был пьян в щепки, но здесь, в этом лесу, вина было не найти, и спрятаться от этого гудящего в голове напряжения было совершенно некуда. Пташка и ее странное поведение только добавляли интенсивности этому изводящему жужжанию мыслей. Даже привычная ему история со страхом не выдерживала на самом деле никакой критики. Она определенно чего-то боялась, но вряд ли она боялась его — иначе не отговаривалась бы холодом последние три дня, не просила бы научить ее управляться с кинжалом, не смотрела спокойно и прямо ему в глаза и не лежала бы сейчас встрепанной головой у него на груди, подложив ладони под щеку. Никто не играется со страшным так, как вздумала играться она. Теперь Сандор уже не мог сказать, как она отреагирует на любое его действие, она будто специально пыталась его запутать. То шарахалась, то смотрела в глаза, то хлестала по роже, — удар слабенький, девчачий, но болезненно задевший что-то, что он упихал так глубоко, что и сам забыл, — то липла, как банный лист. Думать об этом не было никаких сил — он выспался, но чувствовал себя все таким же разбитым, будто не спал вовсе. — Что ты творишь, Пташка? — теперь он говорил тихо, и Пташка снова подняла встрепанную голову, сонно что-то буркнула, — да седьмое Пекло, я обещал, что больше тебя не трону, и не трогал — ты сама решила начать меня изводить. Зачем? Тебе мало? Чего ты хочешь-то? Зажимать меня по углам, как сраную служанку, и смотреть, как я шарахаюсь, смешно тебе от этого? — Нет, — она зажмурилась и встряхнула головой, пытаясь прогнать сон, — я вообще не понимаю, о чем ты. — Не свисти, все ты прекрасно понимаешь. Ответь честно — хотя бы на один вопрос. Без твоего обычного чириканья. Пташка возмущенно фыркнула и поднялась, но только для того, чтобы перебраться выше — и в этот раз нависнуть над ним, уперев острый локоть в грудь, и уложить ладони на обе его щеки. Прикосновение только слегка потревожило старый ожог, но дыхание тут же стало трудным, свистящим, будто его душили. — Хватит обвинять меня в том, чего я не делала, — непривычно встрепанные волосы рассыпались по ее плечам, прихотливо вьющимися волнами упали на землю, — ты же говорил, что за версту чуешь ложь? Посмотри на меня и скажи, что я тебя боюсь и лгу, давай. Сильно похоже? — теплые пальцы неожиданно стиснули здоровую щеку, небольно, совсем по-детски, — мне кажется, не очень. Я не стала тебя будить, потому что ты сказал, что тебе надо выспаться, а у меня до сих пор платье сохнет и я не уверена, что высохнет к утру. Луна скоро будет совсем полная, и времени осталось мало, и, — она резко вздохнула, — ничего я не смеялась и не пыталась изводить! Сандор недоверчиво скривился, и Пташкино бледное лицо неожиданно стало решительным, почти злым. Только он собрался что-нибудь ответить, еще не решив даже, что именно — она зажмурилась и быстро ухнула вниз, щекоча лицо пушистыми, пахнущими мылом волосами, прижалась губами к губам. В этом поцелуе воспетого в балладах восторга и трепета было не больше, чем в предыдущем — настойчивый, почти отчаянный, с солоноватым вкусом. Пташка приподняла голову, рукавом раздраженно стерла слезы со щек, но не отшатнулась, когда он потянулся следом, снова целуя соленые губы. Ему казалось, что он слышит, как что-то в нем самом тихо хрустит, трескается, пытается принять эту новую, диковатую форму, которую навязывала ему Пташка. Все казалось ему таким далеким, будто он смотрел с вершины башни вниз, и одновременно таким близким и резким, будто каждое прикосновение снимало с него лоскут кожи. Всего одна мысль осталась в его голове — пускай. Пускай. Он слабо понимал, что ею двигало и чего она пыталась добиться, но это было и оставалось совершенно неважным. Пташка могла и сама не знать, чего она хочет, может, она просто игралась с ним и тоже не вполне понимала, что ею движет, просто пыталась прощупать кончиками легких пальцев границы дозволенного, и Сандор знал, что эти границы покорно промнутся под ее пальцами, как пергамент. Пташка прерывисто вздохнула и вся сникла, свернулась калачиком у правого плеча, уткнулась лицом в его шею. Все, что он мог сделать — замереть, стараясь не дышать, потому что каждое движение погрузило бы его глубже в ту зыбкую реальность, в которую он пока не мог поверить, и в конце концов утопило бы в неизвестности. — Я не вру, — упрямо повторила она, — и не смеюсь. — Твоя взяла, — каждое слово отдавало солью и мылом, и это было лучше, чем кровь, лучше, чем в прошлый раз, — верю. Хотя решил было, что ты снова вздумала хлестать меня по роже. Лучше бы хлестала. Было бы яснее. А тут — Иные разберут, что она творит. Ему жилось сильно проще, когда на любой свой порыв он мог сам себе сказать «нельзя». Теперь левую, искалеченную половину лица сводило, правую пекло, и снова раздражающе дергался обожженный уголок рта, и ее рыжие волосы щекотали шею и плечо, от этого непривычного касания хотелось отползти, убрать его, таким странным и неестественным оно ощущалось. — Я извинилась! — в голосе Пташки снова зазвенели слезы, но она взяла себя в руки, — я не хотела. — Тоже верю, — Сандор уже не мог определить, правда ли это, пушистые волосы, запах мыла и соль забили все чутье, но он без раздумий поднял руку, неловко пригребая ее к себе — и Пташка снова не отшатнулась и не забарахталась, вырываясь, только слегка заворочалась, — хотя страшнее моя рожа от этого не станет, некуда. Всю правую сторону тела будто терли грубой шерстью, заставляя каждую мышцу мелко дергаться — для того, чтобы не отстраниться от Пташки, в итоге требовалось едва ли не больше сил, чем для того, чтобы держаться подальше. Держась подальше, можно было самого себя убеждать, что приближаться не стоит. Оказавшись максимально близко, он мог лишь замереть, позволяя ей делать все, что ей вздумается. Она снова раздраженно фыркнула, двинула головой, щекоча пушистыми волосами, притираясь поудобнее. — Оцарапаешься, — зачем-то предупредил Сандор. В ответ она тихо фыркнула, — ложись спать. — Ты не останешься, да? Сандор чуть сильнее прижал ее к себе — и расслабил руку снова. Конечно, Пташка прекрасно знала, какую песенку ему петь, чтобы он сделал для нее все, что угодно. И оба они знали, что он ей поверит, и Сандор знал, что не простит ей этого, но теперь уже точно не сможет ее оставить. — Уйду, как заснешь. Посмотрю, что тут в округе, нет ли кого. — Могу вообще не засыпать, — недовольно пробормотала Пташка. Но достаточно скоро мерно засопела, пригревшись. — Врешь, — едва слышно шепнул он, зарывшись носом в пушистые, пахнущие мылом волосы и коротко целуя рыжую макушку.