Королевская охота

Это было вечером

Кожа пахла солью

Ты сказала — горе

Ты была права

Стены были мечены

Как нога — мозолью

Стоя в коридоре

Я искал слова

Shortparis — «Весело»

Часы тянулись и тянулись, как смола. Поначалу Сандор не видел ничего плохого в том, чтобы оставаться в этой комнате. Ему не нужно было думать о том, что вот-вот кто-нибудь подкрадется и нападет, думать о еде, до головной боли вслушиваться в лес вокруг, проверять, где там Пташка — можно было просто отдохнуть. Чем он и пользовался без зазрения совести — первые полтора дня с момента визита Робба Старка Сандор спокойно проспал, просыпаясь, когда у двери гремели ключами служанки с едой. Подходил к концу третий день, и со скуки он начинал медленно, но верно звереть. Сандор понял, что никогда еще не был так надолго предоставлен сам себе — без людей вокруг, хотя бы одного человека, с которым можно перекинуться словом, без дел, почти без вещей. Ему разрешили забрать их с Пташкой седельные сумки, но их разношенные рубашки и ее баночки представляли мало интереса. Отсутствие какого-либо дела, к которому можно было бы себя приставить, заставляло Сандора глубже и глубже погружаться в собственные мысли. С неприятным удивлением он обнаружил, что никогда на самом деле и не был особенно доволен своим местом подле львов — просто это место было понятным и удобным. «Дело человека — служить», — говорил им с Григором отец, и Сандор не следовал специально его слову, но все равно служил. Кому ему было служить, кроме Ланнистеров? Ланнистеры дали его семье все, что у них было, и Сандор даже не задумывался о том, что может уйти к кому-то другому — ни в двенадцать лет, ни в двадцать, ни еще две луны назад. Его место было понятным и удобным — как понятны и удобны старые, разношенные сапоги. Пришло время, наконец, их сменить. Сможет ли он найти что-то, что будет впору? Сандор не обманывался — лорд Тайвин, взяв его служить в щенячестве, вылепил и выдрессировал его за эти годы под свои нужды. Лорду Тайвину нужен был Пес, — внимательный, не колеблющийся, бросающийся без единого сомнения защищать Пес, который охранял бы политическое наследие Тайвина, сначала дочь, а после и старшего внука, — и лорд Тайвин воспитал себе такого Пса. Нужен ли такой кому-то еще? Точно не Роббу Старку. Нет, хороший телохранитель никому бы не помешал, а плохого Ланнистеры не стали бы держать при себе. Но у Робба Старка есть свои люди, которые точно не поймут этого маневра. Они могут подчиниться решению своего короля, но никогда не станут доверять наемнику Ланнистеров, даже бывшему, привези он с собой хоть всех оставшихся детей Кейтлин Старк разом и просиди после этого с ними за лордским столом хоть десять лет — от него будут ждать предательства, и Сандор не мог их в этом винить. Он мог бы охранять не короля, а какого-нибудь его родственника. Политическое наследие. Например, Пташку. Даже думать в эту сторону нельзя — зачем думать о чем-то, чего никогда не случится? Робб Старк, задавая свои вопросы о ней, смотрел на него с таким лицом, что сразу становилось понятно — Пташку он больше не увидит. Уедет она в свой Винтерфелл с концами и все на этом. Вряд ли она и сама захотела бы приходить. Она и не придет. Временами его это злило, временами вызывало странную пустоту, но мысль о том, что она не придет, прочно засела в голове, и вытащить ее оттуда не было никакой возможности. Зачем бы ей приходить? Сандор фыркнул сам на себя. Как будто ее игры в лесу могли что-то по-настоящему для нее значить. Как будто она не сделала вид, что ничего не было, едва переступив порог Риверрана — зачем бы Пташке огорчать свою благочестивую мать и своего гордого брата историей о том, как она игралась с Псом? Единственное хорошее, — мрачно думал он, глядя в потолок, — во всем этом то, что он все-таки не обманулся. Знал же, что так будет — знал, но все равно не осадил Пташку ни в первый раз, ни после. Хорошо, что ничего непоправимого не произошло — так Робб Старк сможет зажмуриться, сделать вид, что его сестра очутилась в Риверране сама по себе, без сопутствующих обстоятельств, и все будут целее. Безупречное, — думал он, — рассуждение, как наверняка сказал бы проклятый Тирион. Что ж тогда так погано-то. В ее седельной сумке лежал аккуратно свернутый плащ — он занимал почти весь объем сумки. Сандор бездумно расправил его в руках. Пальцы помнили грубую шерсть, и ему показалось, что от носки и складывания когда-то белая плотная ткань стала мягче. Один край подпален, темный и крошащийся, тут и там — давно почерневшие пятна крови. Плащ шился на него — Пташка могла дважды завернуться в белую шерсть целиком и даже кончика носа не торчало бы. И заворачивалась. Сандор смотрел на плащ, как на доску для игры в кайвассу, бесконечно сложную и частенько неразрешимую загадку. Нет, он прекрасно помнил, как сорвал этот плащ, чтобы накинуть на нее, когда Джофф приказал стащить с нее платье, — и особенно лицо Мизинца, который чуть не удавился со скупости, едва получил счет за ремонт плаща, и долго сокрушался, что некоторые гвардейцы совершенно не ценят знаки своего отличия и деньги из королевской казны, — но зачем ей было так упорно хранить вещь, которая только напоминает ей об унижениях от Джоффри? Сандор вскинул голову, когда услышал звон ключей. Звона ключей быть не должно — ужин уже прошел. Где-то теперь, сразу после заката, должен был смениться караул, он слышал, как уходили предыдущие стражники. Он быстро запихал свой белый плащ под покрывало куда-то в область подушки и остался сидеть на кровати — кто бы там ни пришел. В узкий темный проем проскользнула Пташка, — одна, бледная, как тень, с совершенно дикими глазами, — и тут же прислонилась спиной к двери. Какое-то время они просто таращились друг на друга в немом изумлении. Лицо ее, белое, перепуганное лицо — как у привидения, как в тот день перед эшафотом. Сандор надеялся никогда больше не видеть ее лицо таким, но даже в Риверране, куда она так хотела, даже под крылом у брата и матери, куда она так стремилась, все равно что-то сумело ее напугать настолько же сильно, как пугал Джоффри — и Сандору это совершенно не понравилось. — Что, Пташка, — голос после длительного молчания отвратительно хрипел, — дверь перепутала? В груди начинал расползаться неприятный холодок. — Нет, — едва слышно ответила она, отходя, наконец, от двери. Подошла к стулу. Села на него, расправила юбки. В каждом ее движении, коротком, дрожащем, читалось чистое отчаяние загнанного в угол зверька. Его охватило холодное, острое чувство неправильности — как будто он совершил какую-то огромную, непоправимую ошибку, которая уже разрушила все, пока он дрых и думал, решив, что уж теперь-то с ней точно ничего не случится, и только сейчас он начинал замечать это необратимое разрушение. Но она пришла. Все-таки пришла. — Что случилось? — Пташка мелко вздрогнула, подняла на него глаза и тут же опустила взгляд обратно на свои колени, — что тебе сказали брат с матерью? — Ничего, — совершенно неестественным, стеклянно-звонким голосом отозвалась она, не поднимая взгляда, — то есть, — она замолкла, кусая губы, — они много чего сказали, но… — Не говори, что привозить тебя сюда было ошибкой. Он даже не ругался про себя — просто слушал эту звенящую, стеклянную тишину, глядя, как она глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, нервно передернула плечами, помяла юбку на своих коленях. — Нет, ни в коем случае не было, — уже спокойнее и тише ответила она, — по правде говоря, это единственное место, куда мне вообще стоило приезжать. — Рассказывай по порядку. С начала. — Они выслушали меня, — Пташка снова передернула плечами и раздраженно поморщилась, и Сандор почти залюбовался ее лицом, настолько это мимолетное раздражение было лучше, чем ее испуг, — но, конечно, не слишком-то и поверили. Направили к мейстеру, чтобы проверить, — в слабом свете с улицы было заметно, как отчаянно она раскраснелась, — все проверить! — Сандор откинулся затылком на стену и издал сдавленный смешок от облегчения, — что в этом смешного, это унизительно! — Согласен, — протянул он, привычно дразня ее, — наверняка унизительно для благородной леди, что ее брат-король хочет убедиться, не выеб ли ее страшный Пес где-нибудь под кустом. Само это предположение его искренне развеселило. Захотелось даже подойти к Роббу Старку, кудрявому рыжему пареньку из тренировочного двора Винтерфелла, который сжимал турнирный затупленный меч до побелевших костяшек и скалился, как волк на знамени его отца, подойти и спросить — серьезно? Оба они месяц спали под открытым небом, рискуя почками и головами, пробирались глухими лесами, она всю дорогу была напугана до полуобморока, она десять дней спала в седле — насколько тупым животным считал его король Севера, чтобы предполагать, что его сестру ему вернули не только опозоренной, но и обесчещенной? Бывший королевский Пес хорошо усвоил, что ему положено, а что — нет. И все равно умудрился стащить немного того, чего никак не мог иметь. Он уже не знал, винить себя за это или нет. Неужели только в этом проблема? — Ты, — Пташка задохнулась от возмущения, сжала кулачки, подняв, наконец, голову — но ее прервал выразительный стук латной перчаткой в дверь. — Леди Санса, — мужской голос был Сандору незнаком, и беспокойство в нем было настолько легким, что почти не улавливалось, — вам нужна моя помощь? Пташка быстро оглянулась на дверь, мигом растеряв весь свой боевой дух — она будто и забыла, что пришла не одна, и что спутник ее мог слышать, о чем они говорят. — Нет, сир Бринден, — ответила она со спокойствием, которого явно не ощущала, — все в порядке. — Славно, — отозвался рыцарь за дверью, Сандор мог расслышать легкое позвякивание, будто сир Бринден постукивал латной перчаткой себя по доспехам, — если что — выпрыгивайте, дверь я не запирал. Пташка только обессиленно кивнула, не отводя теперь взгляда от Сандора. Снова несчастные, затравленные глаза. Сандор покосился на дверь — там даже было небольшое оконце, явно выпиленное в двери сильно позже, забранное железными прутьями. Если этот сир достаточно высок, то он может позволить себе не только слушать их, но и смотреть. — Черная Рыба, стало быть. Провались он, — процедил Сандор едва слышно, приметив краем глаза, что Пташка поднялась со своего стула, подошла почти вплотную. Если так сидеть, — со смешанным чувством думал он, подобрав длинные ноги поближе, — на этой кровати высотой с лежанку, то она аж на полголовы выше. Пташка высокая для леди, еще в Винтерфелле он, увидев ее, первым делом подумал — высокая, выше старшего брата. Вспоминать об этом было даже странно. — В седьмое Пекло? — совсем тихо, будто даже смеющимся, — во всяком случае, подрагивающим, как от смешка, — тоном продолжила Пташка, и Сандор тяжело вздохнул. Тяжелее, чем рассчитывал — наверное, даже Черная Рыба за дверью услышал. Холодные пальцы едва коснулись правого виска, на котором снова, как луну назад, налилась тупой болью гематома, скулы, легли на щеку. Надо было побриться после ужина, — с тенью раздражения на самого себя заметил он, — еще прошлым утром принесли и таз, и мыло. Провалялся, как колода, полдня, все себя, несчастного, жалел. Какие у нее холодные руки — не нашлось, что ли, во всем проклятом замке одного очага. — Оцарапаешься. Твоя леди-мать задушит меня шарфом, если услышит, чего ты от меня набралась. — Моя леди-мать об этом не узнает, — все тем же стеклянным голосом отозвалась Пташка. Сандор никак не мог поднять взгляд от вышивки на исключительно приличном, под самое белое горло круглом вороте. Мелкие серебристые рыбки, изгибаясь, выпрыгивали из кучерявых волн. Второй щеки тоже коснулись холодные пальцы, и Сандор покорно поднял голову, открыл глаза, встречая прямой взгляд — внимательный, ищущий что-то в его лице, затравленный и усталый. Чего ты хочешь, — думал он и боролся с желанием поднять руку и с силой надавить пальцами куда-то чуть выше своего солнечного сплетения, где начало ворочаться что-то, чему не было названия, распихивая весь обычный человеческий ливер в стороны, оставляя слишком мало места, чтобы легкие могли расправиться нормально, вжимая сердце в ребра. Чего ты хочешь, Санса, зачем ты пришла, я теперь ничего не могу сделать. Даже в Королевской гавани он что-то мог, мало, но мог. Ты не могла на меня смотреть, — думал он, а прозрачные синие глаза, внимательные, как никогда, искали и искали что-то, — что тебе нужно, зачем ты пришла, зачем вообще кому-то может быть нужен цепной Пес, сорвавшийся со своей цепи, лишенный единственной вещи, которая определяла его действия и его ценность — своих хозяев? Санса склонилась, наверняка в неудобной позе, и целовала его поспешно, резко, с какой-то отчаянной торопливостью — будто ждала, что вот-вот сюда ворвется отряд разъяренных рыцарей, то и дело промахивалась, легонько касаясь обожженного угла его губ — снова всю левую сторону лица свело, стянуло, дергало мелким тиком. И он отвечал, осторожней, чем хотелось бы, и мягче, чем он мог сам от себя ожидать. Снова, — билось короткое слово у него в голове, — снова. Пускай. Что-то несдержанное и злое, подозрительное, всегда сидевшее в его горле, — с тех пор, как Григор и ложь их отца пошатнули его желание видеть в мире что-то достойное, с тех пор, как смерть Деборы отбила любую возможность найти справедливость, с тех пор, как жизнь наемником Ланнистеров стерла остатки что достойности мира, что справедливости, — этот дикий зверь, давно сросшийся с ним, заткнулся. Он не исчез, драл горло, он очень хотел ткнуть во что-нибудь, что показало бы, что Санса все еще ведет нечестную игру, но Сандор не мог и не хотел его слушать. Коротко мазнув горячими губами по его лбу, она переложила ладони ему на затылок, и Сандор уткнулся лицом в шершавую вышивку, которую успел изучить до мельчайших деталей. Хорошая, — думал он, жмурясь, и от этого слова снова болезненно стянуло горло. Настоящая леди, ласковое создание, она всегда быстро успокаивалась, если ее касались, она стремилась к рукам с тем безоблачным доверием, которое встречалось только у людей, никогда не видевших ничего плохого от других, и совсем юных зверей, еще не осознавших, что любой человек им враг. Нельзя. Фантомный ошейник почти передавил гортань, пережал артерию на шее, и теперь пульс грохотал в висках, отдаваясь нытьем в синяке. Он все-таки поднял голову, упершись подбородком в ткань платья, и руку — провел пальцами по мокрой щеке, почти не касаясь. — Что случилось? Санса мучительно скривила губы, снова холодными подушечками пальцев пробежалась по его лицу, — скула, бровь, горбинка на носу, — Сандор поморщился от щекотки. Она смотрела даже слишком внимательно на движение собственных пальцев, будто пыталась убедиться, что он еще здесь. В ней будто не осталось ничего, кроме этого отчаянного страха. Этот страх был чем-то ему знаком, но Сандор не мог понять, чем — и его совершенно путало то, как Санса, которая все-таки пришла, пришла не в своей фарфоровой броне сказать свое холодное спасибо, пришла не сказать, что дальше ее проводят люди ее брата — она пришла так, будто больше ей было не к кому идти. Сандор почти собрался спросить, что она вообще делает, что происходит, если все, что случилось — несчастный осмотр у мейстера? Он не спорил с тем, что это неприятно, наверняка, но стала бы Санса из-за этого смотреть настолько убито, будто разом лишилась всего? — Винтерфелла больше нет, — едва слышно сказала Санса, глядя на него с таким отчаянным вниманием, будто он знал, как это исправить, — Теон захватил его вместе с Железными людьми и убил Брана и Рикона. Сандор замер, пытаясь осознать это. Значит, — мелькнула идиотская мысль, — мальчишка-калека все-таки умер. Какая ироничная судьба — пережить падение с башни, остаться неходячим, но пережить, чтобы умереть от руки воспитанника своего отца, который все это время, видимо, считал, что он все-таки заложник. Ай, Молодой Волк, — успел еще подумать он, — блестяще выигрывать сражения в Речных землях, и так прощелкать собственный дом? Стратег. — У меня больше нет дома, — шепнула Санса, вздрогнув всем телом, и Сандор мгновенно вымел из головы все эти мысли. В этот раз слез не было — она только мелко дрожала, зажмурившись, и никак не могла вдохнуть. Сандор застопорился на пару мгновений, лихорадочно соображая, что ему сделать — подняться? Усадить ее обратно на стул? Невыносимое, тянущее жилы ощущение собственной беспомощности впилось в солнечное сплетение. Конечно, этот страх был ему знаком — это страх человека, у которого был дом, а потом его не стало. — Держи, — он быстро вытянул из-под покрывала плащ, чертыхаясь про себя, что не нашлось ничего лучше драной тряпки, и накинул ей на плечи, крепко сжав одной рукой полы у нее под горлом. Этот страх был абсолютно естественен для него самого, за годы он просто стерся, превратился в мутную, раздражающую тоску. Он не мог считать домом место, где не было ничего, кроме Григора. Иногда Сандор думал, что у него не было ни единого шанса избежать потери дома — его дом будто с самого начала нес в себе какой-то изъян, червоточину, которая его и уничтожила в конце концов, свела все к Григору. Этот страх не имел никакого права душить Сансу — Сансу Старк, родители которой любили друг друга и своих детей, дом которой жил несколько тысячелетий, брат которой развязал хренову войну, чтобы отомстить за смерть отца. В их доме не могло быть той же червоточины — их дом развалили снаружи. Сандору иррационально казалось, что если только что накинутый белый плащ распахнется, если он ослабит хватку на белой ткани — дрожащее хрупкое тело перед ним рассыплется грудой тонких птичьих костей. Тогда никакие силы в мире не помогут ей снова собраться воедино, как никакие силы в мире больше не вернут ей ее дом. Даже если Робб Старк пошлет в Пекло Ланнистеров, что будет большой глупостью с его стороны, и бросится отбивать Винтерфелл — это не вернет ей ни отца, ни ее младшую сестру, ни братьев. Сандор тоже мог формально вернуться в Хаундхолл — домом это ту груду камней не делало. Она и правда могла целиком завернуться в этот плащ — дрожащий серый кулек на кровати, к которому он развернулся лицом, сгребая ее обеими руками. Тихое, поверхностное дыхание — неровно, рывками двигались тонкие ребра под его ладонью, и Сандор не мог придумать чего-то лучше, чем просто не разжимать руки. Сансу всегда успокаивала близость другого человека, и он видел, что когда ей плохо — она заворачивается в этот плащ. Серый дрожащий кулек из его старого гвардейского плаща казался таким маленьким и хрупким, что от этого больно сжималось в груди — когда она несколько дней назад стояла, гордо расправив плечи, в полный рост, она все еще была тонкой, но целой. — Мне некуда идти, — тихо сказала Санса, и он осторожно сжал острые плечи под плотной шерстяной тканью, — мне страшно, — добавила она, и Сандор уткнулся лицом в теперь снова мягкие рыжие волосы, — мне кажется, что если бы, — Санса снова вздрогнула всем телом, сжимаясь в еще более маленький комочек, — если бы не моя помолвка с Джоффри… Я знаю, — мрачно думал он, кривя обожженный рот, — знаю, что ты думаешь и в чем себя винишь. — Не думай, что ты во всем виновата, — буркнул Сандор ей в волосы и тяжело вздохнул, — хотя ты все равно будешь, всегда так бывает. Но это неправда. — Я, — Санса передернула плечами, попыталась было выпрямиться, но снова бессильно обмякла, упершись лбом ему в шею, и от этого простого прикосновения побежали от самого уха по плечу и груди вниз колкие мурашки, — я, когда шла сюда, хотела не, — она снова странно, некомфортно двинулась, — жаловаться, и я… — Жаловаться? — он легонько тряхнул ее за плечи, и мягкая, тряпичная податливость, с которой она сдвинулась, показалась Сандору почти пугающей, будто в ее теле не осталось костей, — хочешь еще одну историю, которую я никому не рассказывал? — Санса не успела ответить, и он заговорил ей в волосы, теперь пахнущие не костром, а чистой водой и каким-то щекочущим цветочным мылом, — помнишь, я говорил тебе про свою сестру? — Дебора, — тихо ответила она, — ее убил Григор. Сандор тихо усмехнулся ей в висок. — Если происходит какое-то траханое дерьмо, мой сучий брат всегда оказывается рядом. Мне еще тогда было интересно — как он успевал творить столько дряни, если всякий раз, когда он приезжал, он просто сидел в темноте в своих покоях? Говорить вдруг стало очень легко. Эти слова слишком долго гнили где-то в горле, чтобы встать комом — тот ком успел уже растечься или ядом, или лекарством, он так и не понял разницы. — Но нет, Пташечка, это не совсем правда. Она повесилась. Санса высунула руки из-под плаща, чтобы обхватить его поперек груди, и Сандор встрепал ей волосы. — Я очень долго торговался с ее призраком. Если бы я увязался за ней — она бы не стала этого делать, если бы влезал всякий раз, когда Григор пытался с ней заговорить, если бы вместо нее ходил к мейстеру за маковым молоком для него, если бы я был старший, а не она, если бы то, если бы это, — он лениво перебирал мягкие рыжие волосы, уже совершенно не различая каких-то отдельных чувств, раздиравших его в разные стороны, — я до сих пор временами об этом думаю, это не прекратится никогда. Но ты, Санса, еще жива, и научишься с этим жить, хотя и кажется, что это невозможно. Он вспоминал — когда он увидел сестру в комнате мейстера на столе, он еще не знал, что произошло, но подспудно чувствовал, что Дебора не потеряла сознание и не спит. Простую белую ткань, которой закрыли ее голову по самые плечи, ему поднимать запретили. Санса коротко шмыгнула носом, пальцы, холодные даже через ткань рубашки, рассеянно гладили его спину. — Мальчики не хотели умирать, — тихо возразила она, и Сандор хрипло хмыкнул. — Она тоже не хотела — она хотела, чтобы Григор никогда больше не возвращался. Но он живехонек, скотина, и это несправедливо. Как и то, что Винтерфелла больше нет, а Джоффри играется со своими арбалетами, и его мать пьет арборское золотое и трахается с оруженосцами и наемниками, превращая их в рыцарей. Мир несправедлив, но другого мира нет. Слова тяжело упали в синеватую, густую темноту. Санса не стала отворачивать лицо, или отсаживаться, обнимая себя руками, или обиженно спрашивать, почему он всегда такой злой — и Сандор позволил себе не пытаться понять, о чем она думает. Согласна она или нет, помогла ей рассказанная им история или нет — забрать слова обратно уже не выйдет, а он никогда не говорил того, что не считал правдой. Согретые им тонкие ладони бездумно прошлись вдоль его спины, по рукам от локтя вверх, обхватили шею. — Слушай мать и Робба, — добавил Сандор, и Санса недовольно шевельнулась, но замерла, когда он коротко поцеловал ее в макушку, — вас осталось трое. Не давай им новых поводов переживать — им и так достаточно. Санса шмыгнула носом. — Ты не хочешь остаться здесь? — неуверенно спросила она и тут же зачастила, поправляя себя, — я имею в виду, я не знаю, почему Робб не разрешил тебе ходить спокойно по лагерю, но… — Потому что он не дурак, Пташка, — Сандор тяжело вздохнул и слегка дернулся от щекотки, когда тонкие теплые пальцы прошлись по загривку, — ты же не думала, что стоит мне вернуть тебя им, и они сразу проникнутся уважением и доверием к ланнистерской шавке? Не буду я присоединяться к твоему брату, потому что не смогу. Его люди мне не доверяют и за мной не пойдут, а один я много ему не навоюю, так что, в целом, нахер-то я ему и не нужен. Ты уже выклевала ему мозг достаточно, чтобы он наступил себе на гордость, пришел сюда и предложил мне замок, который еще не освободился от предыдущих владельцев, и титул, который никто и никогда не воспримет всерьез. Достаточно, Пташка, — он обхватил ладонью ее затылок, — сам факт того, что я еще здесь и жив, вредит и тебе, и делу твоего брата. — Неправда, — тихо шепнула она. — Считаете, что я лгу, миледи? — низким, притворно-опасным тоном прохрипел Сандор, поднимая голову, — это серьезное обвинение, придется его обосновать. Санса тоже выпрямилась, внимательно глядя ему в глаза с непривычной, холодной строгостью. Голову ему вело, как будто пил весь вечер, сводило мелкие мимические мышцы, давным-давно поврежденные огнем, но от этого взгляда резко стало жарче в нетопленой комнате — и трезвее, и захотелось встряхнуться, будто на него вывернули ушат ледяной воды. Теплые пальцы обхватили снова его лицо, и Сандор тихо выдохнул носом, зажмурился, подаваясь головой вперед, в мягкие ладони, чтобы они касались дальше, не исчезали. Совсем распустился. Не дожил бы он до конца этой луны, попадись ему такая Пташка еще лет семь назад — немедленно и неотвратимо и сам бы помер, и ее за собой на дно утащил, одна ночь — а потом хоть в Пекло. Нельзя. Вот единственная область, в которой слово Мизинца стоило хоть ломаный медяк — бордели. Псина ты безмозглая, Сандор Клиган, — почти весело думал он, — стоило слушать, пока советовали, и гулять, пока можешь. А теперь и сорок тысяч золотых драконов, запасливо припрятанных в Железном банке, Григору в наследство перепадут — интересно, обрадуется ли он? может ли он вообще еще хоть чему-то радоваться, — и женскую спину ты когда не в платье видел, как из Винтерфелла вернулся, и еще Нед Старк, покойничек, говорят, где-то в тех же переулках по тем же борделям лазил? — Ты ненавидишь сам себя, — плоским, раздраженным тоном сказала Санса, аккуратно держа в тонких теплых ладонях его лицо, — больше и глубже, чем кто-либо когда угодно мог бы тебя ненавидеть. Сандор безразлично пожал плечами, не задумавшись над ее словами даже на мгновение. — Если ты так убежден, что здесь тебе не найдется места… — Да я, если ты помнишь, только из петли вылез и думал, что тут будет вторая. — Видимо, не до конца вылез, раз считал, что Робб будет настолько безрассуден и неблагодарен, — отрезала Санса, теплые пальцы слегка дрогнули, когда он повернул голову, целуя легкую ладонь, — так вот, раз ты отказался от всего — что ты станешь делать? Сандор выждал пару мгновений, не поднимая головы, не открывая глаз — молча наслаждаясь тем, как легкие пальцы второй ее руки потирают кожу у здорового виска, зачесывая волосы за ухо. Сейчас, — подумал он, — снова прилетит по роже. На этот раз он был готов, но останавливать ее не собирался — заслужил. — Уеду, — почти беззвучно шепнул Сандор ей в ладонь, чувствуя, как тут же исчезло прикосновение к виску и к лицу, когда она отняла руки. Удара не было — Санса обеими руками вцепилась в полы его белого плаща, разом став меньше, хрупче. Она смотрела в свои колени, и вот-вот, казалось, готова была накинуть плащ и на голову, прячась в него целиком. — К Григору, — тихо предположила она, и Сандор хрипло рассмеялся. — Пташка знает меня лучше, чем я сам себя знаю, — он не сдержался, все-таки протянул снова руку, приглаживая мягкие рыжие волосы, — да, к Григору. Есть у него передо мной должок, тебе не кажется? Даже два. Я думал дождаться, пока ты не уедешь отсюда, — он сделал паузу, но все-таки договорил, не отнимая ладони от ее затылка, — но теперь… Не пересчитали вы с братом еще штабеля женихов? — он попытался поддразниванием скрыть то, как царапнула горло сама мысль об этом, и Санса, кажется, поняла — фыркнула, схватилась теплыми пальцами за его ладонь, подняла голову. В прозрачном лунном свете Сандор заметил на ее лице язвительную, змеиную улыбку. — Леди Сибилла Вестерлинг, в девичестве Спайсер, — начала едким голосом Санса, нарочито медленно пододвигаясь ближе к нему, уперлась неожиданно костлявой ладонью в бедро, нагло усаживаясь растерявшемуся от такого напора Сандору на колени, — спросила меня вчера, не собираюсь ли я продолжить путь с мужем. Я не удивлюсь, — задумчиво, с расстановкой проговорила она, — если весь Риверран, весь Север, да, в общем-то, все Семь королевств знают, что я уже замужем. Санса смотрела на него с видом победительницы, упираясь ладонями в его предплечья, и Сандор сдался — тихо хмыкнул в ответ, толкнул ее лбом в узкое плечо. — Моя мать говорила мне, что у этой женщины слишком длинный язык. Она один раз села рядом с девицей Спайсер на турнире и вспоминала этот день до конца жизни, — Санса примостилась поудобнее, неожиданно весомая, теплая и живая, с ее острыми локтями и мягким изгибом талии, и он сдался повторно, крепко прижал ее к себе обеими руками, не подпуская даже близко мысль о том, что она вот-вот исчезнет, уйдет, и нужно будет ее отпустить. Легкие ладони снова обхватили лицо, и Сандор недовольно поднял голову — его удивляло ее внезапно появившееся желание постоянно смотреть на него. Синие, прозрачные, в неверном свете луны из окна ее глаза казались темными и бесконечно глубокими. Одна щека покраснела у губ — оцарапалась-таки. В Пекло бы провалился этот проклятый фантомный ошейник, за который больше некому было дергать, который он воображал себе с пятнадцати лет, с тех пор, как Серсея подарила ему прозвище. Пусть бы призрак лорда Тайвина его вовсе удавил этим воображаемым ошейником, но Санса короткими глоточками втягивала воздух каждый раз, когда быстрые, нервные поцелуи касались ее приоткрытых губ, мягких, пахнущих теперь чем-то цветочным щек, даже кончика носа. Она растерянно вертела головой, пытаясь поймать его движения, снова нервически задергался обожженный уголок, когда все-таки поймала, утянув в долгий и спокойный до саднящей боли в горле поцелуй. — Ты не хочешь уезжать, — уверенно сказала она, снова глядя на него блестящими синими глазами. — Не хочу, — согласился с ней Сандор. Если бы она сказала, что он теперь хочет до конца жизни не прикасаться к мечу, а строить вместо этого септы — он бы тоже согласился, — но еще я не хочу видеть, как тебя продают замуж. — А до этого — останешься? — Санса нервно облизнула губы. Он снова хрипло рассмеялся. — Жестокая Пташка. Никак не хочешь отпускать Пса с поводка, а? — Хотя бы не слишком торопись, — Санса нервно сжала губы, нахмурилась, — дай мне время, я что-нибудь придумаю. За дверью деликатно звякнула сталь о сталь, когда сир Бринден как-то неловко двинулся. — Слушай брата, — устало повторил еще раз Сандор, — он и так ведет войну, а тут еще ты с замужествами и драмами. Давай, Пташка, — снова что-то пережало гортань, и он снова крепко прижал ее к себе, Санса тихонько пискнула от удивления, — не придумывай новые способы нескучно убиться, пока я ничем не могу тебе помешать, — она возмущенно засопела, и Сандор ее выпустил, как она была, в слишком огромном, сером в темноте плаще, — лети, не заставляй Черную Рыбу нервничать.